Fallen Gallum

Скажи честно, как хорошо ты помнишь теорию? Реяцу, рейши, рейрёку… — Очень плохо. Напомни. Адельхайд не нравится, что Килге пьёт кофе. Время позднее, на часах три ночи, а он всё пьёт и пьёт свой крепкий кофе, когда как Адельхайд обошлась простым сладким чаем. Закрыв ноутбук и сдвинув в сторону листки, Килге со вздохом скрещивает ладони в замок на столе и оборачивается к Адельхайд. — Рейрёку — энергия, которая есть у каждой души. Реяцу — высвобождение этой самой энергии. Рейши — духовные частицы, из которых состоит всё вокруг и что мы, квинси, используем как источник своей силы. — Ага, вспомнила. — Твоё тело — система. Вместо сердца — самый настоящий реактор. И никаких проблем нет, когда ты поглощаешь рейши. Твоё тело принимает их, впитывает. Как и нет проблем, когда ты просто существуешь, — Килге тяжело вздыхает, отпивая кофе, и вытаскивает один листок с расчётами, написанными от руки. Адельхайд обнимает чашку ладонями. — Показатели в норме в любом состоянии. Твоё тело справляется с поддержанием жизни. — Тогда в чём проблемы? — Эти самые проблемы начинаются, когда ты освобождаешь Фольштендиг. Ты помнишь, что твой Лецт Штиль заключался в том, чтобы перевести твоё состояние в берсерка? Это же сохранилось в Фольштендиге. Твой Фольштендиг — резкое и внезапное освобождение реяцу, увеличение вырабатываемой твоим телом рейрёку. Похожим образом действует Зараки… Кенпачи Зараки, если уже слышала, — продолжает Килге, взяв уже второй листок с такими же вычислениями. — И вот здесь все проблемы… — Я недостаточно сильна? — тихо спрашивает Адельхайд, отпивая горький чай. — Как раз наоборот. Ты слишком сильна. И твоё тело с этим не справляется. Когда у тебя было нормальное тело, организм спокойно адаптировался. Но сейчас… Килге тяжело, удручённо вздыхает и проводит ручкой по строчке. — Твой организм увеличивает рейрёку. Он вырабатывает его ровно в тех же количествах, в которых и нужно. Ты освобождаешь реяцу. Ты понимаешь? — спрашивает Килге, обернувшись, и встретившись с непонимающим и опустошённым взглядом Адельхайд поясняет: — В тебе реактор, Адель. Простым языком. В тебе настоящий реактор. Ты разгоняешь его до космических значений, но твоё тело не способно адаптироваться. Ты разгоняешься всё сильнее и сильнее, как недавно, когда дралась со мной, используешь свой Фольштендиг на полную мощность… А тело-то не выдерживает. — Я поняла… кажется. Когда я применила Фольштендиг, мне стало очень плохо. Я ощущала, что моё тело буквально горело изнутри. Но почему тогда… я… я раньше такого не испытывала? — хмурится Адельхайд, сталкиваясь со стеной непонимания вновь. — Потому что раньше у тебя было живое тело, которое вжирало в себя весь этот объём рейрёку. Оно усиливало тебя: делало твою кожу крепче, останавливало кровотечение ран, адреналин длился целыми часами — твоё тело грамотно размазывало выделяющуюся реяцу. Вспомни, какой неубиваемой ты была. Но сейчас у тебя не тело, а механика. Она может поглощать реяцу и делает это, но не так быстро и систематично, как делало это твоё собственное тело. Адельхайд опускает поникший взгляд в пустую чашку. Новости отвратительные. Фольштендиг, который убивает её саму… подумать только. Её вернули к жизни, чтобы она убивала во славу Ванденрейха, но однажды умрёт сама. Звучит как ужасный анекдот. — Я, конечно, могу поглощать твою реяцу и не просто так связал свой Фольштендиг с твоим, но даже моих сил не хватает, — виновато посмеивается Килге, приглаживая причёску. — Представляешь, Адель? Я мечтал, чтобы однажды ты стала сильнейшей из сильнейших… а теперь сам же не могу тебя контролировать. В меня просто не помещается вся та реяцу, которую ты выбрасываешь… Грёбаное тело. Тупая железка. Никчемный металл, который даже хуже обычного тела. Вот какие положительные стороны есть в этих тонких ладонях, в этом унылом хвосте, развалившемся на коленях, в этой груди, которая даже не вздымается при дыхании? Идиотизм. Адельхайд прикрывает глаза и трёт железными костяшками лоб. — Это странно… Неужели нельзя сделать так, чтобы моё тело впитывало в себя реяцу? Или изменить сердце… реактор, — поправляет себя Адельхайд, ощутив, как внутри что-то с холодом перевернулось, — чтобы он… не выделял столько, мать его, тепла? — Невозможно. В первом случае мы сталкиваемся с тем, что ты превратишься в чёрную дыру, которая будет разрушать вокруг себя всё. Невозможно перестроить твоё тело так, чтобы оно поглощало только твою реяцу и… это уже звучит дико, — морщится Килге, откладывая листок. — Во втором случае… а как ты изменишь собственный Фольштендиг? Как ты изменишь собственное проявление сил, заложенное в тебя с рождения? Ты родилась сумасшедшим берсерком, ты им и будешь до конца своих дней. Всё упирается лишь в твоё механическое тело. — Вовсе нет. Решение есть всегда, просто надо до него дойти. Я что-то придумал, у меня есть пара идей, но пока их надо довести до ума. Привести в надлежащий вид, чтобы можно было обсудить с научным отделом. А до тех пор побереги себя. Ещё пара Фольштендигов — и тебе понадобится технический осмотр. Ты начнёшь барахлить сама по себе. Лучше уж умереть, чем жить вот так. Ни рыбку съесть, ни косточкой не подавиться. Какое-то дерьмовое выходит существование, которое жутко действует на нервы. Мысли начинают разъедать размякшее сознание, продавливать печальное настроение, клокотать и жевать, отравлять, и Адельхайд вовремя перехватывает всколыхнувшуюся в груди обиду. Лучше отвлечься на что-нибудь. Бывало и хуже. Сейчас она жива и смотрит на Килге. А могла гнить в земле и не думать ни о каком очаровательном немце, который убивается, жертвуя сном. Взгляд сам по себе падает на чашку кофе. — Сколько ты уже выпил? Чашек. — Две. Адельхайд едва склоняет голову, смотрит не моргая, едва сведя брови к переносице. Килге сдаётся через пару мгновений, глубоко вздохнув. — Три. — Точно? — Ладно, четыре. Как только я освободился, я решил сосредоточиться на твоих проблемах и разрешить Фольштендиг, думал, что смогу найти решение за эту ночь. Ничего не нашёл, — грустно усмехается Килге. Адельхайд зачем-то улыбается, подтягивая к себе пустую чашку. — Я не на голодный желудок. И четыре чашки — мелочь. — Голова ещё не болит? — Болит. Как и шея. Мышцы затекли. Адельхайд со вздохом поднимается. Уходит в сторону маленькой кухни, ставит чашки в раковину. Она заливает их горячей водой, берёт другую, чистую, и осматривается в поисках чайника, по-хозяйски помахивая тонким хвостом. Совсем немного времени — и Адельхайд приносит сладкий чай к Килге, а посуда уже вымыта. Он только успел навести порядок на столе, как, потерев устало переносицу, поднимает взгляд на Адельхайд и выражает слабое подобие улыбки. — Неплохо. Жизель уже решила со мной подраться, — сообщает о своих успехах Адельхайд. Килге, отпив чай, усмехается и качает головой. — И да, мне нужно твоё разрешение на эту маленькую шалость… — Нет. — Никак. Она принесла мне очень хороший блок сигарет. — Не капризничай. Голос у Килге будто патока. Он с трудом допивает чай и тянется затылком назад, чтобы упереться в живот Адельхайд, но она вовремя останавливает голову ладонью. Быстро склоняется набок и, дотянувшись до подушки на кровати, подкладывает её под затылок. — У меня завтра очень много дел. Килге смеётся, поднимая голову. Адельхайд на душе так тепло, что в этом тепле она почти тонет мыслями. Это куда приятнее, нежели думать, что в её теле настоящий, мать его, реактор. Атомный реактор. — Мне вставать через три часа… — Так ложись спать, чего ты ждёшь? — удивляется Адельхайд, бросая подушку обратно на кровать. Килге нехотя перемещается на кровать и под прежним удивлённым взглядом Адельхайд ложится прямо в одежде. — А как же… умыться и переодеться? Где же эта хвалёная немецкая педантичность и аккуратность? — Мне закрыть окно? Прохладно. — Оставь. Задерживаться больше нет смысла. Подняв со спинки стула свой плащ и погасив свет, Адельхайд направляется к выходу. Ни спокойной ночи, ни чего-то ещё. В их возрасте такое обычно уже не желают. Только у самого порога, открыв дверь, Адельхайд зачем-то оборачивается. В мягкой темноте, разгоняемой лишь светом мёртвого полумесяца, Килге лежит на кровати, свернувшись клубком. И смотрит на Адельхайд. Заметив его благодарную улыбку, она неясно дёргает уголком губ, будто собираясь ответить улыбкой, но вместо этого обжигается неизвестным стыдом, кровь приливает к щекам жаром, и резко отворачивается, чуть ли не выбегая из комнаты. Хвост нервно мечется. Ножницы. Ей нужны ножницы. Какие угодно, можно даже обычные, канцелярские. Какая уже разница, как она выглядит? Адельхайд нервным шагом доходит всё-таки до балкона и, тяжело вздохнув, проходит к широкому ограждению. Дунувший в лицо прохладный ветер успокаивает закипевший мозг и убирает к чёрту это глупое покраснение на щеках. Адельхайд роется во внутреннем кармане плаща и, нащупав сигареты с зажигалкой, достаёт добро. Ножницы. Ей просто нужны ножницы. Когда Килге улыбается, он обычно слегка щурится. У него вообще миллион улыбок. Насмешливая улыбка. Ядовитая улыбка. Улыбка садиста. Улыбка маньяка. Улыбка мазохиста. Улыбка извращенца. Намекающая улыбка, сопровождаемая коротким облизыванием. Он вообще удивительно ужасен и прекрасен одновременно. Ангелов рисовали с него. Почему Адельхайд всё это помнит? Закурив и уперевшись локтями в бетонное ограждение, Адельхайд приглушенно рычит и, глубоко затянувшись, запускает металлические пальцы в волосы на виске. Ещё и это мерзкое тело. Тоже ей. Тело. Не жизнь, а полное дерьмо. Неизвестно, что заставило её неожиданно замереть и медленно повернуть голову в сторону. Ощущение чужого присутствия проползло по телу холодом и отдалось лёгким покалыванием в виске. Хвост замирает, перестав маятником качаться туда-сюда. — Будешь? — предлагает она пустым голосом, столкнувшись с его взглядом и протянув пачку с зажигалкой. Нодт моргает. Он тоже пугающий и завораживающий. Весь белый, с пустыми глазами и идеальными прямыми чёрными волосами, как у той жуткой девицы из японского ужастика. Ветер колышет его плащ. Он смотрит, не моргает, и будь у Адельхайд кожа на теле, она бы уже покрылась мурашками. А пока может лишь пялиться в ответ, застыв изваянием. Он осторожно стаскивает маску, показывая идеально ровное лицо с бледной полосой вместо губ. Отводит взгляд, паучьими пальцами достаёт сигарету и закуривает. Кладёт всё на бетонное ограждение, отворачивается от Адельхайд окончательно и тихо выдыхает. А Адельхайд с трудом отклеивается от него и тоже отворачивается. Сглатывает. Молчат. — Тебя что-то беспокоит. Учитывая, что я видел, как ты шла к Килге, нетрудно догадаться, что всё твоё испорченное настроение из-за него. — Тебя это… Адельхайд замолкает. Ловит на себе спокойный взгляд Нодта без этих зрачков, затопивших радужку и пожирающих Адельхайд живьём. Без ощущения, что это не Нодт, а японский ужас, вылезший из колодца. Хотя сейчас он больше похож на элегантную девушку, держащую в своих длиннющих пальцах тонкую сигарету. Эстетично, сказала бы какая-нибудь Бамбиетта. Адельхайд щурится и улыбается. У него интересная наблюдательность. — Не хочу. Я обычно сплю днём. — Бессонница? — Хорошая привычка. По ночам тихо и никто тебя не трогает, — отмечает Адельхайд хрипловатым голосом. Нодт понимающе кивает, выпрямляясь и бросая сигарету с балкона. Достаёт новую. — А у тебя нет ножниц? Он медленно прикусывает фильтр и з адумчиво смотрит на Адельхайд. Адельхайд смущенно улыбается, виновато вздыхая.