Дурочка

Глава 3. «Дурочка» Илья откатался блестяще. Короткая программа — чисто, без помарок, с тем особым флером артистизма, который заставлял судей поднимать компоненты выше среднего. Он вышел с лёгкой улыбкой, принял плюшевого медведя (большого, красного) и помахал трибунам. В микст-зоне его окружили журналисты. — Илья, потрясающий прокат! Четверной лутц — просто космос! Что скажете о соперниках? — Соперники сильные, — ответил он привычным шаблоном. — Но я катался для себя. — Для себя или для кого-то ещё? Этот вопрос задала молодая журналистка, та самая, что всегда пыталась разнюхать подробности его личной жизни. Илья посмотрел на неё с холодной вежливостью. — Только для себя, — отрезал он. В этот момент он заметил в толпе болельщиков Соню. Она стояла у ограждения, всё ещё в своём серебристо-голубом платье, сжимая в руках букет белых роз. Её глаза блестели — от гордости, от любви, от желания подбежать к нему и обнять. Илья едва заметно качнул головой. Нет. Не сейчас. Соня замерла. Букет опустился вниз. Она знала этот жест. Она видела его уже раз десять. «Не подходи, не стой рядом, не выдавай нас». Но сегодня было особенно больно. Потому что вчера она купила эти розы сама, выбирала каждый цветок, спросила у флориста: «Какие розы говорят: я тобой горжусь?» Флорист предложил белые. Она взяла. И теперь эти белые розы казались ей насмешкой. Символом чего-то чистого, что она несла ему, а он отказывался принимать на людях. Она отошла от ограждения и почти столкнулась с Ваней. — Пойдём, — сказал он и потянул её за руку. — Здесь холодно. — Нет, — ответила она, высвобождая руку. — Я подожду его у раздевалок. Ваня вздохнул. Он хотел сказать что-то горькое — например, «он не придёт» или «он пройдёт мимо» — но сдержался. Ваня умел сдерживаться. Это было его главное умение. Она ждала двадцать минут. Сорок минут. Час. Илья вышел, когда почти все разошлись. С сумкой через плечо, в наушниках, с лицом человека, которому надоел этот день. — Илья, — позвала она тихо. Он обернулся. В его глазах мелькнуло раздражение — быстрое, как вспышка, но Соня его заметила. — Ты чего здесь торчишь? — спросил он, вынимая один наушник. — Жду тебя. Хотела поздравить. Ты был… потрясающим. Она протянула розы. Илья взял их нехотя, как берут ненужную вещь, подаренную из вежливости. — Спасибо, — сказал он. — Но я же просил: никаких встреч на соревнованиях. Увидят — начнутся сплетни. — Сплетни о чём? — голос Сони чуть дрогнул. — О том, что у тебя есть девушка? — О том, что у меня есть ты, — поправил Илья. Он сказал это так, будто «ты» — это нечто постыдное. Соня почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она стиснула зубы. Нет. Только не здесь. Только не сейчас. — Я не понимаю, Илья, — прошептала она. — Почему ты меня стесняешься? Что во мне такого ужасного? Он посмотрел на неё в упор. Прямо. Впервые за долгое время посмотрел так, что она почувствовала себя мелкой и никчёмной. — Дурочка, — сказал он. Это слово прозвучало не ласково. Оно прозвучало как пощёчина. — Это ради нас. Ты не понимаешь разве? «Ради нас». Она так хотела в это верить. Так отчаянно, всей своей длинной худой фигурой, всей своей нерастраченной нежностью. Но где-то внутри тоненький голосок — голос матери, Этери Георгиевны, которая никогда не верила в хороших мальчиков — прошептал: «Дочка, беги». Соня заставила этот голос замолчать. — Ладно, — сказала она и улыбнулась через силу. — Я поняла. Я пойду. — Вот и умница, — кивнул Илья и надел наушник обратно. Он даже не поцеловал её на прощание.