Ангел и жнец

      Себастьян поднялся в свой номер на пятом этаже. Ему нужно было переодеться — серый костюм теперь казался слишком тесным, мешающим дышать. Он сменил его на джемпер и простые брюки, надеясь, что вместе с официальной одеждой уйдет и липкое чувство дискомфорта.       Есть не хотелось, но оставаться в четырех стенах было еще хуже. Себастьян спустился в ресторан. Ему нужно было просто посидеть в нормальной обстановке, послушать звон посуды и негромкие разговоры постояльцев. Это сработало: спустя час в компании чашки кофе и вечерних новостей мир снова стал казаться логичным. Сайлас остался внизу, в угаре своей вечеринки. Это был просто инцидент. Ничего больше.       Около полуночи Себастьян вернулся к лифтам. На жилых этажах было тихо, мягкий ковролин поглощал звуки шагов. Когда двери открылись на его этаже, он вышел, уже думая только о сне, но тут же замер.       В паре метров от его двери, прислонившись спиной к стене, на полу сидел Сайлас.       Он выглядел паршиво. Рубашка расстегнута, взгляд расфокусирован и направлен куда-то в пустоту. Он не был похож на хищника из бара — скорее на человека, который просто переоценил свои силы и заблудился в лабиринте одинаковых дверей.       Себастьян остановился, сжимая в кармане ключ-карту. Развернуться и уйти было бы самым правильным решением, но Сайлас медленно поднял голову. Он не сразу поймал взгляд Себастьяна, а когда поймал, на его лице не появилось ни ярости, ни насмешки. Только тупая, пьяная усталость.       — Пришел... — хрипло выдохнул Сайлас, и его голова снова бессильно мотнулась к стене. — Мой номер... где-то здесь. Или не здесь.       Он попытался подняться, опираясь на стену, но пальцы соскользнули. Себастьян, почти не соображая, что делает, шагнул вперед и перехватил его под локоть. Сайлас был горячим и тяжелым. Весь его гонор испарился, оставив после себя только физическую массу, которую Себастьяну пришлось удерживать, чтобы тот не рухнул.       — Идиот, — тихо, без злобы, скорее с обреченностью произнес он.       Его номер был в двух шагах. И в этот момент он понял, что не сможет просто оставить Сайласа здесь.       С трудом перекинув чужую руку через плечо, Себастьян дотащил свою ношу до номера. Внутри он уложил Сайласа на кровать и снял с него тяжелые ботинки — без них тот сразу стал казаться меньше и беззащитнее. Себастьян помедлил, глядя на массивный кожаный ошейник, и все же решил его расстегнуть.       Под клепаной черной кожей скрывался бледный шрам, тянущийся от ключицы почти до горла. Себастьян неосознанно коснулся пальцами рубца и тут же отдернул руку, будто обжегшись. Даже думать не хотелось о том, результатом чего стала эта красноречивая отметина.       Сайлас сейчас выглядел изможденным. Почти хрупким. Вся та ярость, что била из него в баре, выветрилась, оставив лишь измятую оболочку. Он был похож на персонажа из сказок, набитых на его руках — мальчик, который слишком долго смотрел в бездну и в итоге в ней потерялся.       В какой-то момент Сайлас дернулся. Его веки задрожали, он приоткрыл глаза, но взгляд оставался затуманенным. Он не понимал, где находится, но прямо перед собой увидел лицо Себастьяна — иконописно-светлое в мягком свете торшера.       В этом бреду у Сайласа не осталось сил на язвительность. Все его маски — кошачьи ухмылки и шипы — рассыпались. Он увидел «чистоту», которая его так бесила, и вдруг потянулся к ней, как утопающий тянется к блику света на поверхности воды.       С трудом приподнявшись на локтях, он попытался сесть, но тело подвело его. Сайлас не удержал равновесие и повалился вперед, наваливаясь грудью на плечо Себастьяна. Прежде чем тот успел отпрянуть, Сайлас, оказавшись в опасной близости, инстинктивно подался лицом к лицу.       Поцелуй вышел смазанным и пугающе беспомощным. Сайлас просто прижался горячими, сухими губами к губам Себастьяна, выдыхая в него тихую, невыносимую тоску. В этом жесте сквозило болезненное признание, которое он никогда бы не позволил себе в здравом уме.       На этот раз Себастьян не оттолкнул его. Секунду или две он просто чувствовал мягкость чужих губ и мелкую, лихорадочную дрожь Сайласа. Мир, выстроенный на логике и порядке, схлопнулся до этой случайной точки соприкосновения. А затем Сайлас просто обмяк, окончательно лишившись сил. Он соскользнул вниз, и его голова тяжело упала на плечо Себастьяна.       Себастьян застыл, боясь даже вздохнуть. Это был его первый поцелуй. Он представлял его сотни раз, но никогда — так. Не в безликом номере отеля, не с пьяным парнем, который едва находит силы разомкнуть веки. Это было максимально неромантично, странно и сокрушительно.       Он осторожно уложил Сайласа обратно на подушки, стараясь не смотреть на его лицо, и отошел к окну. За стеклом сиял огнями Мюнхен — такой же безупречный и холодный, каким Себастьян пытался быть всю свою жизнь.       Он просидел в кресле напротив кровати до самого рассвета, не спав ни минуты. В комнате было тихо, только тяжелое дыхание Сайласа нарушало безмолвие. На белоснежной простыне разметались черные волосы, кожа в сером утреннем свете казалась пепельной, почти прозрачной.       Внутри Себастьяна было пусто. Дезориентация достигла того пика, когда чувства отключаются, уступая место чистым алгоритмам. Первый поцелуй — нелепый, горький, пропахший виски — не вызвал катарсиса. Он вызвал обвал.       Единственное, что удерживало его от окончательного падения — работа. В его голове, как в банковском терминале, четко пропечатался план: встать, привести себя в порядок, спасти репутацию семьи, уйти. Он больше не волновался. Страх — это эмоция, а Себастьян фон Валленберг сегодня был лишен эмоций.       Он поднялся, принял душ, смывая с себя запах чужого отчаяния. Переоделся в новый, еще более строгий темно-синий костюм. Посмотрел на спящего Сайласа — тот выглядел почти невинным, если не знать, какой хаос он в себе несет. Но Себастьян больше не был «ангелочком», который дрожит под его взглядом. Он стал аудитором.       Себастьян не оставил записки. Объяснения — это лишние переменные в уравнении, которое он уже решил. Он просто взял свой кожаный кейс и вышел из номера, закрыв дверь на электронный замок.       В конференц-зале Bayerischer Hof он появился ровно в девять. Ни тени усталости на лице. Только стальная прямая спина и холодный, сосредоточенный взгляд. Пятеро опытных экономистов и юристов лейбла Barrett Media уже сидели за столом, заранее приготовив снисходительные улыбки для «папиного мальчика». Они ожидали увидеть робкого юнца, который будет краснеть и заикаться под напором их корпоративного авторитета. Вместо него они встретили человека, который говорил мало, но бил точно.       — Господа, приступим, — голос Себастьяна прозвучал низко и абсолютно ровно. Ни тени волнения, ни намека на приветственную вежливость.       Когда главный юрист попытался «прожать» его по пункту о дополнительных представительских расходах Ульриха, надеясь на неопытность наследника, Себастьян даже не поднял головы от документов.       — Этот пункт противоречит параграфу четыре основного соглашения, — отчеканил он, и юристы вздрогнули от того, как точно он оперирует фактами. — Выплата заморожена до завершения полного аудита счетов господина Баррета. Следующий вопрос.       — Но послушайте, барон, это обычная практика в индустрии...       — Для моего брата — возможно. Для меня — нет.       Себастьян перевернул страницу, и звук сухой бумаги прозвучал в тишине зала как щелчок затвора.       — Либо мы переходим к графику реструктуризации долга, либо я аннулирую кредитную линию сегодня ровно в полдень. У вас осталось два часа на принятие решения.       Экономисты переглянулись. Снисходительность испарилась, сменившись лихорадочным беспокойством. Перед ними сидел не «запасной вариант», а профессионал, видящий цифры насквозь. Его резкость не была игрой — он просто был слишком вымотан этой ночью и отравлен присутствием Сайласа, чтобы тратить силы на реверансы.       Себастьян смотрел в таблицу, а перед глазами все еще стоял Сайлас, спящий на белых простынях.       — Время пошло, господа. Убедите меня не закрывать ваш балаган.       Через полчаса один из партнеров банка набрал номер его отца: «Франц? Твой младший... я впечатлен. Он разделал их как мясник. У парня стальной хребет». Отец слушал, и в его глазах впервые зажглось удовлетворение.       Себастьян замер у стеклянных дверей отеля, судорожно вцепившись в ручку кейса. Горло сдавило кислым спазмом; он сглотнул, пытаясь запихнуть ком обратно, но Мюнхен стоял в легких тяжелым, липким туманом. Себастьян рывком ослабил галстук, едва не выдрав пуговицу, и жадно глотнул холодный воздух. Огни отеля, отблески лимузинов, эта внезапная, давящая на плечи власть — все это хотелось выплюнуть прямо здесь, на чистый тротуар. Он остервенело потер ладонью лицо, мечтая только об одном: забиться в свою пустую спальню в Вестенде и соскабливать этот день мочалкой, пока кожа не запылает.       Сайлас проснулся от того, что тишина вокруг была слишком громкой и давящей. Он попытался разлепить веки, но свет, пробивающийся сквозь щель в тяжелых шторах, полоснул по глазам, заставляя его глухо застонать.       Во рту было сухо и горько, словно он жевал пепел вперемешку с медью. Голова пульсировала в такт бешеному ритму сердца. Сайлас не открывал глаз. Он ждал привычного: запаха перегара от кого-то рядом, шороха простыней, липкого ощущения чужой кожи. Он списал все на «как обычно» — очередная ночь, очередное тело, чьего имени он не вспомнит через пять минут.       Но что-то было не так.       Постель пахла не сексом и потом, а свежестью, лавандой и дорогим крахмалом. Он провел рукой по простыне — она была гладкой и ледяной. Сайлас резко сел, и мир вокруг него опасно качнулся.       В памяти вспыхнул фрагмент — яркий, как короткое замыкание. Губы. Не те, что он привык кусать в гримерках, а мягкие, застывшие, пахнущие холодом и кофе.       «Это был сон, — пронеслось в голове. — Просто пьяный бред».       Сайлас огляделся. Его вещи лежали на антикварном столике в идеальном порядке. Ботинки стояли ровно у порога.       Сайлас дотянулся до тяжелой трубки на тумбочке и нажал кнопку вызова ресепшена.       — Слушаю вас, — голос портье был настолько ровным, что Сайласу захотелось швырнуть телефон в стену.        — Кто... кто владелец номера? — хрипло выдавил он, хотя ответ уже маячил в голове.        — Номер забронирован на имя барона Себастьяна фон Валленберга, господин Баррет. Господин барон покинул отель час назад, но распорядился не беспокоить вас. Его счет закрыт полностью, номер в вашем распоряжении до полудня.       Сайлас бросил трубку. «Распорядился не беспокоить». В памяти окончательно щелкнуло: руки, которые удерживали его в коридоре, и этот поцелуй — не сон. Себастьян видел его в самом жалком состоянии и ушел, даже не дождавшись, пока он откроет глаза.       Ярость, смешанная с диким, лихорадочным предвкушением, обожгла внутренности сильнее похмелья. Сайлас вскочил и бросился к себе в номер, даже не обувшись.       Он стоял под ледяным душем, глядя на свое отражение в зеркальной перегородке: волосы мокрыми прядями липли к лицу, кожа горела. Этот чистенький мальчик не оставил даже записки. Будто Сайлас — просто досадный инцидент, который нужно поскорее забыть.       — Значит, играешь в молчанку, ангелочек? — прошептал он, и в его глазах вспыхнуло что-то больное и азартное одновременно. — Ладно. Посмотрим, как долго ты продержишься в своём вакууме.       Он выбрался из ванной и сразу потянулся к телефону. Ему нужно было затравить Себастьяна, ударить прямо в центр его выверенного мирка, заставить выйти из скорлупы. Сайлас знал: люди типа Валленбергов одержимы контролем и все равно будут смотреть, даже если удалят все приложения.       Он сделал быстрое селфи: влажная кожа, вызывающий взгляд и палец, эротично оттягивающий пробитую нижнюю губу — то самое место, которого касался Себастьян. Улыбка вышла томной, почти порочной. Подпись была выстрелом в упор: «I want more... Thanks for saving me, angel».       Через три минуты интернет перестал дышать. В Беатрис больше никто не верил — она мгновенно стала скучной ширмой, за которой скрывался настоящий, опасный интерес зверя.       Себастьян сидел на краю кровати в своей комнате в Вестенде. Он только что вернулся из Мюнхена. Голова гудела от бессонной ночи и напряжения, но он по привычке, которая теперь казалась ему мазохизмом, открыл Instagram.       И увидел это.       Селфи Сайласа. Взгляд в кадре ощущался, как лезвие у горла, а палец, оттягивающий нижнюю губу, вкус которой Себастьян до сих пор чувствовал на своих, как несмываемое клеймо.       «I want more...»       Слова ударили наотмашь. Внутри Себастьяна рушилась мнимая плотина бесстрастия, которую он так старательно возводил. Остатки стыда за поцелуй выгорели под лавиной чистого, концентрированного гнева. Этот гад... этот порочный, капризный рок-идол... он не просто украл и испортил его первый поцелуй. Он сделал его публичным аттракционом. Он издевался над ним на глазах у миллионов, превращая искренний порыв спасения в дешевый хайп.       Себастьян швырнул телефон на кровать. Ему хотелось закричать. Разбить телефон о паркет. Вернуться в Мюнхен, ворваться за кулисы и... что? Сказать «прекрати»? Это именно то, чего Сайлас и добивался. Он хотел внимания. Он хотел, чтобы «ангелочек» забился в силках.       Себастьян заставил себя успокоиться. Он методично привел себя в порядок и аккуратно разобрал бумаги на рабочем столе. Его ярость не была долговечной — она просто не находила подпитки в его упорядоченном мире. Вскоре гнев сменился привычным штилем. Он снова убедил себя, что пост Сайласа — это лишь шум, очередной раунд бесконечного перформанса, в который его втянули по ошибке.       Отец зашел к нему вечером. В его взгляде больше не было давящего ожидания провала. Франц фон Валленберг положил руку на плечо сына — Себастьян не помнил такого простого, осязаемого жеста поддержки с тех пор, как был ребенком.       — В субботу ты официально представляешь наш банк в Старой опере. Будет Клара фон Лейен. Ты составишь ей партию. Не разочаруй ее... и меня.       Себастьян коротко кивнул. Хаос, навеянный Сайласом, отпрянул, уступив место начавшей сбываться мечте.       Следующие семь дней Себастьян старательно выстраивал свою прежнюю жизнь заново.       Он погрузился в работу с головой и почти убедил себя, что ночь в Мюнхене была досадной случайностью. Один пьяный поцелуй. Ничего, что могло бы иметь значение. Он даже начал верить, что Сайлас Баррет уже забыл о его существовании — рок-звезды не задерживаются на «чистеньких мальчиках» дольше одного вечера.       Каждое утро он надевал костюм, пил черный кофе без сахара и повторял себе, что все под контролем. Вечерами работал допоздна. Иногда ловил себя на том, что проводит пальцами по собственной нижней губе — и тут же отдергивал руку, словно обжигаясь. Но эти моменты становились все реже.       К пятнице он уже почти поверил, что победил. Хаос отступил. На его место вернулся привычный порядок, приправленный ожиданием триумфа.       Зал Старой оперы сиял хрусталем и золотом. Это был мир, где запахи дорогих духов не душили, а вежливо подчеркивали статус. Себастьян в смокинге, сшитом на заказ в Лондоне, выглядел как ожившая статуя из светлого мрамора. Его «ангельская» внешность здесь, среди лепнины и бархата, наконец-то обрела достойную раму.       Рядом с ним была Клара — дочь портового магната из Роттердама. Она была его зеркальным отражением: тонкие, почти прозрачные запястья, фамильный жемчуг, мягкий голос и безупречная, граничащая с искусством, сдержанность.       Когда они вышли на паркет под звуки вальса, пресса буквально взорвалась вспышками. Это была картинка, которую Франкфурт ждал годами: объединение двух старейших финансовых империй. Золотое сечение европейского капитала.       — Ты прекрасно танцуешь, Себастьян, — тихо произнесла Клара, улыбаясь одними глазами. Ее рука в шелковой перчатке едва касалась его плеча.       — Благодарю, Клара, — Себастьян учтиво склонил голову.       В этот момент победа стала почти осязаемой. Сайлас Баррет с его грязными гримерками, вытатуированными котами и провокационными постами казался дурным сном, лихорадкой, которая прошла, не оставив осложнений. Здесь, под сводами оперы, под одобряющим взглядом отца, он чувствовал себя в абсолютной безопасности.       Себастьян кружил Клару в танце, не зная, что за порогом этого зала реальность уже приготовила для него новый сценарий.       Сайлас случайно увидел фото в Instagram одного из крупных Франкфуртских таблоидов прямо во время перерыва. Заголовок кричал: «Финансовые ангелы Франкфурта: Себастьян фон Валленберг и Клара фон Лейен».       На снимке Себастьян бережно держал Клару за талию, глядя на нее с мягкой полуулыбкой. Телефон с хрустом встретился с бетонной стеной репетиционного зала. Экран разлетелся на тысячи осколков, как и остатки самообладания Сайласа.       — Сука! — он сорвал голос, отшвыривая стойку микрофона.       Сайлас сорвался с репетиции, проигнорировав вопли менеджера о графике. Его бесило, что он, Сайлас Баррет, икона поколения, ведет себя как брошенная фанатка. Мысль о том, что они с Себастьяном, по сути, незнакомцы, разъедала щелочью.       Вечером стадион в Гамбурге содрогался. Сайлас выдал лучший перформанс в своей жизни — это была не музыка, а экзорцизм. Он буквально выпил душу из зала, оставив пятьдесят тысяч фанатов в состоянии экстаза. Под конец шоу, на песне «Almost Holy», он упал на колени: мокрый от пота, с размазанным гримом и глазами, похожими на порталы в бездну.       А следующим утром, пока Сайлас лежал в липкой темноте своего номера, Себастьян завтракал с Кларой в деловом квартале Франкфурта.       Солнце заливало столик в Майн-Тауэре. Себастьян поддерживал диалог, демонстрируя безукоризненные манеры, и чувствовал себя в безопасности. Только на мгновение, когда Клара коснулась его руки, он почувствовал легкий, но отчетливый укол. Ее ладонь была слишком нежной. Стерильной... Но он отбросил эту мысль.       Две недели Сайлас маниакально следил за светской хроникой. Тур закончился, но облегчения не было. Сайлас лежал голый на огромной кровати в берлинском пентхаусе, а перед глазами стояло одно лицо — Себастьян. Эта фарфоровая девка рядом с ним бесила до зубного скрежета.       Он открыл ее профиль в очередной раз. Жемчуг, скромная улыбка… Девочка, предназначенная для того, чтобы рожать безупречных наследников и однажды украсить собой семейный склеп Валленбергов. Сайлас тихо, злобно усмехнулся.       — Я никогда не раздвигала ноги на первом свидании… — издевательски исказив голос, передразнил он, свайпнув фото. — Пошла нахуй.       Сначала промелькнула темная, животная мысль — просто затащить ее в постель. Но он быстро отбросил это. Слишком честно. Ему нужно было отравить саму суть их отношений с «ангелочком». Чтобы каждый раз, когда тот касался ее, он видел не невесту, а пальцы Сайласа под подолом ее платья.       Сайлас вернулся во Франкфурт без лишней огласки. Организовать закрытую вечеринку через преданных фанаток из высшего света ничего не стоило. Одной из них он просто пообещал доступ к своему телу — и Клару принесли ему на блюдечке.       Он появился в лофте именно тогда, когда шампанское уже окончательно вымыло из Клары осторожность. Она знала это лицо — оно мелькало в хрониках, в чужих сторис, в мире, который для нее всегда был запретным. И то, что он подошел именно к ней, выбрал ее среди десятков других, ударило в голову сильнее алкоголя.       — Мне сказали, здесь будет скучно, — улыбнулся он. — Видимо, сильно соврали.       Клара подняла на него глаза и улыбнулась — сначала смущенно, потом уже по-настоящему. Сайлас сразу поймал верный тон: дерзкий, но легкий, без давления. Он шутил, рассказывал короткие, чуть пошловатые истории из Роттердама и Берлина. Девушка краснела, но не отводила взгляд и смеялась. Ей было интересно и впервые по-настоящему весело.       Она никогда не понимала, чем такие парни так притягивают ее ровесниц, а теперь, хохоча над очередной хохмой, ловила себя на мысли, что он обворожителен в своей прямоте.       Сначала он просто стоял рядом. Потом коснулся талии — «чтобы не потерять в толпе». Потом обнял за плечи и прижал к себе на секунду, как старый приятель. Она не возражала. Дистанция сокращалась постепенно, почти незаметно.       — Я думал, все девчонки из высшего света скучные, — сказал он ей на ухо, когда музыка стала громче. — А ты другая.       Клара вспыхнула, но улыбнулась шире. Он был таким настоящим. Непривычно открытым. Тем самым парнем, которого у нее никогда не было.       Сайлас увел ее на балкон под предлогом духоты, усадил на широкий диван. Еще какое-то время продолжал играть, дожидаясь нужного момента.       А потом все изменилось за секунду.       Он резко притянул ее к себе за талию — уже не как друг. Клара всхлипнула — тихо, почти по-детски. На секунду ему стало противно. Она оказалась между его ног, прижатая к твердому телу. Сайлас взял ее за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза. Большой палец медленно провел по нижней губе, размазывая аккуратную помаду.       — Какая же ты красивая, когда перестаешь притворяться, — прошептал он ей прямо в рот.       Поцелуй вышел глубоким, властным и влажным. Рука Сайласа уже забралась под подол нежно-голубого платья и уверенно смяла кружево белья. Клара судорожно выдохнула и невольно подалась бедрами вперед.       Вспышка телефона ослепила их в самый нужный момент.       Сайлас оторвался от ее губ, медленно облизнул нижнюю губу и посмотрел прямо в объектив с ленивой, похотливой ухмылкой. Все было идеально зафиксировано: задранное платье, размазанная помада, пьяный, потерянный взгляд «иконы чистоты».       Он отпустил Клару так же внезапно, как и притянул. Девушка осталась сидеть на диване — растрепанная, растерянная, с все еще горящим лицом.       Сайлас даже не обернулся. Он шагнул к девушке с телефоном. Та злорадно усмехнулась и тут же прильнула к нему, целуя в шею. Сайлас обнял ее за талию, звучно шлепнул по заду и что-то тихо шепнул на ухо — как награду за хорошо выполненную работу.       Договор был исполнен.       Фото появилось в Instagram около трех часов ночи. Оно было убийственным по меркам скандала. Подпись была короткой и ядовитой: «Когда эталонная невеста наконец-то расслабляется». Пост прожил меньше сорока минут.       Семья Клары сработала жестко: адвокаты, деньги, давление. Фото удалили, аккаунт заблокировали, а саму девушку «попросили» уехать в Швейцарию. Официально — ничего не было. Но скриншоты разлетались по закрытым чатам быстрее, чем их успевали удалять. Младший сын барона был публично оплеван.       Себастьян завтракал в одиночестве, когда уведомления посыпались градом. Он замер с вилкой в руке. Кусок омлета так и не достиг рта. На фото Сайлас обнимал Клару как свой «трофей». Его лицо в тени, размазанная помада на ее губах и этот растерянный, пьяный вид говорили сами за себя.       Они встретились через четыре дня в ресторане в Майн-Тауэре. На такой высоте город казался игрушечным, но даже здесь Себастьян не чувствовал прежнего покоя. Клара пришла образцово собранной: светлое платье, жемчуг, аккуратный пучок. Но в глазах — звенящая тревога.       За столом повисла тишина, которую не мог разогнать даже самый дорогой рислинг. Для Себастьяна она была испорчена. Он смотрел на ее губы и видел не нежный блеск, а ту размазанную помаду на фото. Он смотрел на ее тонкую талию и чувствовал там фантомную хватку татуированных пальцев Сайласа.       — Себастьян... — Клара коснулась его ладони. Ее голос дрожал от вины. — Это было недоразумение. Я выпила лишнего, подруги подшутили... Сайлас просто... он просто подошел поздороваться. Между нами ничего не было, клянусь.       Себастьян смотрел на ее руку и чувствовал физическую тошноту. Ему казалось, что от нее исходит тот самый запах: виски, табак и мокрая пыль.       — Все нормально, Клара, — его голос звучал как хруст льда под сапогом. — Я понимаю. Мир шоу-бизнеса агрессивен.       Он говорил правильные вещи, действуя рационально, как истинный барон. Но когда она, потянувшись через стол, хотела снова коснуться его, он медленно отодвинул руку, отводя взгляд. Каждое ее слово тонуло в вязком болоте недоверия. Он не ревновал ее — он брезговал. И в этой брезгливости было горькое признание: Сайлас теперь третий в их «идеальном» союзе. Он всегда будет стоять между ними невидимой тенью с издевательской ухмылкой.       — Ты разочарован… — прошептала она наконец, глаза заблестели от слез. — Я понимаю. Мне очень стыдно. Если хочешь, я могу…       — Не нужно, — перебил он мягко, но решительно. — Правда. Все в порядке.       Но все было не в порядке. Официального разрыва не было — семьи слишком ценили тишину. Но Себастьян тяготился ее обществом. Каждое прикосновение Клары вызывало у него желание немедленно вымыть руки.       Себастьян окончательно замкнулся в работе, проводя в банке по шестнадцать часов. Его «броня» стала непробиваемой, а взгляд окончательно потух. Клара видела это и понимала: ее списали со счетов. Но она не знала главного — Себастьян думает вовсе не о ее «падении». Он думает о том, кто это падение устроил.