Cinderella is dead // Золушка мертва

      Среди толпы воцаряется тишина, и когда он поворачивается в мою сторону, я быстро опускаю голову и смотрю в землю.       — Вы не уважаете законы, которые были установлены для вас? — спрашивает король. Он явно не ждет честного ответа, но кто-то в толпе откликается.       — Уважаем! — Какая-то женщина проталкивается вперед и низко кланяется королю. — Ваше величество. — Когда она встает, я вижу, как король улыбается так, что это застает меня врасплох. Кажется, он рад ее видеть.       — Леди Холлинз. — Он берет ее руку в свою и целует.       — Мы благодарны вам за вашу доброту, — говорит женщина. — Мы возмущены тем, что кто-то из нас так открыто бросил вам вызов. Мы этого не допустим.       Я не знаю, почему ей понадобилось показывать это при всех, но она из кожи вон лезет, чтобы поклясться ему в верности, и король это понимает. Когда я наблюдаю за ней, становится ясно, что она полностью верит в то, что говорит.       — Наши традиции священны, — произносит король. Легким движением руки он отпускает леди Холлинз, и она занимает место в толпе. — У нас великий путь, — продолжает он. — Прекрасный Принц спас Мерсайль от разрушения, спас вашу любимую Золушку от бессмысленного существования, и мы чтим его, продолжая следовать его примеру. Мои предшественники и я установили правила для вашего же блага, и как вы отплатите за эту доброту? Бросив мне вызов. — Его голос становится хриплым и мрачным, и из-за этого меня бросает в дрожь. — Одна из вас покинула бал без разрешения. Ее нашли и умертвили.       Констанция бросает на меня взгляд.       Лжец.       — Однако до моего сведения дошло, что один из вас, добрых людей, возможно, помог этой девушке сбежать. А этого, мои скромные подданные, просто не может быть.       Из-за его спины появляется телега. Позади женщина в изодранном платье, со связанными запястьями и капюшоном на голове. Стражники силой уводят пленницу и ставят ее на колени перед королем. Он протягивает руку и срывает капюшон, открывая заплаканное лицо швеи. Я делаю шаг, и Констанция чуть не ломает мне руку, пытаясь удержать на месте. Что происходит?       — Муж этой женщины сообщил мне, что девушка, которая ушла с бала, являлась в его лавку, чтобы воспользоваться услугами этой швеи, — сердито говорит он. — И этот мужчина, будучи прилежным и верным подданным, каковым он и является, заметил, что средств, собранных его женой, было немного. Я считаю, что она намеревалась помочь беглянке, дав ей денег на дорогу.       Швея отчаянно мотает головой.       — Это неправда! — всхлипывает она.       Ее глаза покраснели, она сильно дрожит.       — Ты называешь меня лжецом? — спрашивает король.       Женщина обреченно опускает голову.       — Нет, ваше величество. Я бы никогда этого не сделала.       Но это так. Он лжец.       — Была ли в лавке молодая девушка или нет? — спрашивает король.       — В моей лавке было много молодых девушек, ваше величество.       — В твоей лавке? — Король выглядит озадаченным. — Твой муж — владелец лавки, не так ли?       Швея кивает.       — Те, кто помогает беглянке, так же виновны, как и она сама, — рявкает король, глядя на толпу, а жители Лилля съеживаются от страха. — Как я могу показать тебе, что не стоит сопротивляться, бросать вызов? Тебе не победить.       Он подходит к маленькой девочке лет десяти-одиннадцати, стоявшей в первых рядах толпы, и берет ее за подбородок.       — Улыбнись. Ты становишься намного красивее, когда улыбаешься.       Я не вижу ее лица, но она, должно быть, покоряется, потому что он улыбается ей так, что у меня мурашки бегут по коже.       Огромный мужчина в черном капюшоне подходит и встает за спиной швеи. Он держит сверкающий топор, лезвие которого шириной с колесо повозки, и, хотя небо затянуто тучами, топор сверкает на свету.       — Смотри туда, — говорит король Манфорд девочке, указывая на швею.       Ко мне приходит воспоминание, настолько блеклое, что я едва его различаю. Моя мать и я, совсем маленькая; на площади собралась толпа. Мама стойко наблюдала, как мужчина в черном капюшоне шел сквозь людей. Ее рука скользнула вниз, чтобы прикрыть мне глаза, и вокруг нас раздались изумленные вздохи.       Это казнь.       — Нет… — Слово вылетает из меня почти беззвучно, как будто оно само понимает, что ему лучше не звучать громко.       По толпе пробегает ропот, и лицо Констанции застывает в маске ужаса и отвращения. Охранник подкатывает к швее пенек и кладет ее головой на эту самодельную разделочную доску.       Король пристально смотрит на нее.       — Скажи мне, женщина. Стоила ли твоя жизнь того, чтобы помочь какой-то глупой крестьянке избежать ее участи?       Я не могу дышать. Она не совершала того, в чем он ее обвиняет, но что же она может возразить?       — Если бы моя жизнь могла послужить какой-то цели, — начинает женщина, слегка приподнимая голову и глядя прямо на короля, — тогда пусть будет так. Я бы погибла, чтобы дать хотя бы одному человеку шанс освободиться от тебя.       В толпе раздаются вздохи. Люди переводят взгляды друг с друга, чтобы смотреть куда-то в сторону.       Лицо короля искажается отвратительной гримасой.       — Да будет так, — говорит он. Он делает движение запястьем, и человек в капюшоне поднимает топор. Он замирает вверху, по дуге, колеблется, а затем одним четким движением опускается вниз. Голова швеи катится в грязь.       Сдавленный крик вырывается из моего горла, но звук нарастает и замирает на одном дыхании. В толпе снова раздаются вздохи, звуки чьей-то тошноты, рыдания. Король садится на коня и смотрит на собравшихся людей.       — Запомните, что вы увидели. Ее жизнь была бессмысленной, и она умерла из-за собственного безрассудства. Ваши жизни — это мой дар. И я позволю вам сохранить их до тех пор, пока вы будете соблюдать правила.       Он вонзает каблуки в бока своего коня и мчится прочь, сопровождаемый стражей.       Я падаю на колени и смотрю в небо.       Это моя вина. Я пошла в лавку этой женщины за ленточками и позволила своему упрямству, своей ненависти к королевским законам встать у меня на пути, хотя цель моя была такой простой. Я только хотела помочь ей и ее сыну. Ее сын. Обратит ли теперь его отец свои тяжелые руки против мальчика, если он этого еще не сделал?       Констанция обхватывает меня рукой за талию и поднимает. Я даже земли под ногами не чувствую. Я просто смотрю на нее в безмолвном ужасе.       — Мы должны убираться отсюда прямо сейчас, — говорит она.       Вот почему никто не говорит об этом вслух. Манфорд без колебаний убьет любого просто по своей прихоти. Это мог быть любой из нас. Мы слишком заняты тем, что пытаемся выжить, чтобы беспокоиться о чем-то еще. Мы с Констанцией бросаемся к телеге, и я забираюсь внутрь.       — А ну-ка, одну чертову минуту, — рычит чей-то голос. Меня отбрасывает назад, и я тяжело приземляюсь на землю. Жгучая боль пронзает бок. Шляпа слетает, и косы на затылке распускаются.       — Я знал, что ты женщина. — Надо мной с сердитым видом стоит продавец зерна. Он хватает меня за шиворот и прижимает к стене переулка. Моя голова ударяется о кирпич, и перед глазами все расплывается.       — Ты хорошенькая штучка, не так ли? — Мужчина свистит, обдавая меня своим прогорклым дыханием. — Почему ты одета как мужчина?       Прохожие смотрят на нас, но никто не останавливается. Голова пульсирует с каждым ударом сердца.       — Уйди от меня, — говорю я. Я впиваюсь пальцами в его руки, но он не двигается с места.       — Женщинам не разрешается иметь при себе деньги. Где ты взяла эти монеты? Ты украла их, да? Разве ты не видела, что только что произошло? Надо быть полной дурой, чтобы…       Внезапно его тело напрягается. Сверкающее лезвие, прижатое к его шее, заставляет его отпустить меня. Пока Констанция прижимает его спиной к стене переулка, я надеваю шляпу, заправляя под нее свободные концы косичек. У меня кружится голова от острой боли в боку. Взгляд мужчины мечется между Констанцией и мной.       — Что за игру вы вдвоем устроили? — спрашивает он. По его шее стекает тонкая струйка крови.       — Почему ты решил, что ты можешь дотронуться до нее? — Голос Констанции становится мрачным, она чеканит слоги по отдельности. Ее рука не дрожит.       — Ты собираешься убить меня, женщина? — недоверчиво спрашивает мужчина. Он не думает, что она это сделает, но я уверена, что она на такое способна.       — Я могла бы, — шепчет она, прижимаясь губами к его уху. — И даже глазом не моргнула бы. Разрезала бы тебя, как рыбу, и позволила бы твоим кишкам вывалиться на землю. Я подозреваю, что даже собаки оставили бы твои внутренности, ты, отвратительный маленький человечек.       Когда она отстраняется, мужчина замечает в ее глазах что-то такое, что впервые заставляет его отнестись к ней серьезно.       — Ну же, — говорит он. — На самом деле ты не хочешь причинить мне боль. Такая красивая леди, как ты, не стала бы этого делать.       Уголок рта Констанции подергивается.       — То, что ты пытаешься польстить мне, когда я приставляю клинок к твоей шее, вызывает у меня желание перерезать тебе глотку и избавить мир от твоего невежества.       Я слышу звук, похожий на капающую на булыжники воду, и, опустив взгляд, вижу, что он обмочил штаны. У Констанции есть сила, подобная мечу, о которой я раньше и не подозревала. У меня дыхание перехватывает от нее.       — Пошли, — шепчу я. Я уверена, что кто-нибудь заметит нас, если мы задержимся здесь слишком надолго.       Констанция убирает нож.       — Не хотела бы запачкать свой клинок. — Она отступает назад, и мужчина делает глубокий вдох.       — Рад за вас, мисс. Думаю, когда констебль узнает об этом, он тебя повесит, но…       Констанция поднимает нож и опускает рукоятку на макушку мужчины; раздается громкий треск! — и эхо разносится по переулку. Он падает лицом на землю, бормоча что-то бессвязное. Мы забираемся в повозку и направляем лошадь к главной дороге.       — Ты думаешь, он мертв? — спрашиваю я, пытаясь понять, волнует ли это меня.       — Нет. — Констанция, похоже, сильно разочарована этим.       Я никогда не видела, чтобы кто-то так умело обращался с ножом, и если она и боялась, угрожая мужчине, то никак этого не показывала.       — Я надеюсь, что головная боль, с которой он просыпается, никогда не пройдет, — говорит она. — А кто была та женщина из толпы? Леди Холлинз?       — Я никогда ее раньше не видела, — говорю я.       — Она бы выдала любую из нас в мгновение ока, — говорит Констанция. — Такие, как она, представляют наибольшую угрозу.       Мы останавливаемся в четверти мили от западной границы города. Сторожевые башни стоят и ждут нас. Это первый раз, когда я приближаюсь к ним с намерением незаметно пробраться мимо.       — Как мы пройдем? — спрашиваю я.       Констанция достает из седельной сумки маленький глиняный сосуд в форме луковицы. Верхняя часть сужается к концу, а в отверстие вставляется кусок ткани, свернутый, как веревка.       — Нам понадобится отвлечь их, — говорит Констанция, улыбаясь так, что это могло бы показаться забавным, если бы я так не волновалась из-за того, что мне придется проходить мимо охранников.       Мы приближаемся к небольшому возвышению на тропинке. Деревья по обеим сторонам дороги образуют коридор, который ведет прямо к границе и уходит в почти непроницаемую тьму Белого леса. Два дворцовых стражника патрулируют равнину между двумя башнями. Здесь нет никакого укрытия, места, где можно спрятаться.       — Я подожгу это у основания вон той башни, — шепчет Констанция, указывая на самую дальнюю слева от нас. — Как только это сработает, мы направим телегу прямо туда.       — Как только что сработает? — Я снова смотрю на маленький глиняный сосуд.       — Бомба. — Она поднимает его и слегка встряхивает, как будто я должна знать, что это такое.       — Это ты сама сделала? — спрашиваю я.       — Конечно, — легкомысленно отвечает она. — Мама научила меня.       — Моя мама научила меня печь хлеб.       Уголок ее рта приподнимается.       — Что ж, в этом тоже есть своя польза.       — Они погонятся за нами, — говорю я, а сердце неистово колотится в груди.       — Нет, не погонятся, — говорит Констанция. — Они нас не увидят, а даже если это и произойдет, то они больше испугаются того, что там, снаружи, поэтому не последуют за нами.       — Мне от этого не легче.       — Оставайся в телеге, — говорит Констанция. — Приготовься к тому, как мы переедем границу. Фитиль будет гореть в течение пяти минут, что должно дать мне довольно времени, чтобы вернуться и найти тебя.       Я миллион раз представляла себе побег из Лилля. Я никогда и вообразить не могла, как бы мне было страшно, появись шанс совершить это на самом деле.       — Это рискованно, — говорит Констанция, заметив выражение моего лица. — Но иногда это единственный способ добиться успеха. Давай, подожги фитиль. Вперед.       Ее сдержанная бодрость угасает, и я вижу ее такой решительной и яростной, что я бы испугалась, если бы не была так вдохновлена. Она подпрыгивает и исчезает за деревьями у тропинки.       Я сжимаю поводья, изучая дорогу передо мной. Это прямой путь в Белый лес. Я оглядываюсь. Позади не остается ничего, кроме длинного списка причин, по которым мне нужно найти способ покончить с Манфордом.       Вперед.