Fallen Gallum

Человечество сгнило до самого чрева, до самого нутра: преет разложением, покрывается липкой агонией, рыдает от отчаяния, а кости — железо, военное железо, неутомимо движущееся и развивающееся. Железный каркас, с которого свисает влажная плоть. Стаккато разжиженной цивилизации. Огонь, обгладывающий бетон, разрушенный в ходе бомбардировки и бесчисленных атак. Копоть, прилепившаяся к лицу. Вкус крови и горького пламени во рту, перетекающих в сдавленное горло. Что-то лезет на глаза. На один глаз. Дым поднимается к абсурдно ясному небу. Сквозь грудь входит ржавый штырь. Кажется, поэтому дышать с каждой минутой становится всё труднее и труднее, а прокашляться уже невозможно. И как только Адельхайд моргает, чтобы кровь сбежала с глаза и не мешала смотреть, как безжалостное сияние ударяет в глаз. Входит в череп безжалостной лоботомией, и хриплый болезненный вскрик срывается с разбитых губ. Кровь вырывается на волю. Бежит по подбородку, торопится, капает на бетонные обломки, вдавливающие нижнюю часть тела к земле. Адельхайд хрипит, судорожно вдыхая, и не в силах даже выпрямиться, облокачиваясь на стену разрушенного укрытия. Штырь, пригвоздивший её, как насекомое к стене, ограничивает любое движение. Но ей хватает силы воли приподнять руки: одна обожжённая ладонь смыкается на штыре, вторая смазывает кровь. Адельхайд не ощущает боли. Теперь не ощущает. Скоро болевой шок подарит ей паралич. Затем наступит холодное отупение. После — долгожданная смерть. Тихая и спокойная. Минута? Полторы? Две — максимум. Осталось потерпеть немного. Одна из бетонных пластин, давящих на бёдра, неожиданно поднимается. Кровавый обед, одно колено безжалостно раздроблено. В это время… их должны кормить. А потом Адельхайд видит протянутую ей ладонь: чёрная перчатка и белоснежный рукав, едва запятнанный сажей. Когда она поднимает лицо чуть выше, то с губ срывается отчаянная усмешка, и новый сгусток крови срывается изо рта на собственные чёрные штаны. — Поднимайся, — приказывает голос, не терпящий слабости, высекающий её, но до странного надеющийся. Адельхайд гулко сглатывает, ощущая удивительную лёгкость. Штырь, пронзающий её, меркнет на глазах и осыпается пеплом. — Вставай, Адельхайд. Ты не такое жалкое разбитое ничтожество, каким пытаешься сейчас казаться. Я верю в тебя. — Чёрт возьми… — отчаянно посмеивается Адельхайд, кривя губы. Рука никуда не исчезает. — Ничего не успела сделать… Ещё одна бетонная плита исчезает. Исчезает вторая. Адельхайд начинает ощущать боль — признак того, что она живая. Боль пронзает её до самого позвоночника, но она, стиснув челюсти и задрожав, протягивает свою руку в ответ. Небрежно хватается за крепкий локоть, оставляя на белом рукаве мундира глубокие кровавые следы, упирается второй ладонью в землю, чтобы было легче подняться, и встречается с почти воодушевляющей помощью. Её резко, с силой тянут вперёд, и она моментально встаёт на ноги. На самом деле нет. Шрамы, протезы, постоянные ранения. Неважно, что с её телом. Квинси способны на чудеса науки и поднимут её на ноги, даже если для этого придётся отрезать целые части тела. Важно то, что она не стала слабее и, если отдохнёт, готова вгрызться местью в глотку Общества душ. Только теперь, переползая обломки с чужой помощью и оставляя за собой кровь, Адельхайд ощущает желание наконец-то отвлечься от оплакивания своей судьбы и обратить внимание на происходящее. Разрушенный до основания город. Пожары, которые до сих пор не успокоились. Надо же… Если она выжила единственная из всех квинси, замаскированных под обычное население в этой конуре, это… мрачные новости. Но куда больше её удивляет тот, кто её несёт. Окинув влажным взглядом знакомое крепкое лицо с прилизанными волосами, Адельхайд покрепче обнимает рукой за шею, подтягивая себя повыше, и хватается за ладонь на своей талии, чтобы сжали крепче. Она сейчас упадёт. — Надо же… сколько лет, сколько зим… — хмыкает она и отворачивается, роняя голову. Идти по обломкам тяжело. Особенно, когда израненные ноги — правое колено сломано ко всем чертям, и Адельхайд эту ногу не чувствует — так и норовят скользнуть в пугающие расщелины между бетонными плитами. И обгорелыми трупами. — Килге. Дружеская перепалка, сочащаяся тёплым ядом, затихает, когда Адельхайд с Килге выходит на разбитую дорогу. Впереди — знакомый разлом из неоткуда, весь чёрный, как будто само пространство вскрыли ножом и выпотрошили, открывая иной мир. При виде высокой мрачной фигуры, полностью чёрной, с тяжёлым выжидающим взглядом, Адельхайд моментально выпрямляется вопреки своему дрожащему… уже не дрожащему телу. Килге останавливается, а Адельхайд ощущает, как холод объял её, лишая возможности даже дышать. Если это ощущение возникло с помощью Килге, то, пожалуй, один грех перед ней он искупил. Осталось ещё по меньшей мере девяносто девять. — Ваше величество… — кряхтит Адельхайд и почтительно склоняет голову перед Яхве. — Это всё? — спрашивает Яхве у Килге. Ах, этот леденящий голос. Адельхайд надеялась, что больше никогда его в своей жизни не услышит, похоронив всё прошлое. Какая трагедия. От чего бежала, к тому и прибежала. — Я ощущаю ещё реяцу, но… Адельхайд тошнит. Она не рвёт, ещё чего. Проблеваться перед кайзером, перед отцом всех квинси. Да будь она хоть трижды разрезана вдоль и поперёк… Адельхайд стоит перед Яхве. Лицо спокойнее, тело крепче. Никакой слабости. Кайзер строг ко всем без исключения. В переулке совсем рядом возникает тень. Адельхайд переводит взгляд. Маленькая девочка с ворохом на голове и обгорелыми пятнами, проступающими на теле под разодранной одеждой, испуганно смотрит на трёх квинси. Адельхайд морщится. Все они молчат, и только эта маленькая девочка делает к ним один шаг, второй, подбираясь испуганным зверьком, внимательно оглядывая всех, а потом переводит большие тёмные глаза на Адельхайд и тихо шепчет: — Вроде бы мама… — У неё волосы как у тебя, — с едкой насмешкой замечает Килге. Мелочь делает следующий шаг, не сводя взгляда с — чего греха таить — испугавшейся Адельхайд. — И взгляд. И даже духовная энергия, Адель, что за… — Шоковое состояние, — заключает Килге. — Потеряла всех, увидела, как шинигами пережевали город, и сочла тебя за материнскую фигуру. Со временем пройдёт, не нервничай… мать-одиночка. — Меня тошнит… — признаётся Адельхайд вполголоса, чтобы кайзер ни в коем случае не услышал. «От твоих шуток тошнит, ублюдок». — Пускай идёт с нами. У неё сильная реяцу. Если выживет на тренировках, вырастит в хорошего квинси. Сейчас нам важен каждый, — бросает Яхве, отворачиваясь, и шагает в портал. Килге перехватывает Адельхайд поудобнее. — Тяжёлая. Сколько килограмм ты уже наела? — Достаточно, чтобы ты жаловался, — шипит Адельхайд и, болезненно выдохнув, делая первый шаг за исчезнувшей чёрной фигурой, обращает взгляд вниз, на бредущую за ней потерянную девочку, одиноко сжимающую металлическую ладонь. — Маленькая… Ты… как ты уцелела? — Я не помню, — честно признаётся девочка, моргнув. Она шмыгает носом, с которого бежит кровь, и стирает его грязной ладонью. — Как тебя зовут? — спрашивает уже Килге. Килге нервно смеётся. Усмехается ему в ответ и Адельхайд, понимая абсурдность ситуации, и только девочка остаётся потерянной и испуганной, идя за ними дальше. — Господь Бог. Хотел бы я узнать, что сделали шинигами, что все разом отупели и потеряли память.