Скрытое под маской

Кабина лифта бесшумно уносила его прочь от идеально выстроенной, преданной ему системы и людей, которым суть этого механизма понять не дано, — всё дальше и дальше, на самый верх, прямо к отведённому Ведущему пристанищу. Шёл пятый день Корейских летних Игр, и если раньше он равнодушно доводил их до конца, то сейчас отсчитывал каждую секунду до долгожданного завершения. Долгая подготовка к соревнованиям заставляла Распорядителя проводить на работе большую часть времени. Возвращаться приходилось глубокой ночью, в одиночестве съедать остывший ужин и ложиться спать под тихие сопения, а порой и не очень тихий храп кого-то, кто слишком много курил. В те дни он их почти не видел. Но теперь, когда оставшихся игроков можно было пересчитать по пальцам, а раззадоренные устроенным для них шоу толстосумы разлёживались в своих роскошных номерах, Фронтмен позволил себе выдохнуть. Скоро всё вернётся на круги своя, Ведущий наверстает упущенное и снова будет рядом с теми, к кому спешил и днём, и ночью. Плавная остановка и последующий за ней характерный писк вывели Фронтмена из раздумий. Как только он вышел из прохладной кабины, теплота родного места поспешила окутать его с ног до головы. За ней в ноздри проник уже привычный слабоватый запах кипячёного молока и ароматной еды. В очередной раз он убедился в том, что его ждут. Неторопливо продвигаясь по коридору, шаг за шагом, Инхо чувствовал, как место, с недавних пор ставшее своеобразным домом не только ему, постепенно избавляет плечи от накопившегося за день напряжения. На половине пути до ушей донеслись звуки шагов, неторопливо приближающихся навстречу. Фронтмен остановился сразу, уже по привычке, прекрасно зная, что будет дальше. Через мгновение из-за угла появился высокий, стройный мужчина. На нём свободно сидела растянутая футболка, а домашние штаны почти касались босых ступней. Это был его Кихун. Тот самый, и в то же время уже не такой, как раньше: самое любимое противоречие Распорядителя. И самое опасное. Упрямый, но в глубине души нежный и чуткий, хоть и всё ещё стыдящийся этой стороны характера. Тогда твёрдый, скрытый под маской взгляд, в мгновение смягчился, став тёплым и ласковым. Затем полный обожания взор Ведущего медленно перетёк с любимых черт лица на, безусловно, самое дорогое в его жизни. Малышка, столь дорогая для них обоих, привычно уместилась на тонких, но оттого не менее крепких руках, уткнув мягкое личико в папину ключицу и демонстрируя одни лишь тёмные волосики. Знала бы милая Чжунхи, что Инхо было достаточно и меньшего, чтобы всё его существо затрепетало от любви к этой красавице. Они стояли посреди тускло-освещённого люстрами коридора. Кихун, уже давно бросивший попытки прочесть настроение Инхо за гранёной маской, ждал следующего шага. За переглядываниями неизменно следовал дальнейший этап их совместного ритуала. Неясно, кто установил именно такой порядок, но, прижившись со временем, он пришёлся каждому по душе. За пару секунд оба без слов разделили между собой переживания, накопленные за прошедший день, и долгожданный щелчок поспешил нарушить молчание. Чёрный пластик отделился от лица Инхо и лёг в его ладонь. С этого момента Ведущий переставал существовать. Избавившись от роли властного руководителя до следующего дня, Хван был в полном распоряжении своих чувств. Словно заметив перемену, малышка поспешила завертеться в папиных руках, привлекая внимание. Кихун ловко перехватил непоседу, устраивая её затылком к себе, чтобы отец с дочкой наконец смогли встретиться взглядами. И тогда Инхо постарался передать всю теплоту, которую только мог выразить, глядя на свою девочку. Тёмные глазки-бусинки, полные детской радости, увлечённо разглядывали его с той же любовью, что отражалась в лице напротив. Беззубый рот растянулся в крохотной улыбке, и перед этим приёмом он просто не мог устоять. Чёрные кожаные перчатки полетели в карманы пальто. Через пару секунд заботливые руки подхватили пухлое тельце, на мгновение приподняв над головой. Выскользнувшая из-под бока маска с глухим стуком упала на чёрный паркет. Но Инхо не спешил её поднимать. В этот момент куску пластика не хотелось уделять ни капли внимания: к его лицу уже приближались любопытные ладошки, желающие «угостить» отца липким пюре, оставшимся на пальчиках. Наблюдавший за трепетной сценой Кихун немного погодя нагнулся за маской. В его руках она смотрелась непривычно — броско и даже пошло. Представлять, как он защёлкивает подобную на своём лице, не хотелось вовсе. Отголосок прошлого прокатился по телу холодной дрожью. Из забытья его вырвал тихий мужской смех: с улыбкой на лице Хван наблюдал за очередной гримасой неугомонной Чжунхи, активно размахивающей ручками и что-то по-своему, по-детски увлечённо лепечущей. Решив прервать молчание, Сон задал один-единственный вопрос: — Голоден? Вопрос был скорее риторическим: Кихуну просто нужно было с чего-то начать. Такие бытовые, заземляющие фразы всегда звучали первыми при их встрече. Любимое «Она заждалась тебя» или «Не стой, проходи», а иногда и «Ты сегодня долго», когда приходилось устранять особо крупные проблемы на Играх, дарили ощущение дома. Вот и сейчас, услышав заветное, Инхо оторвался от переглядываний с дочкой, чтобы посмотреть на Кихуна уже совершенно другим взглядом — взглядом, предназначенным только для него. Насмотревшись в спокойные, гипнотизирующие тёмной радужкой глаза, Инхо с усмешкой ответил: — Немного. Думаю, меня уже кормят. Чжунхи, словно догадавшись, что речь идёт о ней, опустила ручки к капюшону отца и немного притихла. Её реснички медленно опускались. Опытный взгляд Кихуна сразу уловил в этом усталость, мягко накатывающую на дочь. Сегодня она проснулась намного раньше привычного — вместе с отцом, пытавшимся тихо ускользнуть на работу. Уложить малышку обратно у него не вышло, как ни старался, а попытки дневного сна закончились той же неудачей. — Давай её сюда. Инхо, уже сообразив, что их маленькие игры с дочерью на сегодня окончены, а на другие нужно собираться не в спальне, осторожно отстранил кроху от груди. Кихун сделал шаг навстречу, готовый принять малышку. Хван не спеша переложил её — и на мгновение замер. Пальцы и предплечья соприкоснулись. Слишком близко. Один мог почувствовать дыхание другого. Они одновременно подняли глаза. Что-то промелькнуло во взгляде Кихуна, отозвавшись вспышкой в глазах напротив. Одному этого показалось мало, для другого это было слишком. Сон отвёл взгляд первым. Инхо потребовалось чуть больше времени, чтобы оторваться от его глаз и слегка порозовевшего лица. Когда Кихун отступил, между ними снова стало чуть больше воздуха, но тепло чужого прикосновения ещё какое-то время не сходило с кожи. Чжунхи поудобнее устроилась на руках, полностью отдаваясь сонной дрёме под мерные покачивания. Её маленькое тело уже давно запомнило: папины объятия всегда убаюкивают, успокаивают бессонными ночами, в то время как руки отца веселят и занимают игрой, не давая соскучиться. Проблемы взрослых не волновали малышку. Для неё родители были одним целым — её защитой и опорой, и пока они держались вместе, бояться было нечего. Она не знала, что за это каждый чем-то заплатил. Всё ради того, чтобы сейчас они не спеша прошли в спальню, где их принцессу уже ждала мягкая кроватка, стоявшая совсем рядом с большой родительской постелью. Кихун ещё некоторое время оставался рядом с посапывающей Чжунхи, накрытой хлопковым одеяльцем. Едва слышно, будто смущаясь, он напевал ей очередную незамысловатую колыбельную, пока Инхо окончательно «избавлялся» от Ведущего, переодеваясь в домашнюю одежду. В полумраке комнаты были видны лишь их силуэты: света из приоткрытой двери не хватало. Они стояли спинами друг к другу на заметном расстоянии. Закончив с убаюкиванием, Сон обернулся не сразу. Сделай он это раньше, поймал бы на себе мягкий, уставший взгляд Хвана, застывшего на месте прямо с вешалкой. В тот момент Инхо любовно оглядывал его отросшие тёмные волосы, так красиво спадающие на подушку ранними утрами. Смотрел на тонкую шею, за которую так любила хвататься их дочка. Задержался на чуть ссутулых плечах, взваливших на себя ошибки прошлого и тяжести настоящего. Но если бы он только позволил дотронуться до них. Разрешил размять пальцами затвердевшие мышцы, губами зацеловать каждый сантиметр светлой кожи, не обделив вниманием ту самую маленькую родинку на правом плече, таком остром и хрупком. По утрам оно всегда выглядывало из-под одеяла. Возможно, тогда Кихун стал бы меньше терзать себя этими бесконечными, выматывающими раздумьями. Теми, что не давали просто остановиться и позволить кому-то другому взять все трудности на себя. У Инхо заканчивались запасы терпения, и теперь он ходил по очень тонкому льду. Последний элемент одежды оказался на вешалке, и уже намного увереннее, чем в первый раз, Хван повернул голову в сторону Кихуна. Тот уже ждал его. Краем глаза он отметил маску, привычно оставленную на прикроватной тумбочке. В этот раз её туда положил Кихун. Инхо слишком хорошо знал, что чувствует бывший игрок, глядя на эту вещь, и поэтому в очередной раз промолчал. Оба шагнули в сторону двери, и, поровнявшись в проходе, Хван пропустил Кихуна вперёд, неловко отступив назад. Босые ноги и махровые тапочки едва слышно касались паркета, не нарушая дистанцию. Пара шагов — и они в гостиной. Эта комната претерпела наибольшие изменения: начиная с кресла, на месте которого теперь красовался просторный кожаный диван, и заканчивая маленькой наклейкой в форме звезды, чуть отклеившейся и упрямо держащейся за обивку. В холостяцкую жизнь Ведущего сначала ворвались необходимые для ребёнка вещи, а затем к ним поспешили присоединиться игрушки и стульчик для кормления. О пребывании Кихуна в апартаментах Фронтмена можно было догадаться по меньшему числу вещей: скромной стопке одежды в шкафу, зубной щётке, стоявшей рядом с чужой в стеклянном стакане, одному полотенцу, гелю для душа и телефону, который был скорее данностью, чем предметом постоянного пользования. Ему была чужда напыщенная роскошь места, в которой он пребывал уже многие месяцы, и потому не стремился заполнить предоставленное Распорядителем пространство. С этим спокойно справлялся их маленький ураган: погремушки и мягкие кубики были частыми гостями на родительской кровати, а детские смеси и бутылочка с недопитым молоком прекрасно чувствовали себя на барной стойке. Когда-то она использовалась по назначению, радуя искушённый глаз Фронтмена широким выбором премиального алкоголя, но с недавних пор Кихун начал практиковать на ней свои кулинарные навыки, и теперь тёплыми вечерами воздух наполнялся ароматами домашней еды. Готовил он вкусно, а главное — полезно, и идея заказывать еду у повара, предоставленного Играми, так и осталась неозвученной. С края дивана свисал бежевый плед, предназначенный только для Чжунхи, но со временем полюбившийся каждому, кто хотел расслабиться после нелёгкого дня. Из сдержанного интерьера выбивался и цветной детский коврик, расстелённый перед большим экраном. Игры на плазме больше не транслировались — Ведущий наблюдал за ними из диспетчерской. Причиной стали хмурые взгляды, задерживающиеся на дисплее даже тогда, когда он был выключен, и этого Фронтмену оказалось достаточно. Теперь на нём изредка появлялись лишь любимые мультики Чжунхи или то, что включал себе Кихун. Соска, пара цветных мелков и пачка салфеток лежали на столе, под одной из ножек которого валялся розовый носочек, а у самого угла гостиной пряталась небольшая каракуля, нарисованная заляпанным в краске пальчиком, так и оставшаяся незамеченной взрослыми. Пустой желудок Инхо, замершего у входа в комнату, напомнил о себе тихим, но предательским урчанием. Ничуть этому не смутившись, Кихун двинулся с места к мраморной столешнице, остановившись у электрической плиты. В кастрюле и на сковороде продолжала источать аромат еда. Увидев, как Сон начинает раскладывать основные блюда и закуски по тарелкам, Хван спохватился убирать со стола всё ненужное. Оба справились быстро, и скоро на деревянной поверхности выстроились скромные произведения кулинарного гения самого Сон Кихуна: миски с горячим рисом, всё ещё тихо кипящее в чугунной посуде кимчи-ччиге, нарезанный неидеальными ломтиками воздушный омлет и небольшая пиала с хрустящим дайконом. Отбросив привычные нормы этикета, соблюдаемые Ведущим при богачах в позолоченных масках, Инхо жадно подхватывал палочками горячую еду. Он позволил себе на несколько минут позабыть обо всём, что происходило этажами ниже. На мягком диване, с полным желудком, любимым мужчиной под боком и спящей в тепле дочке он забывал о правилах, проговорённых когда-то собственным механическим голосом. Инхо с жадностью вгрызался в выстраданный гнусным путём кусок долгожданного счастья и с каждым днём всё больше осознавал — ему недостаточно. Недостаточно этих украдкой брошенных в его сторону взглядов из грустных глаз. Недостаточно видеть красивое, стройное тело, но не целовать его, даже не трогать, перекрывая непрошенным мыслям кислород. Недостаточно тихо наблюдать за каждым его движением, провожать изящный силуэт долгим, тяжёлым взглядом, говорить с ним о пустых вещах, каждый раз опасаясь подступить ближе. Недостаточно тех чёртовых, совершенно случайных прикосновений руками, после которых на лице Кихуна так очаровательно мелькала краска. У Хвана Инхо было всё, и даже больше, но его самое любимое противоречие, в который раз, ставило это утверждение под сомнение. Тонкий лёд оказался айсбергом, с огромной скоростью раскалывающимся на куски. Стук посуды заставил Инхо проморгаться и наконец перестать сверлить взглядом несчастную редьку. Кихун, сидевший совсем рядом, уловил напряжённость в сгорбленной спине и поспешил зачерпнуть ложкой немного супа — он готовил его по новому рецепту и немного переживал, что Хвану не придётся по вкусу. — Пересолил? Даже в этом Кихун умудрялся обвинить себя. Уголок неровной губы неловко дрогнул в полуулыбке. Если бы Сон знал настоящую причину скованности Инхо, вряд ли бы продолжал сидеть рядом с ним на таком близком расстоянии. Сама абсурдность того, что бывший игрок кормит своего заклятого врага тёплым ужином, уже наверняка выбивала его из равновесия. Осаждать Кихуна новым потрясением хотелось меньше всего. Но маленькая мысль приоткрыть завесу тайны всё же промелькнула в голове Инхо, не исчезая в тот же момент, как это было обычно. — Если бы пересолил, по мне было бы видно. Неудачная шутка, родившаяся на стыке того, что в итоге позволить узнать Кихуну, завела ситуацию в ещё более неоднозначное русло. Инхо не решился повернуть голову, чтобы увидеть чужую реакцию. По многозначительному молчанию было понятно, что сказанное не оценили. Убедив себя в этом доводе, он сжал палочки и принялся торопливо доедать, не поднимая головы. Обычно их совместные вечера заканчивались ужином, после которого Хван отправлялся в душ, а Кихун ложился спать. И так изо дня в день. Утро сменялось ночью, ночь — утром, вот только Инхо не видел между ними никакой разницы. Это однообразие касалось только их с Кихуном отношений, они единственные были лишены изменчивости. В отличие от весёлых игр с дочерью, порой неудачных попыток уложить её спать, бессонных ночей, проведённых рядом с рыдающей малюткой, и других счастливых моментов, связанных с Чжунхи, — общение между её родителями оставалось таким же сухим, как и раньше. Кихун, сегодня отчего-то почти не притронувшийся к еде, закончил трапезу первым. Спустя пару минут он уже стоял у раковины и намыливал грязную посуду. Планировка позволяла наблюдать за ним боковым взглядом, чем сейчас и занимался Инхо. Облокотившись о барную стойку бёдрами, он слегка наклонился вперёд и задумчиво смотрел в слив. Его предательски прикрытые футболкой плечи выдвинулись вперёд. Усталые руки кругообразными движениями водили по тарелке, задерживаясь на ней дольше обычного. Может, Кихун устал и хочет поскорее лечь? От этой мысли чувство вины неприятно кольнуло сердце, и Инхо поспешил подняться с дивана, прихватив оставшуюся на столе маленькую пиалу. Остановившись рядом с Соном, он быстро протараторил: — Оставляй, я домою. И, не изменяя своему таланту шутить в подходящие моменты, добавил: — Иди в душ. Мысленная пощёчина сразу напомнила о том, что Кихун уже стоял в пижаме, и в догонку к сказанному полетело завершающее: — А лучше в кровать. Решив, что уже испортил всё, что можно, и лишился очередного шанса добиться внимания Кихуна, отчаявшийся Инхо наконец поднял глаза к его лицу. Ожидая увидеть изогнутую бровь или поджатые в полоску губы, он даже не сразу понял, какую эмоцию оно выражало на самом деле. Застенчивая улыбка и мимолётный блеск в живых, заинтересованных глазах — так Хван Инхо мог описать одну из сотен причин своей — он уже устал бояться этого слова — влюблённости, от которой сахар неприятно хрустел на зубах. Рот Инхо немного приоткрылся, он с трудом отвёл глаза, уставившись на посуду и больше не пытался что-то сказать. Его обязанностью было запомнить именно этот взгляд — не полный разочарования, равнодушия или ненависти, а новый, говорящий и долгожданный. Казалось, что именно этим теперь придётся довольствоваться ближайшее время, раз за разом прокручивая трепетный момент в памяти. — Не сейчас. Инхо на мгновение решил, что это всего лишь очередная уловка его собственного разума — попытка представить, что мог бы сказать Кихун. Но он резко поднял взгляд к его лицу, и собственная реакция не оставляла сомнений. Всё медленно сходило с ума, шло не по плану: никто не мылся в душе, никто не приглаживал волосы дочери перед тем, как лечь спать. Они нарушили порядок, и теперь были предоставлены сами себе. Кихун, похоже, довольный тем, что застал Инхо врасплох, обтёр руки бумажным полотенцем, обошёл мужчину плавной дугой и вышел из-за барной стойки. Его дальнейшее поведение Хван не забудет никогда. От холодного айсберга со страшным гулом начали отходить ледяные глыбы. Кихун не спеша сел обратно на диван и уже хотел было облокотиться назад, но осёкся, повернув голову к Инхо. Спокойный взгляд, слегка приподнятые брови и увлажнённые губы. Роли поменялись. — Я тебя подожду. Мыслительные процессы в голове Хвана не давали сделать даже шага к раковине. Пару секунд спустя это всё же удалось, и теперь он быстро мыл тарелки одну за другой. Включив кран чуть ли не на полную, тем самым пытаясь заглушить собственные мысли, Инхо с неестественно низко опущенной головой и по локти в воде старался думать о чём угодно. Но всякий раз его сбивало с ног одно «я тебя подожду», и приходилось начинать заново. Все попытки переключиться на быстро прорезывающиеся зубки Чжунхи или изощрённые требования капризных ВИПов обрывались так же быстро, как и начинались, натыкаясь на назойливые: «Он подождёт, пока я домою?», «Подождёт, пока я выйду из душа?» — и Хван не знал, что хуже. Последняя тарелка отправилась на полку. Инхо не сразу понял, что вода уже давно течёт впустую. Вытирая руки полотенцем, он наблюдал за тем, как Кихун поднимает забытый у ножки стола розовый носочек и осторожно сминает его в руках. Закинутые на диван ноги были накрыты пледом. В глазах уже не было интереса или вызова —рассеянный взгляд и временами подрагивающие веки выдавали сонливость, но он продолжал упрямо сидеть на месте. И ради чего всё это? Я тебя подожду. Шум воды стих, а вместе с ним из головы испарились и все мысли, оставив Инхо один на один с тем, кто, как ему казалось, уже начинал обо всём догадываться и предстоящим разговором наверняка хотел оборвать все надежды на что-то большее. Холодность и расчётливость Ведущего сейчас бы не помешали, но, кажется, Инхо избавлялся от этих качеств всякий раз, когда снимал маску. Уже не так плавно, как это получалось у Кихуна, он отошёл от тёмной столешницы, заранее зная, куда шагнуть дальше. Душ подождёт — а вот Сон уже начинал клевать носом, и если он ещё не в кровати, как это было обычно, значит, времени оттягивать неизбежное уже не оставалось. Ни у кого. Инхо молча сел на диван, отчего тело Кихуна слабо качнулось, выводя его из сонной неги. Он выпрямился, размял суставы, будто уже готовый обрушиться с обвинениями, но продолжал смотреть вперёд, не удостоив Хвана и взглядом. С одной стороны, ему представилась возможность рассмотреть завораживающий своими заострёнными линиями профиль, с другой — ожидание заставляло нервничать. Говорят, перед смертью не надышишься, но Инхо умудрялся всей грудью вдыхать лёгкий запах табака, смешанный с гелем для душа и чем-то сладким, исходившим от тёплой кожи. Его маленькая смерть должна была произойти прямо сейчас, и потому в этот момент он не стеснялся своих жадных, почти отчаянных глаз, пытавшихся запомнить это собранное, невероятное лицо. Инхо был готов умереть за него. — Я вижу, как ты на меня смотришь. Бросил на выдохе Кихун и повернул голову. Наконец разоблачённый, Инхо немного приподнялся, скорее по инерции, тут же опустившись обратно. Сначала по телу прошёлся ледяной холод, затем его окатило кипятком. Айсберг таял. Но сбежать от Кихуна, попавшего в самую точку, сейчас было бы глупо. В тот момент Инхо с жестокой иронией подметил: это не кровавые Игры, за которыми он наблюдал с огромного экрана, находясь многими этажами выше, где в случае проигрыша его жизни не угрожала роковая пуля. Тогда он ощущал контроль, сейчас — свинцовый снаряд грозился вылететь из оружия. Роли поменялись. — Кихун... Что Сон имел в виду? Его постоянные, брошенные украдкой взгляды или, быть может, только этот — последний, несдержанный и слишком заметный? Что-то подсказывало Инхо: будь это второй вариант, они бы здесь не сидели. От одного взгляда Кихун ничего бы не заподозрил и не стал дожидаться его на диване. — Я не... Слова давались тяжело. Инхо не мог уместить в одну фразу всё то, что чувствовал на протяжении многих месяцев, и теперь его растерянные попытки оправдаться вызывали отвращение в глазах Кихуна. Он был в этом уверен. Глаза цеплялись за случайные предметы, не находя в них опоры. Приоткрытый рот дополнял картину ошарашенного Хвана Инхо — бездушного Распорядителя жестокими Играми, не знающего ни милости, ни пощады, но вместе с тем воспитывающего в любви и ласке красавицу-дочку на пару с мужчиной, чувств к которому он стыдливо боялся. Такому набору противоречий мог позавидовать даже самый двуличный человек. — Я не знаю, что ответить. Когда уже привык довольствоваться редкими тёплыми взглядами, брошенными в твою сторону без задней мысли, слова в такой момент просто не находятся. — Я не ждал ответа. Голос Кихуна смягчился. Его прямая спина теперь не казалась такой настороженной. На Инхо он смотрел почти так же, как после той шутки про суп — с небольшой улыбкой, словно этот разговор его не пугал. Может, так оно и есть? Может, Кихун, в силу своего характера, предпочитал не долгие и тяжёлые разговоры, а решительные действия? Инхо усмехнулся про себя: утром дочка будет с подозрением смотреть на синяк под глазом отца. Заразившись улыбкой напротив, Хван ответил: — Ты всегда всё делаешь по-своему. После этой фразы руки Инхо, в какой-то момент сжатые в кулак, отпустили уголок пледа, а сам он немного откинулся назад, не отрывая взгляда от Кихуна. Атмосфера немного смягчилась. — Пойми, что для меня это сложно. Ожидая чего-то подобного от некогда самопровозглашённого героя, прошлое которого не позволяло так просто забыть об их непростых отношениях, Инхо поспешил его успокоить: — Я понимаю. Поэтому не хочу давить. В глазах Хвана уже загорался огонь надежды, и, пытаясь его распалить, он старался подбирать подходящие слова, не давая Кихуну усомниться в его неуверенном шаге навстречу. Пусть для этого и нужно было побыть эгоистом. Ему это не впервой. Кихун чуть наклонил голову, забавно выгнув бровь и интересно выпячив губы. Иногда с таким выражением лица он смотрел на мультики, которые нравились Чжунхи. — Думаешь, что пожирая меня взглядом, не делаешь этого? Слишком откровенный вопрос в лоб заставил Инхо опешить и с тем же удивлением уставиться на Кихуна в ответ. — Тогда что ты предлагаешь? Только сейчас Инхо заметил, что Кихун успел придвинуться ближе, упираясь ладонью в мягкую обивку и подаваясь вперёд. Его точёные скулы в этом свете казались выразительнее и глубже. Хван не ожидал увидеть его сегодня таким расслабленным, с лёгкой улыбкой на губах, и поэтому даже несмотря на то, чем всё закончится, был рад, что смог скрасить его вечер. Голос Кихуна почти сорвался на шёпот: — Перестань делать вид, что это только твоя проблема. Фраза, сказанная на одном дыхании, глядя в глаза, подействовала сильнее любого долгого разговора — куда эффективнее. И Хван невольно это признавал, ведь это же Сон Кихун. Он всегда любил делать всё по-своему. — Кихун, я не по... Хван действительно не понимал. Он перестал что-либо понимать, услышав последнюю расплывчатую фразу. Продолжал не понимать и тогда, когда резкий поток воздуха коснулся его кожи. Ему не дали договорить. Кихун с придыханием коснулся сухих приоткрытых губ своими, влажными и горячими, не смея углубить поцелуй первым. Вздрогнув, Инхо приподнял руки в непонятном самому себе жесте. Но Кихун, едва чужие ладони оказались на уровне плеч, перехватил их своими, удерживая на весу. Тогда пелена оцепенения наконец сошла с глаз Инхо, и он понял, что это действительно происходит. Айсберг таял прямо в их поцелуе. Застывшие в оцепенении губы прихватили чужие и с влажным звуком протолкнулись языком вглубь. Они прикрыли глаза, отдаваясь моменту. Руки больше не пытались сопротивляться, и их медленно отпустили. Кихун, скользя ногами по дивану в поисках опоры и слегка приподнимая ягодицы, всё сильнее подавался вперёд, почти вжимая сползающего по спинке Хвана в мебель. Руки утопающего в долгожданном наслаждении Инхо, словно устав дожидаться его разрешения, подхватили прячущиеся под одеждой бока Кихуна, на пробу смяв их в ладонях. Он начал проявлять инициативу, и её охотно принимали. Хван плавно перетягивал Кихуна на себя за тонкую талию, освобождая длинные ноги из пледа и приподнимая края футболки. Не оторвавшись ни на минуту, они продолжали изучать друг друга. Сон полулежал на Инхо, переместив ладони на гладковыбритые щёки, теряя голову в очередном поцелуе. Руки Хвана оглаживали бёдра, не рискуя спуститься ниже — сегодня они только пробуют. Он был безмерно благодарен той отдаче, которую Кихун вкладывал в каждое движение. С ним Хван был готов на всё, и теперь понимал это особенно чётко. Звук тянущейся слюны показался Инхо особенно громким среди остальных звуков, которые они успели разделить. Он понял, что Кихун отстранился, когда почувствовал на губах неприятный холодок. Сон приподнялся: его порозовевшее лицо смотрело на Хвана сверху, а вздымающаяся грудь оказалась почти на уровне чужого подбородка. Инхо не сразу смог сфокусироваться на его лице. Взгляд скользнул по губам — всё ещё влажным, красным и чуть припухшим — и только потом поднялся выше. Медленно, с небольшой опаской — он не знал, какие эмоции сейчас испытывает Кихун. Возможно, в тёмно-карих глазах мелькнёт отвращение, смешанное с шоком, и тогда все попытки Хвана окажутся напрасными, а чувства — отвергнутыми. Вместо ожидаемого удара облегчение мягко окутало плечи, и мышцы наконец расслабились. Минуту назад ему казалось, что правда не могла выглядеть иначе. Но в этот момент Кихун смотрел на него с лёгким прищуром, завораживая тёплыми бликами в живых глазах. Улыбка коснулась его зацелованных губ, и он, тихо хмыкнув, обхватил Хвана за шею, проговорив куда-то в затылок: — Ты похож на ворчливого кота. Совершенно точно не оскорблённый Инхо глупо приоткрыл рот подобно выброшенной на берег рыбе и попытался подобрать слова. — Ворчливого?... Спустя долгие секунды притворных раздумий до него наконец дошло, почему Кихун привёл именно такое сравнение: в момент ожидания неминуемого отвержения после внезапной близости, Инхо напрягся не только душой, но и телом — его брови свелись к переносице, плечи сильнее вжались внутрь, а в глазах сверкнул страх. Последующая фраза Кихуна лишь подтвердила его догадки: — Ну да, вот греешься ты себе на солнышке, расслабляешься, но стоит растормошить — сразу в стойку, а ведь никто у тебя ничего не отнимает. Поделившись своим наблюдением, Сон аккуратно, немного неуверенно опустил голову на чужое плечо. Он незаметно потёрся носом о разгорячённую кожу, посылая по ней мурашки. Собственные действия, начиная с поцелуя по его же инициативе, в какой-то момент начали отпугивать своей резкостью и слишком явной откровенностью. Но Кихун решил, что новый этап в их совместной жизни и должен поначалу казаться неправильным и ошибочным, требуя выхода из зоны комфорта. Если только они действительно позволяют этому этапу начаться. Безусловно, к новым ощущениям Сону придётся привыкать ещё какое-то время. И не только ему. Вот и сейчас, прокатившийся на эмоциональных качелях Хван на мгновение словно завис, перегруженный нахлынувшими чувствами. Решив, что с него уже достаточно, и им обоим нужна передышка после случившегося, Кихун осторожно сполз с его коленей обратно на диван. Аккуратно сложив плед и положив поверх него маленький носочек, он поднялся с места, немного покачиваясь. Ещё не сделав шага, он обернулся на притихшего Хвана: тот, вырвавшись из оцепенения, с широкой, влюблённой улыбкой на лице смотрел на него благодарными глазами. В них тихо плескалось тёплое море, растопившее остатки айсберга. Поддавшись порыву новых ощущений, Кихун не удержался и наклонился к чужому лицу, коротко целуя Инхо в щёку. Не давая намёков на продолжение, Сон плавно отстранился, выпрямившись во весь рост. Уже не скрывавший своего заворожённого взгляда Хван оглядывал его с головы до ног, не спеша, отпечатывая в голове образ, переливающийся в новом свете ламп. Кихун, отвернувшись от любопытного взгляда, уже обходил диван, направляясь в сторону коридора, когда в тишине гостиной раздался тихий голос: — Ты куда? И Кихун был слишком уставшим, чтобы отвечать на его вопрос нормально. — Иду в душ, а лучше — в кровать. А Инхо был слишком возбуждён, чтобы уловить шутку между строк. К счастью, через пару секунд он вспомнил собственные слова, сказанные ранее в крайне неловкой ситуации, и, недолго раздумывая над ответом, решил ответить Кихуну его же оружием: — Ты меня подождёшь? И попал прямо в точку. Ожидаемый эффект в виде приподнятых бровей Сона был достигнут. Смотря на него, слегка перегнувшись через спинку дивана, Инхо наблюдал, как в приглушённом свете на любимом лице расплывается улыбка. — Я же сказал.

***

Весь свет в апартаментах потух, погрузив пространство в полумрак. Дверь спальни бесшумно приоткрылась, открыв взору умиротворяющую картину: у дальней стены беззаботно сопела их кроха, перевернувшись на живот, раскинув маленькие ручки и ножки. Чуть ближе, укутавшись в одеяло, в похожей манере лежал Кихун. Не спал, а просто смотрел на свою дочку через деревянные прутья кроватки. Инхо не видел его глаз, но представлял, как они светятся теплотой, глядя на растрёпанные пушистые волосики. Остужённое после душа тело Инхо юркнуло под пахнущее свежестью одеяло. Постель была чистой, а главное — прохладной, отчего Хван поёжился. Опустив голову на подушку, он с ухмылкой посмотрел на отвернувшегося Сона: единственным источником тепла для него представлялась горячая спина Кихуна, уже успевшего согреть свою половину постели. Решив, что он будет не против поделиться, Инхо пододвинулся ближе. Почувствовав обжигающе-холодные прикосновения, Сон поспешил заворочаться в его руках, повернувшись к Инхо лицом и прошипев возмущённое: — Холодный! Хван замер, будто пойманный на месте преступления. Встретившись с его ошарашенным взглядом, Инхо, чтобы не разбудить малышку, уткнулся в обнажённое плечо и, не удержавшись, наконец коснулся его губами. Откинув голову обратно на подушку, Кихун не стал отодвигать Инхо на привычное заметное расстояние, позволив крепким рукам обвить себя вокруг талии. Благодарный тому, что сейчас Сон перешагнул через себя этим действием, Хван кончиком носа нашёл его висок и нежно поцеловал. Уже завтра всё встанет на свои места. Инхо узнает, что шутка про суп на самом деле рассмешила Кихуна, долгие взгляды никогда не вызывали у него отвращения, а к разговору Сон готовился уже давно, постепенно подступаясь навстречу — и многое другое, что Инхо раньше воспринимал иначе. Тогда, узнав всю истину их непростых отношений, Хван поймёт, что все эти несколько месяцев они ходили по кругу, и его мир на мгновение перевернётся. Всё оказалось намного проще. Впереди их ждало целое море событий: счастливые родители услышат первое слово своей малышки, разделят с ней первые шаги, не дадут в обиду ночным кошмарам, помогут привыкнуть к новой квартире, потом — к садику и школе. И всё это время будут идти рядом, крепко держа её за руку, проводя через все невзгоды, встречающиеся на пути. Чжунхи сонно причмокнула губами, когда под одеялом руки её родителей сомкнулись в замок. Чья маска треснула первой — уже не имеет значения.