Ангел и жнец

      Себастьян сидел за своим столом уже второй час. Перед ним светился монитор с открытыми базами данных, графиками ликвидности и отчетами, которые отец поручил ему «просмотреть для общего развития». Формальная работа. Имитация деятельности для младшего сына, чтобы тот чувствовал себя причастным, пока старший, Ульрих, похмельно отсыпался после вчерашнего.       Обычно Себастьян использовал этот доступ, чтобы вгрызаться в структуру активов, изучать скрытые механизмы семейной империи, пытаясь стать незаменимым. Но сегодня цифры расплывались, превращаясь в бессмысленные колонки знаков.       Он встал и подошел к окну. Стекло казалось ледяным. За ним — стальной город, в котором где-то в лабиринтах отелей и студий сейчас спал или продолжал свое безумие Сайлас.       «Run, little angel».       Эти слова выжгли след на его сетчатке. Себастьян прижал ладонь к стеклу, чувствуя, как холод пробирается под манжеты сорочки. Он ненавидел себя за этот ритм сердца, за этот жар в паху, который не смыл даже утренний ледяной душ.       В голове, как зацикленный трейлер к хоррору, крутился вчерашний вечер. То, как Сайлас пробовал на вкус чужую гордость, целуя того парня. Как девушки раздвигали ноги, превращая секс в разменную монету за доступ к «телу бога». И он, Себастьян, стоял там в своей белой рубашке — инородное тело, капля антидота в чашке с ядом.       Себастьян сидел за столом, вцепившись пальцами в край кожаной папки. Он поймал себя на том, что уже несколько минут с силой прижимает ладонь к губам, будто пытается заблокировать рвущиеся наружу воспоминания. Кожа под пальцами горела. В горле стоял ком — сухой и горький, как оседающая пыль.       Он рывком открыл ящик стола и с каким-то ожесточением начал перекладывать бумаги, выравнивая их по миллиметру. Раньше этот порядок успокаивал, но сейчас все вокруг — от тяжелого стола до тикающих часов — казалось декорацией из тонкого картона. Он изо всех сил старался не думать о том, что Сайлас в том подвале выделил именно его, но эта мысль прошивала сознание насквозь, оставляя в теле электрический, почти болезненный разряд.       Отец ждал от него покорности. Ульрих уже обеспечил семье достаточно заголовков в таблоидах. Себастьян должен был стать «белым рыцарем» капитала, тихим гением, не знающим порока. И до вчерашнего дня он верил, что так и будет.       Он вернулся к столу и снова открыл Spotify. В наушниках взорвался «Broken Halo». Голос Сайласа — ангельский, надломленный, порочный — заполнил черепную коробку.       «Pull me under, make me scream…       I was never meant to be clean…»       Себастьян положил телефон экраном вниз. В груди было тесно. Правильная жизнь, которую он так старательно выстраивал, пошла трещинами. И в эти трещины, как черный мазут, заливался голос Сайласа.       Себастьян не понимал, хочет ли он спасти этого невыносимого парня или уничтожить за то, что тот разрушил его внутренний покой.       Он снова открыл Instagram. Пост собрал уже тридцать тысяч лайков. Цифровой шум вокруг «ангелочка» нарастал. Никто из этих тысяч фанатов не знал, что объект их охоты сидит в офисном кресле за пять тысяч евро и трясущимися руками сжимает кожаную папку с гербом фон Валленбергов.       «Если я отвечу — я стану частью его цирка. Если промолчу — останусь трусом, бегущим от самого себя».       Информационное поле взорвалось предсказуемо. Пока Себастьян в своем офисе пытался просто дышать, «золотая девочка» из Цюриха — Беатрис — решила, что настал ее звездный час. Она не просто приняла пост Сайласа на свой счет, она сделала его своим знаменем.       В ее сторис начали появляться двусмысленные намеки: фото из окна роскошного Steigenberger Frankfurter Hof с подписью «Не бегу... @silasvoid» и бесконечные репосты того самого кадра с янтарными глазами. Комментаторы ликовали. Фанатские паблики уже вовсю шипперили «Ледяную принцессу» и «Глэм-короля». Про Себастьяна, мелькнувшего тенью в углу гримерки, никто и не вспомнил. Он снова стал тем, кем был всю жизнь — фоном. Пустым местом в уравнении, которое он сам же помог составить.       Это рождало внутри странное, дезориентирующее чувство — тихую, подлую ревность к ситуации, в которой он, единственный, кто по-настоящему видел взгляд Сайласа, единственный, кто знает, что «ангелочек» — это про него, вынужден смотреть, как его место занимает пустышка. Беатрис играла роль, которую ей не предлагали.       Пальцы Себастьяна замерли над клавиатурой смартфона. Он мог бы уничтожить ее легенду одним комментарием. Одним фактом. Но это значило бы выйти на свет. Он снова посмотрел на фото Сайласа. Янтарные глаза казались еще более насмешливыми.       «Беги, ангелочек».       В этот момент дверь снова приоткрылась. Секретарь, молодая женщина с идеально гладким каре, осторожно кашлянула:       — Господин фон Валленберг, ваш отец просит вас зайти в малую переговорную.       Себастьян тяжело вздохнул и быстро встал, отложив смартфон, выбирая привычный сценарий.       Сайлас сидел на полу в своем номере люкс. Вокруг — хаос: пустые бутылки, разбросанные мятые листки с текстами, гитарные медиаторы. Окна в пол открывали вид на стальные иглы делового центра Франкфурта. Он перебирал пальцами струну, ловя один-единственный верный звук, когда экран лежащего рядом телефона вспыхнул, разрезая полумрак.       Резкий звук уведомления заставил его поморщиться. Личное сообщение от Беатрис.       «Сай... я все поняла. Твой пост... это было так смело. Я тоже не хочу бежать. Я согласна на все, что ты предложишь. Давай повторим вчерашнее, только без лишних глаз? Жду тебя в "Штайгенбергере"».       Сайлас прочитал это с лицом человека, рассматривающего раздавленное насекомое. Ни тени интереса. Ни грамма азарта. Вчера он касался ее бедра просто потому, что ему нужно было чем-то занять руки, чтобы не сорваться на очаровательного блондина в углу.       Он не стал отвечать. Длинным, ленивым движением пальца закрыл диалог. Ему было плевать на ее чувства и на ту легенду, которую она выстраивала в своей пустой голове.       Он отбросил телефон — тот глухо приземлился в ворох мятых простыней — и взял акустическую гитару. Пальцы снова коснулись струн, нащупывая рваную, минорную мелодию. Она звучала как тяжелые капли дождя, бьющие по асфальту. Сайлас прикрыл глаза. В темноте под веками вспыхнула не податливая плоть Беатрис, а холодный, ошарашенный взгляд блондина. Тот самый миг у стены ангара, когда «ангел» замер под его дыханием, балансируя на грани между обмороком и грехопадением.       Сайлас открыл заметки и набросал несколько строк, почти не глядя на экран. Ему не нужно было подбирать слова — они сами царапали горло. Его голос, севший после концерта, звучал как наждак по шелку:       Almost a touch, almost a fall, I built the hunger,       I built the wall. Run, little angel, while I’m still letting go,       Before I drag you down to the hell that I know.       Run... before the rain turns to snow.       Он включил камеру, записал этот короткий кусок — только руки на струнах и его губы крупным планом. Никакого пафоса. Только голая, звенящая тоска. И нажал «Опубликовать».       Через минуту интернет перестал дышать. Беатрис репостнула видео Сайласа с эмодзи разбитого сердца, окончательно убеждая мир, что песня — о ней.       А Себастьян в своем офисе слушал этот хриплый шепот через наушники. Он слышал каждое слово. Он помнил холод дождя на своих висках. И он понимал: Сайлас поет не для миллионов. Он поет для него. Это был их личный, тайный диалог посреди шумного карнавала лжи.       Прошла долгая, изнурительная неделя. Себастьян сидел за столом, выпрямив спину так, будто в позвоночник ему вставили стальной стержень. Перед ним лежал отчет, но цифры казались просто серым шумом, не способным заглушить гул в голове.       За эти семь дней он совершил титанический труд над собой: по крупицам восстановил разрушенную логику. Он почти заставил себя поверить, что все это — лишь побочный эффект усталости. Сайлас Баррет был эпатажным зверем, живущим в свете софитов, которому нужны такие же яркие, глянцевые люди, как Беатрис. Она была его форматом, его «ангелом» для заголовков. А Себастьян… Себастьян видел в зеркале лишь свое бледное, слишком правильное лицо, которое отец считал изъяном, а сверстники — признаком мягкотелости.       Он убеждал себя, что та песня — лишь красивый оборот для кассового трека, удачно совпавший с его личной паранойей. С каждым таким доводом стальной зажим в груди чуть ослабевал. Ему становилось легче. Почти. Он снова был идеальным сотрудником: тихим, исполнительным и мертвым внутри.       Сайлас был в туре по Европе. Его пентхаус в Берлине напоминал логово оборотня: плотно задернутые шторы, запах виски и острая, сосущая пустота, которую не могли заполнить ни овации, ни алкоголь. Сайлас швырнул телефон в подушки дивана. Его трясло от смеси ярости и непонятного, выматывающего ожидания. Сто шестьдесят восемь часов абсолютной тишины.       Он ждал чего угодно. Гневного капса в директ, угроз от семейных адвокатов фон Валленбергов. Или, что было бы скучнее, но понятнее — сообщения с адресом отеля и коротким «Да». Сайлас был уверен, что этот мальчик «правильный», а значит — предсказуемый. Либо взорвется от праведного возмущения, либо сломается.       Но Себастьян просто исчез. Растворился в холодном тумане Франкфурта.       Сайлас чувствовал себя так, будто расставил идеальную ловушку, в которую сбежались все крысы города, кроме той самой редкой белой птицы, ради которой все затевалось. Тишина Себастьяна была оглушительной. Оскорбительной. Сайласу нужно было либо доломать этого «ангелочка», либо выжечь его из памяти к чертовой матери.       Зато Беатрис — эта липкая кукла — заполнила собой все пространство. Продюсеры уже предлагали сценарий клипа, журналисты гадали о дате помолвки. Фанаты пели его новую песню под ее окнами в Цюрихе, пока настоящая цель молчала.       — Блядь, — прошипел Сайлас, запуская пальцы в растрепанные волосы.       Ему было тошно. Тошно от того, как Беатрис вцепилась в статус его «музы», тошно от фальши, которую он сам же и запустил. И он сорвался.       Прямо посреди концерта, во время затяжного соло, он подошел к басисту, схватил его за загривок и впился в его губы на глазах у десятитысячного зала. Грубо, технично, с максимальной отдачей на камеры. Толпа взорвалась.       На пресс-конференции после шоу Сайлас развалился в кресле, потягивая виски прямо из горла. Молодой журналист, заикаясь, пытался спросить о Беатрис, но Сайлас перебил его, подаваясь вперед. Его хищный, плотоядный взгляд пригвоздил парня к месту.       — Забудь о девочках, лапуля, — промурлыкал Сайлас, облизывая губы. — На этой неделе мне нравятся только парни. У тебя, кстати, отличный парфюм... Напомни, о чем был вопрос?       Журналист покраснел, теряя мысль, а вспышки камер зафиксировали новую сенсацию. «Ангелочек» был забыт. Мир обсуждал новую выходку Баррета.       Себастьян увидел это видео утром. Он смотрел на экран, где Сайлас на глазах у толпы впивался в губы басиста, и чувствовал странное, долгожданное облегчение. Оно было горьким и колючим, как глоток ледяной воды на пустой желудок.       Все встало на свои места. Логика победила. Как он мог быть таким идиотом, чтобы принять пьяный кураж и сценический образ за что-то личное? Это было просто шоу, бесконечный карнавал, где сегодня была Беатрис, завтра — басист, а послезавтра — любой случайный прохожий. Он, Себастьян, оказался всего лишь мимолетным пятном в поле зрения голодного до внимания зверя. Никакого «ангела» не существовало. Была лишь удачная рифма и потребность заполнять пустоту между концертами.       Он закрыл Instagram с сухим, почти механическим щелчком блокировки экрана. Кажется, навсегда. Ему нужно было заземлиться, вернуть себе контроль, и судьба подбросила идеальный шанс.       Старший брат, Ульрих, наконец допился до критической точки. Его увезли в частную клинику в Шварцвальде с тяжелой интоксикацией. Отец, обычно презиравший слабость, был в ярости, но выхода не оставалось. Проект поглощения, который вел Ульрих, висел на волоске.       — Себастьян, — голос отца в трубке звучал сухо, как шелест старой бумаги, — займись делами брата. Там полный хаос, а у нас сделка с крупным хедж-фондом через две недели. Не подведи меня. Хотя бы ты.       Для Себастьяна это был момент извращенного триумфа. Он с головой ушел в документы Ульриха. Там действительно был ад: неоплаченные счета из казино, мутные инвестиции в сомнительные стартапы и... огромные дыры в бюджетах, связанных с представительской деятельностью.       Себастьян работал по четырнадцать часов в сутки. Он наслаждался тем, как отец впервые смотрит на него с интересом, как он кивает, слушая его выкладки. Себастьян почти забыл о музыке. Он почти перестал чувствовать фантомный запах чужих духов.       Он наконец-то стал тем, кем должен был быть — идеальным винтиком в механизме фон Валленбергов. «Запасной вариант» внезапно оказался единственным рабочим двигателем империи. Себастьян чувствовал, как внутри него растет холодная, расчетливая сила. Он вычищал авгиевы конюшни за братом, чувствуя себя хирургом, удаляющим опухоль.       Ночью, возвращаясь в пустой особняк в Вестенде, он падал на кровать без сил, не позволяя себе даже коснуться телефона. Он выстроил вокруг себя новую стену — выше и крепче прежней. Стену из цифр, графиков и отцовского одобрения.       Он победил. Он убежал. Или ему правда так казалось, пока он не наткнулся на один конкретный счет в документах брата.       Сидя в кабинете брата поздно вечером, Себастьян разгребал папку «Личные поручения». Среди чеков на ювелирные украшения для одноразовых моделей он наткнулся на контракт, который выбивался из общего ряда своей тяжестью.       «Спонсорское соглашение: Barrett Media. Организация закрытых вечеринок в рамках тура».       Сумма была заоблачной, даже по меркам их семьи. А подпись со стороны заказчика стояла размашистая, угольно-черная: Ульрих фон Валленберг.       Себастьян замер, чувствуя, как по спине пробежал холод. Ульрих был одним из тех, кто финансово подпитывал этот разврат, превращая семейные активы в топливо для безумия Сайласа.       И в приложении к контракту, в списке приглашенных на следующее «закрытое мероприятие» в Мюнхене, которое должно было состояться через три дня, значилось только одно имя от их банка. Из-за болезни Ульриха и его официального отстранения, по жесткому корпоративному протоколу, приглашение автоматически перешло к его официальному заместителю.       К Себастьяну.       Он смотрел на буквы своего имени, напечатанные на плотной бумаге, и понимал: это не просто ошибка бюрократии. Это вызов. Если он не поедет, у финансового контроля возникнут вопросы к целесообразности таких трат Ульриха, а значит — репутация семьи снова окажется под ударом. Если он поедет — он добровольно шагнет в пасть к чудовищу, которое уже нарекло его своей жертвой.       Себастьян откинулся на спинку массивного кожаного кресла брата и медленно закрыл папку.       Себастьян надеялся на профессионализм. Он вез с собой кожаный кейс, ледяную решимость и список вопросов по сметам, которые подготовил за время поездки в Мюнхен. Отец даже слушать не стал его возражения: «Ульрих подписал эти чеки, ты — разберешься. И не смей позорить фамилию кислым лицом».       Он зашел в холл Bayerischer Hof, ожидая, что его проводят в переговорную к юристам. Но вместо тишины кабинетов его, как представителя главного спонсора, втащили в полумрак закрытого бара при отеле. Саундчек закончился, и теперь здесь кипела частная вечеринка. Тяжелый бас вибрировал в панорамных окнах, запах дорогого шампанского смешивался с едким шлейфом табака.       Себастьян замер в дверях в своем безупречном сером костюме-тройке, до боли сжимая ручку кейса. Он выглядел как инородный объект.       Сайлас заметил его мгновенно. Он сидел на высоком табурете у бара, лениво обрывая лепестки белой розы и бросая их в бокал с джином. На нем была черная рубашка из тонкого шелка, почти прозрачная, не скрывающая хаос татуировок. Чеширский кот на его предплечье, казалось, скалился прямо на Себастьяна.       Вид «ангелочка», который внезапно превратился в «господина барона» с правом подписи, ударил по самолюбию Сайласа сильнее, чем игнорирование в сети. Он-то думал, что между ними искрит чистое, первобытное притяжение, а оказалось, что этот мальчик просто приехал проверить, не слишком ли много банк фон Валленбергов тратит на его выпивку.       Сайлас медленно спрыгнул с табурета. Его движения были обманчиво мягкими, почти кошачьими. Он подошел вплотную, игнорируя все законы личного пространства, и остановился так близко, что Себастьян снова почувствовал этот сводящий с ума запах: виски, табак и предвкушение катастрофы.       — Надо же, — Сайлас окинул его взглядом с ног до головы, задержавшись на дорогой коже кейса. Его голос был пропитан ядом. — Мой «ангел» пришел собрать десятину?       Себастьян выдержал взгляд. Его светлые волосы под неоновыми лампами бара отливали сталью, а не золотом. Он не собирался позволять этому человеку снова превращать себя в дрожащую тень.       — Меня зовут Себастьян фон Валленберг, господин Баррет, — отчеканил он, стараясь, чтобы голос звучал максимально официально. — Я здесь по поручению банка. В отчетности Barrett Media обнаружены... серьезные нестыковки. Я хотел бы обсудить их в более подходящей обстановке.       Сайлас замер на секунду, а затем хрипло, зло рассмеялся, подаваясь еще ближе.       — Себастьян? — он обкатал это имя на языке, словно пробуя на вкус, и тут же скривился. — Слишком длинно. Слишком чопорно. Для такого нежного мальчика, как ты, больше подходит... Сесси.       Он произнес это имя как издевку, как ласковое оскорбление, от которого по спине Себастьяна пробежал холод.       — Не называйте меня так, — процедил он, чувствуя, как его ледяная броня начинает трещать.       — А то что, Сесси? — Сайлас прищурился, и янтарные глаза вспыхнули опасным азартом. — Пожалуешься папочке? Ты целую неделю молчал, забившись в свою нору, чтобы прийти сюда и говорить о «нестыковках»? Ты серьезно хочешь поговорить о цифрах, когда я написал о тебе песню, которую поет вся Европа?       Себастьян почувствовал, как краска приливает к лицу, но не от стыда, а от ярости.       — Ваше творчество не является предметом договора, — отчеканил он, хотя внутри все дрожало от звука этого голоса. — Мой брат был... небрежен. Я здесь, чтобы навести порядок.       — Порядок? — Сайлас сделал еще шаг, вжимая Себастьяна в тяжелую дубовую панель стены. — Ты хочешь порядка в моем мире, маленький банкир? Хорошо. Давай поиграем в твой аудит. Но учти: у меня свои методы.       Себастьян понял, что конструктивного разговора не выйдет. Ему стоило найти кого-то другого, того, кто не пахнет так вызывающе и не смотрит так, будто хочет вскрыть ему грудную клетку. Он медленно попятился, как отходят от бешеного животного, стараясь его не спровоцировать, и попытался проскользнуть к выходу, надеясь затеряться в коридорах отеля.       Путь ему преградила тень. Сайлас возник из ниоткуда, перехватив его у зеркальной перегородки. Несмотря на то, что он был ниже Себастьяна почти на голову, от него исходила такая волна ярости, что парень невольно вжался лопатками в холодное стекло.       — Подожди, мы не договорили, — прошипел Сайлас, подходя вплотную. — Надел костюмчик и пришел проверять счета? Думаешь, раз папочка доверил тебе кейс, ты стал кем-то другим? Тот мальчик в подвале, у которого зрачки расширились от одного моего взгляда — вот это был ты. А это, — он пренебрежительно дернул край серого пиджака Себастьяна, — это просто маскарад.       Сайлас уперся руками в стену по обе стороны от головы Себастьяна. Его трясло. Его бесило все: что Себастьян молчал неделю, что он выглядит так недосягаемо в этом своем элитном костюмчике, что Беатрис все еще строит из себя его невесту, отравляя информационное пространство.       — Ты даже не написал! — Сайлас почти рычал, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Стоял там под дождем, дрожал как девственница, а теперь пришел играть в начальника? Ты такой же, как они. Вы покупаете нас, а потом делаете вид, что выше этого дерьма.        Себастьян потерял дар речи. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в пересохшем горле. Напор Сайласа был нелогичным и диким. Он не слушал, просто хотел уничтожить дистанцию, что их разделяла. Он резко подался вперед, пытаясь впиться в губы Себастьяна, чтобы разбить его холодность.       Но Себастьян, движимый чистым животным испугом и стыдом, вскинул руку. Его ладонь жестко легла на лицо Сайласа, преграждая путь. Себастьян был физически крепче — годы фехтования и утреннего тенниса против изможденного тела рок-звезды. Он просто оттолкнул Сайласа, причем сделал это с такой силой, что тот пошатнулся.       — Хватит! — выдохнул Себастьян. Голос сорвался, превратившись в сдавленный хрип.       Он не стал дожидаться ответа. Развернувшись, он бросился по коридору, толкнул тяжелую дверь с надписью «Personnel only» и оказался в пустом подсобном помещении.       Дверь захлопнулась, отсекая гул вечеринки. Себастьян привалился к ней спиной, чувствуя, как колени начинают подгибаться. В комнате было темно и прохладно, пахло чистым крахмалом. Он дрожал всем телом. Ладонь, которой он коснулся лица Сайласа, горела. Это был чистый ужас перед тем, как легко разрушился его контроль. Все наставления отца и безупречный костюм ничего не значили перед этим бешеным парнем. Одним жестом Сайлас превратил его в напуганное животное.       Себастьян медленно сполз по двери на пол, обхватив голову руками.       — Что я делаю... — прошептал он в пустоту. — Зачем я здесь...       А за дверью стоял Сайлас, обескураженный тем, что его — впервые в жизни — так просто и решительно оттолкнули. Но Себастьян этого не видел.