Fallen Gallum

Ни жизнь, ни сон. Возможно ли называться живым существом, когда больше девяноста процентов тела — механика? Физиология сохранена лишь частично. Тело — безликое, вроде бы живое, но покрыто слоем чёрного металла, поблёскивающего под мёртвым светом высоких ламп лазарета. Двигается как единый слаженный механизм. Изгибается шарнирной куклой: конечности в любую сторону, под любые углом и нет ограничений. Нет ограничений, доставляющих неудобство и одновременно этим самым неудобством указывающих на жизнь. — …это единый механизм. Система. Для её поддержания требуется лишь соблюдать безопасность и… поглощать духовную энергию. Или можно спастись с помощью еды. Или топлива. Адельхайд не расстроена. Нисколечко. Приподнявшись на койке, подложив под твёрдую спину подушку, она сдвигает чёрные волосы в стороны, падающие неприятной занавесью прямо перед лицом. Длинные. Надо будет заплетать или стричь, чтобы не мешались… А затем она смотрит на свои ладони. Такие же тонкие, длинные, но из чёрного металла. Лишь едва заметные прорези в районе фаланг, чтобы пальцы сгибались… в любую сторону. Что вперёд, что назад. Как веер. — Жуть какая, — раздаётся рядом тихий насмешливый голосок. — Э-э… — запинается неловкий врач и перелистывает страницу на электронном планшете. — Если… то есть… вам нужно время, чтобы привыкнуть, да… В первые недели тело будет ощущаться чужеродным. Вы не сможете… нормально взаимодействовать с кем-либо. Чем-либо. — То есть? — спрашивает Адельхайд и морщится: горло ощущается чужим. Слишком… чистым. Гладким. И голос словно бы прочистился, хотя всё ещё низкий и глубокий. — Вам нужно привыкнуть. Научиться правильно рассчитывать силу, когда вы что-то… берёте. Думаю, лучше показать на практике. Подождите немного. Юноша быстро убегает из пустого лазарета, и Адельхайд переводит сонный взгляд на объект рядом. Темноволосая девчонка с абсурдно большими глазами, которая сидит совсем рядом и глазеет на неё, подперев подбородок ладонями. Адельхайд хмурится. Адельхайд приподнимает ладонь, ограничивая потянувшуюся к ней руку Жизель. Жизель хихикает, отстранившись, и прикрывает ладонью рот, будто она не при делах. — Не злись, старушка. Я слышала, — голос мрачнеет, становится холоднее, и взгляд замирает, — что ты потеряла почти всю память. Вместе с фольштендигом, который века назад стирал целые городишки… — Ты не помнишь? — Рассказывали легенды, — Жизель не меняется в лице. Она упирается пятками в край стула, прижимая колени к груди, и обнимает их. — Что ты из старой гвардии. И что ты вместе с Килге разукрашивала целые земли кровью. Никто не оставался живым, когда ты освобождала фольштендинг. Всё, что тебя интересовало, только война. — Замечательное было время, — усмешка режет губы. Правда замечательное. Для нового поколения всё это звучат как байки у костра, но тогда всё было по-настоящему. — Я соглашусь с одним условием, — Адельхайд игнорирует пожирающий взгляд, устраиваясь на кровати поудобнее и сосредотачиваясь не столько на психически неуравновешенном восторге Жизель, сколько на себе. Тело ее. Но в то же время не её. Она дышит, но ей надо думать, чтобы дышать своими-не-своими лёгкими. Нет кожи, но пальцы ощущают белую тонкую ткань, слегка шероховатую, и мягкий матрас. Тонкий механический хвост, спаянный из гибких фрагментов, увенчан острым наконечником. Всё, что делает её похожим на человека, лишь очертание прежнего тела. Как будто экзоскелет, заменяющий кожу. Адельхайд сдвигает покрывало в сторону и упирается взглядом в нижнюю часть тела. Врач подходит ближе. Он протягивает самый обычный стакан, пустой наполовину. Адельхайд едва приподнимает руку, но останавливается, как робот, предчувствуя подвох. — Попробуйте взять его. Просто удержать в руке. Не нужно пить. С сомнением Адельхайд берет стакан. И как только врач отпускает его, позволяя Адельхайд взять его… как раздается треск стекла. Адельхайд растерянно смотрит на стеклянные обломки и воду, пятном расплывшееся по кровати. — О чем я и говорил. Возможно, потребуется немного снизить значение чувствительности, чтобы вы не ломали все вокруг себя… И чтобы вы научились рассчитывать силы, конечно… — бормочет врач, набирая на планшете целые предложения. — И как долго я буду здесь? — Вы можете уйти из лазарета хоть сейчас. Но то, когда вы привыкнете к своему телу, зависит только от вас. Адельхайд смахивает осколки и с тяжёлым вздохом закрывает лицо ладонями. Ледяными, твёрдыми ладонями. Покрытыми слоем железа. Состоящие из него. Машина для убийств. Шутки стали реальностью. — Но по всем показателям все приходит в норму. У вас сильная реяцу, тело восстанавливается довольно быстро… Вы живчик. — Девочка. Со мной должна была быть маленькая девочка, — бормочет Адельхайд, отрывая чужеродные ладони от лица. — Где она? — Она пришла в чувства раньше вас и даже умудрилась вспомнить детали своей жизнь. И уже… уже там, где должна быть. У себя. — С ней все хорошо? — спрашивает Адельхайд, не придавая теплу в своем голосе слишком много значения. — Она… была обгоревшей. Врач понимающе улыбается. Однако хмурость Адельхайд сбивает с его лица позорное умиление, и он, прокашлявшись, сообщает: — Все хорошо. Уже бегает и изучает все вокруг. — А сколько я вообще проспала? — Не учитывая операцию и многочисленные проблемы, возникшие в ходе нее, опираясь на то, что время здесь течёт медленнее, чем в мире живых… Примерно полтора. Адельхайд зажмуривается и вновь прячет лицо в ладонях. Ванденрейх… изменился. Это мягко сказано. Теперь они все живут в тени, распростёртой на много-много миль вперёд, а вокруг ледяного Зильберна такой же ледяной город, который покинула жизнь. Зеркало Общества душ. Нудное и тоскливое зеркало. Адельхайд, только покинув лазарет спустя два дня, даже не хочет обходить территорию и подмечать изменения. Тоска смертная. Буквально. Адельхайд выдыхает, упираясь локтями в широкие перила балкона. К телу она ещё не привыкла, до сих пор ломает стаканы или раздавливает в ладони дверные ручки. Зато хвост ей очень нравится. Всё в её теле теперь необходимо, а хвост, как выражался врач, важен для балансировки тела. Это действительно полезно, у хвоста более десяти преимуществ, которые Адельхайд выдумывала во время больничной тоски. Она до сих пор страдает дезориентацией, передвигается на своих механических лапах медленно, шаг за шагом, как будто разучилась ходить, а хвост спасает: не даёт завалиться назад, помогает оборачиваться и избежать столкновения с углами. Да ещё так причудливо мило покачивается за спиной, едва чиркая кончиком-лезвием пол. — О нет, эти воспоминания не пропьёшь даже если постараешься. Килге медленно выдыхает дым и протягивает сигарету. Адельхайд морщится от несказанного отвращения. — Глупая. — Боюсь заразиться ублюдством. — Мне принесут, — хмыкает Адельхайд, чуть отшагнув назад. Совсем расслабляясь, она наклоняется к перилам ниже, кладет подбородок на скрещенные руки и продолжает смотреть вдаль. — Это не навредит твоему новому организму? Знаешь, сколько проблем создало, чтобы из твоего размозжённого тела создать хоть что-то? — Не хочу знать, но судя по тому, что я теперь блядская машина, то всё, что было мною, выбросили в мусор. — Сожгли. Это было месиво. Месиво из костей, выжженных органов и раздробленных костей. Как если бы ты попала под ядерный удар. Адельхайд фыркает и закатывает глаза. Может, и правда был ядерный удар. С неба в тот день сыпался пепел. — Не навредит, — отвечает она на заданный вопрос. А сигарета аж слышно, как потрескивает при затяжке. Чёрт, как же хочется… Адельхайд облизывает пересохшие губы. — Неживая и немертвая. Слюноотделение есть, плакать могу, кровь только чёрная, как масло… А если буду есть, то еда начнёт расщепляться на реяцу. Сплошные плюсы. Передовые, чтоб меня, технологии. Могу губить свой организм без каких-либо последствий, представляешь? — А лёгкие? Пищеварительная система? Остальные? Ну, по твоим движениям я видел, что нервная система у тебя… странная, но рабочая. — Работает. Лёгким плевать на дым и токсины. Организму плевать на яды. Пищеварение работает только как расщепление, а внутри меня целый механизм или типа того, я не запомнила… — морщится Адельхайд и выпрямляется, с наслаждением выдыхая и разгибая спину. — Интересно. Действительно странно работает, — задумывается Килге. Таким спокойным и серьёзным он нравится Адельхайд куда больше, чем чудище, за прищуренным взглядом которого не поймёшь, что он испытывает. — А ещё знаешь, что могу? — Что? — спрашивает он и оборачивается. Такой спокойный, ну загляденье. — Я могу выпить кофе и закурить с самого утра. На голодный желудок. — Мне не нужно ходить в туалет, дебил. Моё тело само по себе лишено этой функции, — гордо улыбается Адельхайд, отходит на шаг и разводит руками в стороны, показывая… показывая своё тело, отлитое чернотой. — Ну скажи. Здорово же. — А оно меня когда-нибудь волновало? — коротко смеётся Адельхайд и опускает тонкие руки, подходя неровным шагом и тут же хватаясь ладонью за перила. Кажется, что земля под ногами… мягкая. — Спасибо, мой дорогой наставник, что высек во мне лишь желание однажды превзойти тебя. И только. Стать сильной, чтобы размозжить твою голову о бетон. Ни единого дня, чтобы я не мечтала о том, как разорву тебя голыми руками и сожру живьём. — Что с тобой? Внезапно стал таким хмурым, что у меня во рту горчит, — с непониманием оборачивается к нему Адельхайд. — Ничего. Ты виделась с Жизель? — Но?.. — Я же говорил. Многое изменилось. Нынешнее поколение... — с явно насмешкой отвечает Килге, и Адельхайд, не понимая, как мальчик может девочкой, решает всё-таки не задавать новые вопросы. Допустим. Пускай будет. Будь он трижды проклят, будь он трижды закопан живьём, будь он трижды растерзан собаками — но с ним до ужаса уютно. Как будто всё вернулось на круги своя. На пару веков назад. Он, сам ещё не вымахавший в высокое чудовище, смотрит с тем же недопониманием, с которым на него смотрит приведённая девчонка. Маленькая Адельхайд, которая в жизни никогда не держала оружие, но уже жаждущая что-то делать. И тренировки, растянувшиеся на несколько десятков лет. — Яхве ждёт тебя. — Тебе точно не стоит появляться в таком виде перед кайзером. Это ей не нравится, и Адельхайд закатывает глаза. Килге вздыхает, поправляет фуражку и уводит взгляд в сторону. Неподалёку расположился небольшой отряд, что-то обсуждающий у ящиков… с припасами, должно быть. — Я благодарна тебе, что ты меня прикрыл перед кайзером. Тогда. Когда вытащил. — Спасибо. Спасибо за то, что спас меня, — признаётся Адельхайд, махнув хвостом, и от подозрительного взгляда в свою сторону ощущает странный стыд. Да, она змея, стерва и та ещё мразь, но ведь искренность не чужда. — Я серьёзно… Умирать не хочется. Ещё не пришло время. — И вряд ли когда-нибудь придёт. До тех пор, пока ты живая, ты никогда не захочешь серьёзно умереть. — За это и спасибо. Один грех из девяноста девяти ты искупил. — Всё помнишь? — Всё, что касается тебя, да. Килге смеётся. Тихо и неверяще, да и сама Адельхайд улыбается. Шутка, конечно. Но девяносто девять хороших дел в её сторону он ещё должен сделать. На протянутую пачку сигарет она смотрит с восхищением. Мечется взглядом то на Килге, то обратно на неё, и вновь голодно облизывается. Грех отказываться. Адельхайд осторожно, медленно, стараясь контролировать свои движения тянется пальцами к пачке, берёт её… и не сминает. Не ломает. Не раздавливает. Берёт нормально, хоть и приходится для этого сосредоточиться. Килге уходит, оставив восторженную Адельхайд наедине с целой пачкой сигарет. Металлическими пальцами ощущается гладкий картон, Адельхайд удаётся даже раскрыть его и обнаружить, что сигарет осталось ещё больше половины. Она отрывает вторую руку от спасительного поручня, но сразу жалеет об этом, чуть не навернувшись вбок, мигом потеряв ориентацию в пространстве, и вновь хватается за опору. Килге неплохой. Его можно терпеть… когда он ведёт себя нормально.