Fallen Gallum

Гнездо смерти. Ничейная земля, пустыня, воздух пронизанный реяцу. Не новый дом, а клетка. Адельхайд будет чертовски глупой, если не признается хотя бы самой себе, что Килге привлекательный. Есть в нём что-то одновременно и мерзкое, и великолепное. То ли дело в форме, то ли в манере держаться и вести себя, то ли в том, что его копье хочется отобрать. Изумительное оружие. Изумительное оружие для изумительного квинси. Адельхайд с тяжелым вздохом прикрывает глаза. Ветер гонит по пустынной земле пыль. Килге стоит от неё в шагах десяти-пятнадцати, выжидая. Весь светлый, с холодным выражением лица, он как никто другой идеально подходит к застывшему во времени Ванденрейху. Адельхайд всегда чувствовала от него настоящую командирскую ауру и до сих пор это чувство лёгкого восхищения никуда не делось. — Ты готова? — спрашивает он. Адельхайд раскрывает глаза и видит лёгкую улыбку. — Дамы вперёд. — Старших надо уважать. — А младшим уступать. Адельхайд превратит его лицо в месиво и съест с наслаждением, сидя на Килге сверху и испытывая чувство, что… «настоящие» люди назвали бы экстазом. Адельхайд слегка пригибается и в тот же миг устремляется с шорохом песка навстречу Килге. Первый удар стальными когтями он отклоняет, и древко посоха аппетитно скрежещет, столкнувшись с чёрным железом. Но от второго он лениво отходит на пару шагов, и Адельхайд не даёт ему расслабиться, бросаясь вновь навстречу. С Килге всегда было так. Сначала его нужно заинтересовать, разогреть, заставить задуматься и заволноваться. Сравниться с ним по силам. Иначе он так и будет вальяжно уклоняться, изображать скуку на лице и ничего не делать. Но Адельхайд сильна. Теперь её тело — механизм, система, которая на многое способна. И поэтому она не ощущает усталости, всё наступая и наступая на Килге, оставляя глубокие следы от хвоста на песку и не давая ни секунды расслабиться. Была бы она человеком, уже бы ощутила мерзкий пот и жар. Но сейчас ощущает лишь чудовищную собранность, которую никогда не достичь человеком, и лёгкое покалывание по всему телу. Реяцу работает. Поддерживает механику, направляет движения под правильным углом, заставляет уворачиваться в последний момент, тут же нанося контратаку — и человеком Адельхайд до такого вряд ли бы додумалась. Только, к сожалению, никакая механика не превзойдёт Килге. Адельхайд пропускает диагональный взмах копьем, и наконечник опасно скрежещет по её груди. Адельхайд отступается, а Килге ускоряется: становится быстрее, сильнее, и теперь уже черёд Адельхайд защищаться. Его движения пронизывает реяцу, усиливающая каждый взмах острого копья. Стальной наконечник разрезает воздух прямо перед лицом. Адельхайд злобно стискивает челюсти и подныривает под следующий удар. Удар, треск металла. Ещё один удар и быстрый поворот. Ноги вязнут в песке. Хвост поддевает ноги Килге, и когти всё-таки достигают цели. Адельхайд отскакивает от Килге одновременно с ним же. Она сипло вдыхает холодный воздух, опуская взгляд. Вдоль чёрного металла лишь с визуальным очертанием груди — глубокая, ровная полоса. Чёрная субстанция сочится наружу, стекая по корпусу. Килге дышит также сбивчиво. Грубым движением вонзив копье в песок поглубже, он опирается на него, сжимая ладонь. Проходит пара секунд, прежде чем он выпрямляется, и Адельхайд, дрогнув, замечает его расслабленную улыбку. Довольную улыбку. Нет… — Секс? — спрашивает он, заглаживая растрепанные волосы обратно на правую сторону. Отметины от когтей на его блаженном лице — тёмно-багровые полосы. Он облизывается, тяжело выдыхая: — А может лучше спарринг? — Мужчину делает мужчиной только его желание отхватить от женщины и получить с этого оргазм, — перенимает его настроение Адельхайд, страстно облизнувшись. — Всегда говоришь базовые вещи, люблю тебя, — мягко отвечает Килге и кладёт ладонь на рукоять клинка, которым всё это время не пользовался. Адельхайд резко напрягается, удовольствие сбегает с её лица, а хвост опасливо замирает. Килге рывком освобождает шпагу, и Адельхайд застывает. — Фольштендиг. Он улыбается почти ласково, чуть склонив голову вбок. — Бискиил. Справедливость Божья. Адельхайд зажмуривается, загораживая ладонью лицо. Реяцу делает воздух тяжёлым, ударяет по механическому телу и пытается сбить с ног, но Адельхайд терпит. Терпит и режущее даже закрытые глаза яркое свечение, пробивающееся сквозь тонкие веки. В ушах закладывает, писк визжит, оглушая. Он не проходит, когда свечение исчезает, а Адельхайд ощущает, будто что-то внутри треснуло, разбивая оковы. Слух возвращается к ней постепенно, но когда она приоткрывает взгляд и опускает ладонь, то застывает уже от восхищения. Адельхайд, усмехнувшись, опускает голову. Перчатка с Цайхеном квинси вживлена в её руку, на тыльной стороне правой ладони проступает столь знакомый крест квинси. Адельхайд прижимает её к своей груди, прикрывает глаза и выдыхает: Когда столп реяцу рассеивается, Адельхайд уже набрасывается на Килге с новыми силами. Фольштендиг, стократно усиливший её и затуманивший разум, заставивший думать только о сражении, ведёт её. Голубые крылья с шелестом раскрываются. От всех атак Адельхайд Килге уворачивается. Голова раскалывается, а тело горит изнутри. Больно. Больно. Больно! Дальние атаки Килге Адельхайд терпит. Врезающаяся в тело реяцу не смертельна, но корпус понемногу пробивает. А вот вонзившееся в грудь лезвие, сорвавшее с губ Адельхайд рваный вздох, уже серьёзно. Но её тело продолжает гореть, а кровь заливает мозг, кипит под самым черепом. Ей больно. Килге вырывает клинок из её груди, отступая. Адельхайд кричит, схватившись за голову. Взгляд застилает пелена. Новый рывок вперёд. На песке кровавые пятна смешиваются с чёрными. Заострившийся хвост полосует Килге по корпусу, вскрывая форму, но в ответ Адельхайд ударяют с такой силой, что её провозит по песку в сторону. Скалясь как животное, ощущая, как боль становится лишь сильнее, а тело вот-вот разорвётся на куски, Адельхайд со злобой поднимает взгляд. Килге улыбается, стоя на месте. Адельхайд небрежно сплёвывает в сторону чёрную кровь с песком. — Нападай, Адельхайд. Адельхайд почти с рычанием поднимается. Голова трещит, вот-вот разобьётся. Крылья Килге раскрываются шире, и как только Адельхайд устремляется к нему, он поднимает клинок к небу, прикрыв глаза. Свист стали, режущей воздух, застывший взгляд Килге, и тело Адельхайд пронзает боль. Сконцентрированная реяцу падает на неё, обрушивая, вдавливая в песок, и для добивающего эффекта Килге лишает её одной руки. Адельхайд бросает к нему вторую руку, пытаясь урвать превосходство в последний момент, но Килге рубит и её: сосредоточенным, резким движением, лишь улыбается, и клинок задевает взметнувшиеся чёрные волосы. А потом всё заканчивается, пожирающий изнутри фольштендиг растворяется в уставшей тяжести, и Адельхайд падает в песок, заливая всё под собой чернотой. Килге складывает крылья, стряхивает со шпаги чернь и вытирает лезвие о рукав. Адельхайд глубоко и рвано дышит. Кровь вытекает из её не-живого-живого тела, впитывается в безжизненный песок, а с уголков глаз сбегают слёзы. Голубое свечение. Килге подходит к ней, опускается рядом на одно колено и с насмешкой показывает обе её руки, слегка встряхнув ими. — Здорово, правда? Адельхайд стискивает зубы. Кровь горчит на языке. Она слегка приподнимается, упираясь ногами в песок, и замахивается хвостом. Но и его Килге рубит, и Адельхайд стоит немалых усилий, чтобы ограничиться лишь всхлипом, а не закричать от боли. Тело механическое, а боль как у настоящего. — Килге… — шипит Адельхайд. Теперь Килге подбирает и гибкий хвост, закидывая его себе за шею. — Что? — Отдай… — жалобно просит Адельхайд, сглатывая гадкую слюну. — Нет ручек — нет конфетки, — с ужасно серьёзным видом отвечает он, снова помахав отрубленными руками Адельхайд. — Теперь это мои руки. И мой красивый хвост. Я их заслужил в честной… страстной дуэли. — Я тебя убью… я тебе кишки размотаю, выродок, будут тебе… конфетки… А Адельхайд не шутит. Она стыдливо морщится и съёживается, когда Килге прекращает над ней издеваться и поднимает на руки. Его крылья не исчезают. Тоскливо глядя на свои руки и аккуратно свёрнутый в клубок хвост, лежащие на теле, Адельхайд покорно ждёт, пока Килге вернётся за копьём. Зачем-то он прижимает её к себе теснее. Мог бы бросить прямо тут. — Я… это... Не успевает Адельхайд вспыхнуть и укусить словесно да побольнее, как её внутри снова пронзает болью, а Килге устремляется куда-то вперёд. / / / — …ну, я видела, как уродец куда-то с ней пошёл, — пожимает плечами Бамбиетта. Кандиса возмущённо стукает её по плечу. — Какой «уродец»?! — Да что он мне сделает? — фыркает Бамбиетта. Ивон смотрит на колоритную парочку с непониманием. Она моргает, после чего Бамбиетта, усмехнувшись, отвечает: Килге прибывает ровно в тот момент, когда Бамбиетта снова решается сказать что-то колкое. Не говорит. Даже не оборачиваясь она ощущает знакомую реяцу и затыкается, а Ивон вспыхивает и бежит к нему навстречу. — Привет… Ивон, — шепчет Адель. — Я отправил данные её фольштендига в базу, — говорит Килге подбежавшему к нему медику, с ужасом глядящего на то, во что превратилась Адель. — Залатайте её и приведите отчёт в надлежащий вид. Он нужен мне к девяти вечера. Я хочу его изучить. — Командир… что произошло?.. — и второй медик тут как тут. Килге перекладывает Адель со всеми её составляющими на носилки. — Вам нужна помощь?.. — Ничего особенного, возвращайтесь к работе, — холодно отвечает он, и фольштендиг исчезает, а крылья осыпаются в реяцу. Ивон наблюдает за ними, так и не пошевелившись и ничего не сказав. Спешащие медики скрываются в дверях, унося за собой Адель. Ивон смотрит на Килге так, словно хочет прожечь в нём дыру. Килге небрежно стирает кровь с лица, смотрит на пятна на перчатке и затем — на Ивон. Бедный ребёнок. Но удивительное создание, уже свыкнувшееся с новыми условиями обитания и понявшее, что жестокость здесь неотъемлемая часть жизни. — С твоей мамой всё будет хорошо. Ивон печально опускает голову. Килге откладывает копьё в сторону и берёт её за ладонь своими обеими. Рука у неё крошечная по сравнению с его. Она поднимает голову, всё такая же расстроенная. — Пойдёшь со мной? Пока маму латают, — предлагает Килге, слегка поглаживая её ладонь большим пальцем, — я тебе покажу весь наш… скажем так, лагерь. Чем дольше он на неё смотрит, тем спокойнее становится на душе. В это всё тяжело поверить. — Пойду… — тихо отвечает Ивон. — А потом за мамой? — А потом за мамой, — доброжелательно улыбается Килге и, выпустив её лапку, поднимается. Она оборачивается, глядя на лежащее копьё, и Килге, уловив в этом интерес, сразу даёт разрешение: — Можешь взять его, если оно не тяжёлое. — Ух ты… Я тоже себе хочу такое.