Ангел и жнец

      Сайлас приходил в себя рывками. Когда апатия и липкий лекарственный туман начали окончательно рассеиваться, оставляя после себя лишь сосущую, Элиас подошел к кровати. Он понимал, что молчание сейчас опаснее правды.       — Он приедет вечером, Сай. Себастьян был здесь. Он вернется.       Сайлас замер. Секунду он просто смотрел в потолок, пытаясь осознать услышанное, выстраивая логическую цепь между своим «адом» и лицом «ангела». А потом его прорвало — короткое замыкание в перегруженной психике.       — Кто? — прохрипел он, и этот хрип мгновенно перешел в яростный, надрывный крик. — Ты притащил его сюда?! Ты, блядь, решил, что имеешь право лезть в мою жизнь?!       Он орал, пока не зашелся в сухом, мучительном кашле. Его тонкие руки, испещренные следами от игл, дрожали, пытаясь сорвать датчики с груди и пластырь, фиксирующий катетер.       — Это не твое дело, Кейн! Ты просто менеджер! Ты просто... прислуга! Какого хрена он видел меня таким?! В этом дерьме, под этими трубками! Иди на хуй! Ненавижу тебя! Слышишь?! Ненавижу!       Элиас слушал это, не меняясь в лице. Он стоял неподвижно, сложив руки на груди, принимая на себя этот поток яда. Он слышал это сотни раз. Он знал, что этот гнев — лишь щит, судорожная попытка Сайласа склеить свое разбитое эго. Сайлас ненавидел не его, а тот факт, что его «идеал» увидел его изнанку.       — Можешь ненавидеть меня сколько угодно, Сай, — спокойно произнес Элиас, когда крики сменились тяжелым, прерывистым дыханием. — Но он пришел не потому, что я его заставил. Он пришел, потому что не смог не прийти. И если ты сейчас все испортишь, ты действительно останешься один в этом аду.       Сайлас затих, бессильно откинувшись на подушки. Его грудь высоко поднималась, лицо было залито нездоровым румянцем. Янтарные глаза, теперь ясные и злые, сверкнули в полумраке.       — Он видел меня... — прошептал он, и в этом шепоте было больше боли, чем в крике. — Он видел, какой я на самом деле. Грязный. Сломанный. Никчемный.       — И решил вернуться, — отрезал Кейн. — Так что лежи смирно и дай лекарству подействовать. У тебя осталось пять часов, чтобы привести себя в чувство до его прихода.       Элиас вышел в коридор, чувствуя, как мелко дрожат его собственные пальцы. Он сделал ставку. Он позволил Сайласу ненавидеть себя, лишь бы дать ему повод держаться за жизнь.       Себастьян вошел в палату ровно в восемь. На нем был свежий темно-синий костюм, рубашка ослепляла белизной, а лицо застыло непроницаемой маской, за которой он прятал бурю. Сайлас уже сидел в кровати, обложенный подушками. Без сценического света и грима он выглядел пугающе хрупким, но в его янтарных глазах уже зажегся привычный, ядовитый огонь.       — О, посмотрите-ка, — Сайлас оскалился, и эта гримаса была похожа на предсмертную судорогу. Его голос сочился сарказмом. — Наш барон-милосердие снизошел до плебса. Что, пришел проверить, не подох ли я? Или все-таки решил трахнуть? Ну давай, ангелочек, контракт в силе.       Он плевался желчью, пытаясь задеть Себастьяна самым грязным и низким способом, лишь бы тот отвернулся. Лишь бы перестал смотреть на него — беспомощного, худого, пахнущего больницей и слабостью. Сайласу было легче сгореть в ненависти, чем выдержать это спокойное присутствие.       Но Себастьян даже не моргнул. Он прошел через сотни подобных сцен с Ульрихом — он знал, как пахнет «отходняк» и как звучит животный страх, прикрытый хамством. Он не был оскорблен; он был сосредоточен. Себастьян просто поставил на тумбочку принесенный поднос с больничным бульоном.       — Перестань паясничать, Сайлас. Это выглядит жалко, — спокойно, почти буднично произнес Себастьян. — Ты сейчас съешь этот бульон. Весь.       Сайлас поперхнулся следующей колкостью. Он ожидал чего угодно: нотаций о морали, праведного гнева, ответных оскорблений или даже брезгливого ухода. Но не этой стальной, почти родительской твердости.       — Я не буду это жрать... — начал было он, вкладывая в голос остатки былого величия, но Себастьян просто взял ложку, зачерпнул жидкость и поднес ее к его губам.       В палате повисла такая оглушительная пауза, что стал слышен гул кондиционера. Элиас наблюдал, сквозь стекло, затаив дыхание. За четыре года ему редко удавалось заставить Сайласа проглотить хоть ложку салата без часовых скандалов и разбитой посуды. А Сайлас просто смотрел в глаза Себастьяна.       В них не было того, к чему он привык: ни вожделения, ни брезгливости, ни осуждения. Только спокойная, непоколебимая забота человека, который привык доводить дела до конца.       Сайлас оцепенел. Его «демонический» образ, который он выстраивал годами, рассыпался в прах под взглядом этого «чистенького» мальчика. Он, великий и ужасный Сайлас Баррет, гроза стадионов, послушно приоткрыл рот и проглотил бульон. А потом — еще одну ложку. И еще.       Он ел, не отрывая взгляда от Себастьяна, чувствуя, как внутри, где-то за ребрами, огромный ледяной ком, который он называл своей душой, начинает медленно и болезненно подтаивать. Это было унизительно. Это было невыносимо. Но впервые в жизни Сайласу не хотелось сопротивляться силе, потому что эта сила пыталась удержать его, а не сломать.       Когда тарелка опустела, Сайлас бессильно откинулся на подушки. Агрессия выветрилась вместе с голодом. Лицо горело в несвойственном ему смущении.       — Ты, наверное, думаешь, что я законченный кусок дерьма, да? — Сайлас заговорил первым, глядя куда-то в сторону окна, где ночь окончательно поглотила остатки заката.       Себастьян только устало вздохнул.       И тогда Сайлас начал рассказывать. Это не было связной исповедью — скорее рваные, кровоточащие обрывки последних месяцев: бесконечный, давящий гул стадионов, от которого временами хотелось вскрыть вены прямо на сцене; бессонница, превращающая реальность в нескончаемый кошмар; и алкоголь как единственный способ просто нажать кнопку «выкл».       Он не вдавался в подробности «спонсорских» контрактов своего прошлого, не жаловался на лейбл — он просто выкладывал факты своего саморазрушения, как улики на стол следователя. Но в его голосе, обычно резком и насмешливом, теперь отчетливо просвечивал один-единственный, почти детский вопрос: «Теперь ты считаешь меня жалким? Теперь ты окончательно во мне разочарован?»       Себастьян слушал молча. Он понимал: Сайлас не ищет прощения, он ищет подтверждения тому, что его еще можно видеть человеком.       Себастьян не знал, какие слова поддержки положены в таких случаях. В его мире «все будет хорошо» было формулой для успокоения вкладчиков, и здесь она прозвучала бы кощунственно.       Вместо ответа он просто протянул руку и снова коснулся пальцев Сайласа. Сначала осторожно, одними кончиками, а затем уверенно накрыл его ладонь своей. Сайлас вздрогнул, его кожа была влажной и горячей, но он не отстранился. Напротив, его пальцы чуть заметно подогнулись, стараясь сохранить этот контакт.       Они замолчали. В этой тишине, нарушаемой только мерным гулом медицинских приборов, было больше смысла, чем во всех песнях Сайласа и всех финансовых отчетах Себастьяна. Это было безмолвное признание: я вижу твою грязь, я вижу твою боль, и я все еще здесь.       — Тебе нужно поспать, — наконец тихо произнес Себастьян. — По-настоящему. Без лекарств. Я побуду рядом.       Сайлас долго, пронзительно смотрел на него, словно пытался запомнить черты лица Себастьяна на случай, если завтра этот морок исчезнет.       — Ты ведь понимаешь, ангелочек... — Сайлас запнулся, и его голос на мгновение стал прежним — хриплым и низким. — Что если я не сдохну здесь, я тебя не отпущу?       — Спи, — Себастьян едва заметно улыбнулся.       Сайлас закрыл глаза. Впервые за долгое время его дыхание начало замедляться не от химии в венах, а от присутствия человека, который просто держал его за руку.       Элиас, стоявший за дверью, медленно отошел от стекла. Он вытащил из кармана пачку сигарет, но тут же вспомнил, где находится, и просто смял ее в кулаке.       Менеджер поправил пиджак и пошел к выходу. Его работа на сегодня была закончена. И странно было то, что он не чувствовал ни радости, ни горечи по этому поводу.       Себастьян ушел за полночь, когда Сайлас начал проваливаться в нормальный, не медикаментозный сон.       — Ты... придешь завтра? — спросил он, когда Себастьян уже стоял в дверях. Голос был тихим, лишенным всякой надежды, просто констатацией нужды.       Себастьян просто кивнул. Один раз. Коротко и ясно.       Спускаясь к машине, Себастьян чувствовал странную опустошенность. Он ехал по ночному Франкфурту, и город казался ему чужим, декоративным.       Весь тот ужас и стыд, который он испытывал из-за своей реакции на «предложение» Сайласа, вдруг исчез. Когда вопрос перестал стоять в плоскости «переспать и забыть», перейдя в принятие чьей-то изломанной души, все стало пугающе просто.       Себастьян думал об этом абстрактно, глядя на огни небоскребов. Он понимал, что любить мужчину — это не про видео из интернета и не про «грязные сделки». Это про вот эту тишину в палате. Про ложку бульона. Про право держать за руку того, кто решил, что его место в аду.       Он думал о любви вообще, как о концепции. Но перед глазами все равно стоял Сайлас — худой, бледный, с ресницами, на которых, казалось, все еще дрожал свет клинических ламп.       С той ночи в клинике все незаметно изменилось. Сперва они созванивались: Себастьян сухим, деловым тоном интересовался состоянием Сайласа. Постепенно формальность вымылась из их разговоров, сменившись беседами «о том о сем», пока, наконец, они не встретились — почти случайно. А затем еще раз. И еще.       Они гуляли по окраинам парка Нидда, подальше от центральных аллей и любопытных глаз. Сайлас курил сигарету за сигаретой, щурясь от бледного немецкого солнца, а Себастьян рассказывал ему о тонкостях портовой логистики или забавных оговорках своего отца. Между ними все еще было легкое напряжение. Диалог в инстаграме о «сделке» висел в воздухе непроизнесенным признанием, но никто не решался его коснуться. Сайлас, обычно сметающий все границы, теперь замирал в миллиметре от личного пространства Себастьяна. Он видел это врожденное достоинство «ангела», почти священную чистоту, и его демоны — жадность, похоть, одержимость — скреблись изнутри, но молчали. Он боялся спугнуть эту хрупкую нормальность.       Иногда их заносило в крошечные кафе на окраинах, где пахло пережаренным кофе и старыми газетами. Сайлас, в своей неизменной безразмерной толстовке, задумчиво ковырял ложкой подтаявший пломбир, а Себастьян листал новости, изредка поглядывая на профиль своего спутника.       — Ты когда-нибудь думал о том, чтобы просто исчезнуть? — спросил Сайлас, не поднимая глаз от тарелки.       — В моем мире исчезновение стоит слишком дорого, — спокойно отозвался Себастьян. — Нужно закрыть счета, передать доверенности, уведомить совет директоров...       — Боже, ты невыносим, — Сайлас фыркнул, и в его глазах блеснула искра мальчишеского задора, которую он обычно прятал за маской циника. — Я говорю о «вскочить в тачку и гнать, пока бензин не кончится», а ты мне про доверенности.       Себастьян отложил телефон и с интересом посмотрел на него.       — Если мы вскочим в мою тачку, бензина хватит до самого побережья Франции. Но кто будет платить за отели, Сай? Твой менеджер?       — Сдаюсь, — Сайлас поднял руки.       — Ты — самое рациональное существо во вселенной. Но признай, мороженое в этой дыре — лучшее, что ты ел за последние два месяца.       — Признаю, — едва заметно улыбнулся Себастьян. — А у этого места даже нет ни одной звезды Мишлен.       Сайлас искренне рассмеялся, закатив глаза. Это было просто. Это было правильно.       К концу августа их «тихая гавань» переместилась в студию. Там стоял специфический аромат: смесь разогретой китайской еды, дорогого парфюма Себастьяна и едва уловимого запаха озона от работающих усилителей. На пульте громоздились коробки с лапшой, а рядом потел высокий стакан, наполненный чем-то золотистым.       Элиас вошел тихо, привычно сканируя пространство. Он замер у входа, глядя на парней: Сайлас сидел на полу, привалившись спиной к коленям Себастьяна, а тот, не отрываясь от экрана планшета, лениво перебирал пальцами темные пряди на затылке рокера. Менеджер подошел к пульту и, повинуясь многолетнему инстинкту «няньки», принюхался к стакану. Но вместо спирта почувствовал лишь приторный запах яблочного сиропа.       — Там газировка, Эли. Расслабься, — Сайлас даже не обернулся. — Наш ангелочек не признает жестяных банок, считает это верхом неэстетичности.       Элиас медленно поставил стакан на место. Внутри у него все сжалось. Сайлас не пил уже два месяца. Менеджер помнил все предыдущие попытки «бросить» — это всегда был кровавый цирк с криками, швырянием бутылок, срывами и недельной трясучкой, во время которой Сайлас проклинал весь мир. Это была война, из которой Сайлас всегда выходил проигравшим.       Но не в этот раз. В этот раз он просто перестал. Будто алкоголя никогда не существовало. Он даже курить стал втрое меньше — просто потому, что Себастьяну не нравился запах дыма.       Элиас сжал челюсть до боли. Он годами клал жизнь на алтарь трезвости Сайласа, а этот блондин в безупречной рубашке не делал ничего. Он просто был рядом.       — У тебя через неделю фотосессия для Rolling Stone, Сай, — Элиас постарался звучать сухо. — И лейбл спрашивает про демо.       — Я помню, — Сайлас прикрыл глаза, подставляя шею под пальцы Себастьяна. — У Сесси есть мой график.       Себастьян отложил планшет.       — Я верю, что однажды ты запомнишь мое имя, — он на мгновение прихватил Сайласа за скулу, заглянув в глаза.       Сайлас коротко, почти незаметно потерся щекой о его колено.       — Хорошо, — выдохнул Элиас, пятясь к двери. — Ужинайте.       Выйдя в коридор, он понял: он мог спасти Сайласу жизнь, но только Себастьян смог сделать эту жизнь сносной. Присутствие «ангела» стало самой сильной анестезией — чистой и бесплатной.       В студии Сайлас приоткрыл один глаз:       — Он какой-то странный последнее время.       — Мне кажется, ты ему нравишься, — проговорил Себастьян. — По-настоящему.       — Элиасу? — Сайлас хохотнул. — Да брось. Я скорее поверю, что он меня ненавидит.       Себастьян вернулся к планшету, а Сайлас — к гитаре. Он мучил одну и ту же последовательность аккордов, пока музыка не смолкла.       — Эй, ангелочек, отвлекись. Примени свои годы высшего образования и придумай мне метафору. Нужно что-то про… хрупкость, которая сильнее стали. Только не из методичек по аудиту.       Себастьян помассировал переносицу:       — Хрупкость сильнее стали? Сложно.       — Вот и я о чем.       Сайлас поднялся, потянулся и подошел к дивану. Он снова опустился на ковер и уронил голову Себастьяну на колени. Ни один из них уже не помнил, когда такая близость стала естественной.       — Ну так что? — пробормотал Сайлас, закрывая глаза. — Давай, жги, мистер Оксфорд.       — Ладно. Хрупкость... Это как первый лед на Майне. Он кажется тонким, но если наступить правильно — он удержит любую тяжесть. Или как твои песни. В них столько боли, что они должны убивать, но они держат стадионы.       — Стадионы из боли... — Сайлас тихо хмыкнул.       Мозговой штурм незаметно сменился баловством. Они соревновались в самом нелепом бреде, смеясь до колик в полутемной студии. В какой-то момент смех затих. Пальцы Себастьяна замерли в волосах Сайласа у виска. Сайлас открыл глаза и посмотрел снизу вверх.       — Спасибо, Сесси, — тихо сказал Сайлас, перехватывая его руку и прижимаясь щекой к ладони. — Метафора про лед на Майне... она работает. Кажется, я больше не проваливаюсь.       Себастьян ничего не ответил. Он просто склонился чуть ниже, на мгновение прижимая парня к себе. Оба знали: это затишье не продлится долго, но сейчас льда на Майне было достаточно, чтобы выдержать их обоих.       А потом начался тур. Азия выпивала из Сайласа все соки. Токио, Сеул, Сингапур — бесконечный цикл из слепящих софитов, кричащих толп и бессонных перелетов. Расстояние в девять тысяч километров превратило их близость в цифровую пыль. Общение сократилось до рваных сообщений в разных часовых поясах:       Сайлас (03:15, Токио): «Тут слишком громко. Я задолбался. Хочу в тот парк с невкусным кофе».       Себастьян (20:45, Франкфурт): «Береги себя. Не забывай есть. Я сегодня закрыл аудит филиала в Роттердаме. Отец доволен. Город пахнет мокрым асфальтом и скорой зимой».       Сайласа накрывало. Без физического присутствия Себастьяна его паранойя начала лезть наружу. Он ревновал Себастьяна ко всему: к годовым отчетам, к его отцу, к Кларе (с которой тот неизбежно сталкивался на официальных приемах), к самой стабильности его жизни. Сайлас снова начал угасать. Его сторис становились все мрачнее, музыка — агрессивнее. Мир без «ангела» снова превращался в серую, вязкую слизь.       Себастьян растворился в деятельности. Работа стала его легальным морфием. Он разгребал завалы, оставленные братом, вычислял откаты, оптимизировал налоги. Он стал правой рукой отца, и Франц фон Валленберг наконец перестал смотреть на него как на «временную замену».       Но по вечерам, когда отчеты были закрыты, а особняк погружался в тишину, Себастьян долго не мог уснуть. Без резкого запаха табака Сайласа, его едких комментариев и электрического напряжения между ними, от которого покалывало кончики пальцев, жизнь была абсолютно пресной. Он скучал. Тяжело, по-взрослому, без истерик. Он осознал, что Сайлас стал для него не «кейсом» и не «грехом», а единственной искрой, без которой его безупречный финансовый мир — просто холодное кладбище цифр.       За кулисами «Olympic Hall» в Сеуле Элиас Кейн наблюдал за Сайласом через щель в занавесе. Сайлас не разминался, не пил воду. Он сидел на корточках в углу, обхватив голову руками, и его мелко трясло. Это была лихорадка хищника, который слишком долго голодал.       — Пять минут, Сай, — тихо произнес Элиас.       Сайлас поднял голову. Глаза были пустыми, расширенные зрачки почти съели радужку. Он не ответил, но в этом молчании Кейн услышал приговор. Демоны были спущены с поводков.       Когда Сайлас вышел на сцену, зал, привыкший к выверенной k-pop эстетике, на мгновение захлебнулся тишиной. Сайлас был в черной коже и металле, с размазанным еще до начала шоу гримом.       Его голос, сорванный и хриплый, вскрыл зал, как консервную банку. В какой-то момент он упал на колени, прижимая лоб к авансцене, и тысячи людей в едином порыве подались вперед, готовые отдать ему все: крики, слезы, энергию. Сайлас пил жизнь из многотысячной толпы, восстанавливая себя за счет чужого экстаза.       В тени кулис Элиас Кейн нервно ломал пальцы. Он знал цену этого гипноза. Он видел, как после финала, когда погасли софиты, Сайлас рухнул в гримерке, превратившись в изломанную куклу.       Сайлас сидел в кресле перед зеркалом. Черный грим потек, смешиваясь с потом, превращая его лицо в маску испуганного Пьеро. Легкие горели, а сердце колотилось о ребра с такой силой, будто хотело сбежать из этого изможденного тела.       Трясущимися пальцами он нащупал телефон, не видя цифр, нажал на иконку вызова, которую выучил наизусть.       — Алло?.. — голос Себастьяна раздался после второго гудка. Спокойный, глубокий, лишенный всякого удивления. Будто он сидел и ждал этого звонка в своем кабинете, где сейчас было около полудня.       Сайлас не мог ответить. Он просто хрипел в трубку, пытаясь поймать ртом воздух. Его демоны все еще выли внутри, требуя крови. Себастьян слышал это свистящее дыхание и знал, что сейчас Сайласа нельзя возвращать в реальность резкими движениями.       — Во Франкфурте сегодня туман, — начал он. Его голос был ровным, баюкающим, окутывающим Сайласа мягким коконом. — Реку почти не видно с моста. Я проходил мимо ратуши, там уже начали ставить каркасы для рождественских палаток. Пахнет сыростью, хвоей и совсем немного — жареными каштанами. Отец купил новые акции, полдня ворчал на брокеров, а я просто смотрел в окно на серые облака и думал о том, что нам пора купить новые чашки в студию...       Он говорил о всякой ерунде. О том, что Клара прислала открытку из Роттердама, которую он даже не прочитал; о том, что кофе в их любимой забегаловке стал чуть горше.       Сайлас слушал, закрыв глаза. С каждым словом ритм его сердца замедлялся. Образы беснующихся фанатов вытеснялись картинами спокойного, сонного Франкфурта. Голос Себастьяна был якорем, который удерживал его лодку от того, чтобы разбиться о скалы безумия. Сайлас нащупал в кармане пачку сигарет. Чиркнул зажигалкой. Первый затяг принес долгожданное расслабление.       — Расскажи еще... — прохрипел Сайлас, наконец обретая способность дышать. — О чем угодно. Просто не молчи.       Себастьян продолжил. Он рассказывал о старой библиотеке в подвале их дома и о том, что на выходных он планирует съездить к реке, просто чтобы посмотреть на ледяную воду.       Элиас Кейн, стоявший у двери гримерки, медленно опустил руку с приготовленным шприцем успокоительного. Он видел через зеркало, как плечи Сайласа опустились. Себастьян умел укрощать демонов Сайласа словами, на которые у Элиаса никогда не было права.       — Сесси... — тихо позвал Сайлас в трубку, когда дыхание окончательно выровнялось. — Я скоро вернусь. Слышишь? Я не останусь здесь ни на один лишний день.       — Я знаю, Сайлас, — отозвался Себастьян.       В ложах для почетных гостей «Olympic Hall» корейские магнаты в безупречных костюмах не аплодировали, а подсчитывали нули. Один из них, едва взглянув на бьющегося под софитами Сайласа, развернул над столом голографический экран с поминутной аналитикой Barrett Media.       Кривая зрительской вовлеченности ползла вверх по экспоненте, зеркально повторяя каждый надрывный излом его голоса. Когда Сайлас сорвался на хрип, на панели вспыхнул багровый индикатор — серверы едва справлялись с миллионным наплывом донатов и репостов. Магнат удовлетворенно пригубил виски и сделал едва заметный жест помощнику: «Запускайте предзаказ мерча. Пока он так горит, публика сожрет все».       Через день после того самого звонка Себастьяну, Элиас вошел в гримерку с папкой, которую ему не хотелось открывать. Сайлас сидел перед зеркалом, бледный, с темными кругами под глазами, которые уже не скрывал никакой грим.       — Они предложили расширение тура, Сай, — тихо сказал Элиас, избегая его взгляда. — Еще восемь городов. Дополнительные шоу в Сеуле, Токио, Осаке. Инвесторы в восторге. Лейбл уже все подписал. Сайлас медленно поднял голову. В его глазах отразилось не бешенство, а тупая, свинцовая покорность.       — У меня был билет во Франкфурт на завтра, — прохрипел он.       — Его аннулировали. Штрафы такие, что тебе придется продать даже свои кости, если мы откажемся.       И начался ад.       График стал не просто изматывающим — он стал карательным. Подъем в четыре утра, перелет, бесконечные интервью, где корейские журналисты с вежливыми улыбками задавали одни и те же вопросы об «эстетике саморазрушения». Фотосессии под палящими софитами, где Сайласа заставляли принимать позы «падшего ангела», пока его тошнило от недосыпа.       К середине декабря он перестал понимать, в каком городе находится. Гостиничные номера слились в одну бесконечную стену из бежевого пластика и панорамных окон.       Первый срыв произошел в Осаке. Сайлас не выдержал тишины в номере. Голос Себастьяна в трубке больше не помогал — он стал напоминанием о том, как далеко находится его спасение. Боль от разлуки стала физической, она грызла его изнутри, и Сайлас сделал то, чего боялся больше всего.       Он подошел к мини-бару.       Рука дрожала, когда он откупоривал крошечную бутылку виски. «Всего одну», — солгал он себе. Но за первой последовала вторая, третья... К утру номер был уставлен пустыми флаконами. Дракон, которого Себастьян так бережно усыплял два месяца, проснулся злым и голодным.       Сайлас (04:20, Осака): «Мне плохо, Себ. Тут повсюду зеркала. В них какой-то труп. Прости меня».       Себастьян (20:30, Франкфурт): «Сайлас? Что случилось? Почему ты не спишь? Ответь мне».       Но Сайлас не ответил. Он лежал на ковролине, глядя в потолок, и чувствовал, как привычный яд разливается по венам, даруя блаженное онемение. Ему было стыдно. Так невыносимо стыдно перед «ангелом», что он решил: лучше Себастьян будет ненавидеть его за молчание, чем увидит его снова в этой грязи.       Элиас нашел его через два часа. Менеджер просто молча собрал пустые бутылки. В его глазах не было осуждения — только бесконечная скорбь. Он понимал, что корейские деньги купили Сайласу билет в один конец.       В Токио Сайлас вышел к толпе пьяным, злым, на грани безумия. Он оскорблял фанатов, швырял микрофоны, а инвесторы потирали руки еще сильнее. «Это рок-н-ролл! — кричали они. — Это то, что люди хотят видеть! Добавьте еще два концерта!»       Сайлас превращал свою боль в шоу. Каждая нота была криком о помощи, который толпа принимала за искусство.       Во Франкфурте Себастьян сидел в своем кабинете, глядя на экран телефона. Тишина от Сайласа длилась уже три дня. В соцсетях мелькали заголовки: «Баррет сорвался в Японии», «Скандальное выступление в Токио».       Себастьян чувствовал, как внутри натягивается тугая пружина тревоги. Его «якорь» сорвался, и теперь Сайласа несло прямо на скалы.