Башня единства

      После того разговора на стройке что-то изменилось.              Не сразу. На следующем совещании они снова спорили — об освещении и шрифтах. Но в споре появилась странная лёгкость. Никто не переходил на личности. Никто не хлопал дверями.              А потом они случайно столкнулись на стройке снова. И снова. И снова.              Чонгук привык работать ночами — с тех самых пор, когда туннели стали его настоящим домом. Днём он носил маску, писал правильные тексты, улыбался коллегам. А ночью, когда город засыпал, он мог думать. Мог дышать.              Тэхен, как выяснилось, тоже почти не спал. Бессонница мучила его ещё с первых месяцев в Эрудиции. Слишком много мыслей роилось в голове, слишком много сомнений. Он говорил, что чертежи лучше всего рождаются в тишине, когда никто не дышит в затылок. Чонгук сначала удивился, потом перестал удивляться. Они были похожи больше, чем ему хотелось признавать.              В третью ночь Тэхен принёс макет будущей башни — склеенный из картона и пластика, с крошечными светодиодами вместо окон на верхних этажах. Чонгук притащил термос с кофе и пачку печенья.              — Ты что, решил устроить пикник? — спросил Тэхен, глядя на печенье.              — Работа требует жертв, — серьёзно ответил Чонгук. — В том числе и желудочных.              Они сидели в бытовке на стройке — тесной, пропахшей цементом и машинным маслом. На столе горела настольная лампа, освещая макет. Снаружи шумел ветер.              — Давай сюда, — Тэхен взял термос и налил кофе в две алюминиевые кружки. — Только без сахара. Я не люблю сладкое.              — Конечно, не любишь, — усмехнулся Чонгук. — Ты вообще что-нибудь любишь?              Тэхен замер с кружкой у губ.              — Не знаю, — сказал он после паузы. — Может быть, когда-нибудь узнаю.              Чонгук не стал уточнять.              Они работали почти до утра. Спорили о расположении лифтовых шахт — Тэхен хотел симметрично, Чонгук предлагал асимметрию «чтобы было интереснее». Спорили о цвете подсветки фасада — холодный синий против тёплого жёлтого. Ничья так и не была достигнута, но оба не злились.              — Ты невыносим, — сказал Тэхен под утро, складывая чертежи.              — Взаимно, — ответил Чонгук, пряча остатки печенья.              Они разошлись с первыми лучами солнца, и Чонгук поймал себя на мысли, что уже ждёт следующей ночи.       

***

             Это случилось на пятую ночь.              Они уже почти закончили макет. Оставалось приклеить крошечные фигурки людей у подножия и деревья вдоль подъездной аллеи — мелочь, которую можно было отложить. Чонгук сидел с тюбиком клея в руке, разглядывая одну из секций, и вдруг почувствовал, как веки тяжелеют. Он пытался бороться, но тело вспомнило, что последние два дня он спал по три часа.              — ...Чон?              Голос Тэхена доносился будто из-под воды. Чонгук хотел ответить, но вместо этого его голова опустилась на стол, прямо рядом с макетом.              Он отключился.       

***

             Тэхен поднял глаза от чертежа и увидел, что Чонгук спит. Нелепый, с щекой, прижатой к картонной башне, и тюбиком клея в разжатой руке.              «Вылитый ребенок», подумал Тэхен.              Он аккуратно вытащил клей из пальцев младшего, взял свою синюю куртку, висевшую на спинке стула, и накинул Чонгуку на плечи. Ткань была мягкой. Тёплой. Слегка пахла хвоей — откуда-то из кондиционера, который использовали в Эрудиции.              Тэхен вернулся к чертежам, стараясь не шуметь.       

***

             Чонгук проснулся через час. Сначала он не понял, где находится. Свет лампы слепил, во рту пересохло. Он пошевелился — и почувствовал, что на плечах что-то лежит.              Синяя куртка Тэхена.              Чонгук медленно сел, вдыхая запах — хвоя, кофе, и ещё что-то, что он не мог определить. Что-то своё. Тэхен сидел напротив, делал пометки в углу чертежа. Не смотрел на него.              — Спишь на работе — вычитают из зарплаты, — сказал Тэхен, не поднимая глаз.              — У меня нет зарплаты, — ответил Чонгук хрипло. — Я писатель, я на вдохновении.              — Ну, вдохновляйся дальше.              Чонгук скинул куртку — и замер.              Потом медленно накинул обратно.              Тэхен поднял бровь, глядя на него.              — Спасибо, — сказал Чонгук просто. — Так теплее.              — Носи, — Тэхен снова уткнулся в чертёж. — Ты мне ещё живой нужен. Кто спорить будет?              Чонгук улыбнулся — впервые по-настоящему за долгое время — и не снимал куртку до самого утра.       

***

             Ночь, седьмая по счёту, стала особенной.              Они закончили макет — башня возвышалась на столе, подсвеченная гирляндой мелких лампочек. Чонгук настоял на тёплом жёлтом, Тэхен нехотя согласился. Результат превзошёл ожидания.              — Неплохо, — сказал Тэхен, разглядывая макет со всех сторон. — Для первого раза.              — Скромничаешь.              Они пили кофе. За окнами шумел ветер. Где-то далеко слышался гул поезда — ночной состав, идущий вдоль границы фракций.              Тэхен вдруг замолчал, уставившись в кружку.              — Я скучаю, — сказал он тихо.              — По чему?              — По запаху. По запаху кожи и металла. Из Ямы. Знаешь, там всегда пахло... по-особенному. Сыростью, оружейной смазкой, дымом. Даже потом. Я ненавидел этот запах, когда был маленьким. А теперь... теперь я ловлю себя на том, что ищу его в своей комнате. В лабораториях. В стиральных порошках. Его нигде нет.              Он поднял глаза на Чонгука.              — Глупо, да?              Чонгук не ответил. Он медленно стянул перчатку с правой руки — сначала с пальцев, потом с кисти. Татуировки блеснули в тусклом свете.              Он протянул перчатку Тэхену.              — Понюхай, — сказал он просто. — Она ещё хранит запах туннелей.              Тэхен взял перчатку. Поднёс к лицу. Вдохнул.              Кожа. Металл. Пыль. Старый, знакомый, такой родной запах — из детства, из туннелей, из времени, когда он ещё был бесстрашным, когда его мир был простым и понятным.              Тэхен закрыл глаза.              — Чёрт, — выдохнул он.              И засмеялся.              Это был первый раз за годы. Смех вырвался неожиданно — громкий, искренний, почти истеричный. Он смеялся в перчатку Чонгука, вдыхая запах прошлого, и не мог остановиться. Писатель смотрел на него с удивлением, а потом тоже начал смеяться — сначала тихо, сдержанно, но дальше всё громче, пока они сидели на полу бытовки — два взрослых парня, которые смеялись как мальчишки, уронив остатки кофе на чертежи.              — Ты идиот, — выговорил Тэхен, вытирая глаза.              — Сам идиот, — ответил Чон, отбирая перчатку. Он надел её обратно, но теперь она пахла немного иначе — хвоей и кофе.              Ким всё ещё улыбался, и Чонгук поймал себя на мысли, что хочет видеть эту улыбку снова.       

***

             На десятую ночь проливной дождь застал их на недостроенной крыше башни. Они поднялись туда, чтобы проверить крепления для будущих прожекторов — Тэхен настоял, Чонгук пошёл за компанию. Или не за компанию. Он уже перестал анализировать, почему делает то, что делает рядом с Тэхеном.              Дождь начался внезапно — стена воды, обрушившаяся с неба. Они не успели спуститься. Стояли под крошечным козырьком у самого края, прижавшись друг к другу.              Вода заливала всё вокруг. Волосы Чонгука прилипли ко лбу, костюм промок насквозь. Тэхен выглядел не лучше — синяя рубашка облепила плечи, галстук съехал набок. Пластырь на указательном пальце отмок и начал отклеиваться, обнажая край татуировки.              — Твои чертежи! — крикнул Чонгук сквозь шум.              — В бытовке! — крикнул в ответ Тэхен. — Я их там оставил!              — Умно!              — Не умно, а предусмотрительно!              Они смотрели на дождь. Вода собиралась в лужи на бетоне, отражая огни города где-то внизу. Башня казалась живой — металлические фермы гудели под ударами капель, ветер раскачивал ещё не закреплённые перила.              Чонгук вдруг повернулся к Тэхену.              — Я всё ещё злюсь на тебя, — сказал он. Голос звучал глухо, почти неразборчиво. — За то, что ушел. За то, что оставил меня одного.              Тэхен не отвел взгляд.              — А я на тебя, — сказал он так же тихо. — За то, что не ушел со мной.              Они смотрели друг на друга под проливным дождём, и в этом взгляде не было злости. Не было ненависти. Не было соперничества. Было что-то другое. То, чему они оба не давали названия годами.              Чонгук решился первым.              Он схватил Тэхена за воротник синего костюма — промокшего, холодного, такого чужого и такого родного — и притянул к себе.              Поцелуй был солёным — от дождя, от слёз, от долгих лет молчания.              Тэхен не отстранился. Его рука легла на затылок Чонгука, пальцы запутались в мокрых волосах. Пластырь с указательного пальца совсем отклеился и улетел в темноту, обнажив маленькую татуировку Бесстрашия — она блеснула под дождём и снова скрылась.              Башня гудела под дождём, город спал внизу, и ни одной живой души не было рядом.              Только они двое.       

***

             Дождь стих через полчаса.              Они сидели на бетонном полу под козырьком, мокрые, продрогшие, но не двигались. Плечо к плечу. Рука на руке. Тэхен приклеил новый пластырь — криво, но надёжно.              — Что теперь? — спросил Чонгук.              — Не знаю, — честно ответил Тэхен. — Но, кажется, это уже неважно.              Чонгук посмотрел на их переплетённые пальцы — свои, в перчатках, и его, с пластырем, скрывающим татуировку.              — Раньше я ненавидел тебя за то, что ты ушёл, — сказал он. — А теперь понимаю, что ненавидел не тебя. Я ненавидел себя за то, что остался.              — Я тоже, — сказал Тэхен. — Всё это время я думал, что бегу от себя. А бежал к тебе. Просто не знал дороги.              Чонгук повернул голову и поцеловал его в висок — нежно, почти неслышно.              — Нашёл теперь?              Тэхен усмехнулся.              — Кажется, да.              Они просидели так до рассвета, глядя, как солнце поднимается над мокрым городом, освещая недостроенную башню и двоих мальчишек, которые наконец перестали притворяться.