Ангел и жнец

      Сайлас вымарал в себе все то хорошее, что они с Себастьяном по крупицам выстраивали последние два месяца. Тот тихий Франкфурт с мороженым и поиском метафор в студии теперь казался ему чужой, приторной сказкой. Себастьян стоял перед ним как архангел на пороге рая — чистый, недосягаемый и невыносимо правильный. И Сайлас, находясь в высшей точке своего саморазрушения, решил: если он не мог войти в этот рай, он сожжет его дотла. Вместе с его хранителем.       Он хотел сломать «ангелочка». По-настоящему. Чтобы тот перестал быть стерильным. Чтобы его безупречная белая рубашка пропиталась запахом порока и виски. Чтобы он наконец-то стал его — таким же изломанным и грязным.       Сайлас позвал его погулять, как только вернулся во Франкфурт. Себастьян сразу согласился. Без вопросов. Без тени подозрения. Он поверил. Он ждал этой встречи после долгой разлуки, как ребенок ждет Рождества, не подозревая, что вместо подарков его ждет экзекуция.       Лимузин был черным, длинным и холодным. Себастьян удивился, но не придал значения такому антуражу. Сайлас пил виски прямо из горла. Алкоголь привычно притуплял остатки совести — делал голос мягче, а намерения острее.       Когда Себастьян, сияющий и пахнущий чистотой и дорогим одеколоном, сел в машину — Сайлас почувствовал, как внутри все загорелось ядовитым пламенем.       — Привет, ангелочек, — промурлыкал он, придвигаясь ближе.       Они ехали по ночному Франкфурту, и Сайлас лгал. Он говорил быстро, нервно, красиво — о туре, об усталости, о том, как ему не хватало их тишины. Его рука легла Себастьяну на колено. Себастьян напрягся, но не отодвинулся. Он был растерян, но по-детски счастлив. Он действительно скучал по этому человеку.       А потом Сайлас перестал играть.       Одним быстрым, хищным движением он оседлал Себастьяна, прижав его к кожаному сиденью. Его жесткие, пахнущие табаком, руки расстегивали ремень. Себастьян открыл рот, пытаясь что-то сказать, спросить, но Сайлас заглушил его глубоким, злым, поцелуем пропитанным виски и отчаянием.       — Ш-ш-ш… не думай, — прошептал он в самые губы. — Просто чувствуй.       Себастьян вжался в сиденье. Дыхание сбилось, зрачки расширились, почти поглотив радужку. Руки сами легли на бедра Сайласа, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться за ускользающую реальность. Он никогда не был с кем-то так. Все было слишком быстро, слишком яростно.       Сайлас не дал ему опомниться. Стянул с себя штаны одним движением, уже готовый. Насадился сверху, медленно, но без пауз. Глубоко. Жестко. Без капли нежности, которую Себастьян успел себе вообразить. Он двигался рвано, глядя Себастьяну прямо в глаза — янтарные огни горели триумфом разрушения.       — Вот так… хороший мальчик… — шептал он, ускоряясь. — Наконец-то ты мой.       Себастьян кончил первым — резко, от шока и перенапряжения. Его тело выгнулось, а пальцы вцепились в дорогую кожу обивки сиденья. Глаза были широко распахнуты, дыхание поверхностным.       Сайлас кончил следом, прикусив губу. Несколько секунд он просто сидел на нем, тяжело дыша. Он победил. Он сломал его. Он опустил ангела в свою канаву.       А потом он посмотрел на Себастьяна.       Тот сидел неподвижно. Его глаза были стеклянными, пустыми. Лицо — бледным, как у мертвеца. Он смотрел в одну точку на потолке лимузина и не моргал. В этой тишине Сайлас вдруг почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод.       — Эй… — тихо позвал он, проводя пальцем по щеке Себастьяна. — Что такого? Просто секс. Тебе же понравилось. Я видел.       Молчание было оглушительным. Себастьян медленно, как во сне, отодвинул его от себя. Его руки дрожали так сильно, что он едва справился с молнией брюк. Лицо было абсолютно серым.       — Выпусти меня, — сказал он ровным, безжизненным голосом, лихорадочно оправляя одежду.       — Сесси… подожди. Да ладно тебе. Это было…       — Выпусти.       Машина мягко затормозила у тротуара. Себастьян вышел, не оглянувшись. Он просто шел по улице, не разбирая дороги, пока не поймал такси.       Сайлас остался в лимузине один. Запах секса, разлитого виски и его вины висел в воздухе густо и липко. Он получил тело, но потерял все остальное.       Себастьян приехал домой. Закрыл дверь на все замки и прошел прямо в душ. Разделся и встал под горячую, почти обжигающую воду.       В голове была звенящая пустота — ничего кроме свинцового, убивающего чувства: его предали.       Вода текла по лицу, смешиваясь с невидимыми слезами, а Себастьян все стоял, обхватив себя руками. Он понял, что Сайлас Баррет не хотел быть с ним. Он хотел уничтожить в нем то единственное, что давно похоронил в себе — способность верить.       Сайлас сидел в том же лимузине, курил сигареты одну за другой, глядя на пустую дорогу, где скрылось такси Себастьяна. Внутри все зудело. Он чувствовал, что совершил ошибку, но признать ее — значило окончательно стать чудовищем. Поэтому он открыл мессенджер и начал печатать, стараясь звучать как обычно: развязно и скучающе.       Сайлас: «Слушай, ну хватит ломаться. Что такого случилось? Мы просто переспали. Ты буквально все еще внутри меня, так к чему этот трагизм?»       Он отправил это и ухмыльнулся, ожидая, что Себастьян возмутится, начнет спорить, и они вернутся в привычное русло пикировок. Но ответ пришел сухой и страшный.       Себастьян: «Это был мой первый раз, Сайлас.»       Сайлас замер. Сигаретный пепел упал ему на колени, но он не заметил. В его мире, где секс был валютой, развлечением или просто способом уснуть, такое понятие, как «первый раз» в двадцать с лишним лет, казалось невозможным. Он знал, что Себастьян «правильный», но в его голове это означало — пару серьезных романов с девушками из хороших семей, целомудренные свидания в опере, ну, может, редкий, скучный секс по расписанию.       Сайлас: «В смысле? Первый раз с парнем? Ну, поздравляю с почином, барон. Не худший вариант для дебюта.»       Себастьян: «Вообще первый раз, Сайлас. Совсем.»       Эта фраза пробила даже ту толстую броню из цинизма и виски, которую Сайлас строил годами. Катастрофа обрела масштаб. Он не просто «замарал» Ангела — он украл у него то единственное, что нельзя вернуть или исправить. Он не стал проводником, он стал взломщиком.       Сайласу резко не хватило воздуха, а в висках зашумела кровь. Он начал печатать быстро, сбиваясь, пытаясь «починить» то, что только что раздавил.       Сайлас: «Блядь... Сесси, я не знал. Честно. Я думал, у тебя там очередь из невест. Ну... ну а как ты хотел? Чтобы все было как в кино? Усыпать постель лепестками роз, зажечь свечи? Окей. Давай сделаем так. Приезжай ко мне завтра. Сделаем все по твоему сценарию. Я буду нежным, клянусь. Мы все переиграем».       Он искренне верил, что это можно «переиграть». Что антураж может стереть то чувство унижения, которое он причинил в лимузине.       Себастьян: «Я уже никак не хочу. Ни с лепестками, ни без них. С тобой — точно нет.»       Сайлас: «Да ладно тебе, не будь таким категоричным. Это просто физиология. Давай просто поговорим...»       Себастьян: «Отстань от меня. Просто оставь меня в покое.»       Сайлас сидел в лимузине, глядя на пустующее место рядом с собой. Запах одеколона Себастьяна все еще боролся с тяжелым душком виски, но битва была проиграна. Он вспомнил, как Себастьян смотрел на него в тот момент — не с возбуждением, которого Сайлас так жаждал, а с парализующим шоком. Как будто мир только что треснул пополам прямо у него под ногами. Вспомнил, как тот молча приводил себя в порядок дрожащими руками, пытаясь склеить осколки своего достоинства, и выходил из машины, не обернувшись.       «Я думал, у него хотя бы девушки были…» — эта мысль теперь казалась Сайласу жалкой и тупой. Оправданием для насилия над чужой душой. Он понял, что не просто перешел черту, он сжег единственный мост, который вел его из ада.       Люксовый номер показался склепом, пустым и гулким. Сайлас остановился посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Открыл чат дрожащими пальцами и начал печатать: «Себа, прости. Я правда не знал. Я думал, ты просто осторожный. Я вел себя как мудак. Я знаю.»       Он поморщился, глядя на курсор, и со злостью стер все. Это звучало как оправдание. Он начал заново: «Я не хотел так. Просто после тура я совсем слетел. Ты стал для меня чем-то слишком чистым, и мне захотелось это испортить. Я понимаю, как это звучит. Но мне не все равно. Ты мне не безразличен.»       Снова стер. Слова казались дешевыми, как лирика из его старых песен, написанных ради денег. Он, кто никогда ни перед кем не извинялся по-настоящему, сейчас обнаружил, что его богатый словарный запас абсолютно бесполезен.       В конце концов он отправил только одно короткое, почти беспомощное сообщение: «Себа. Поговори со мной. Пожалуйста.»       Сообщение осталось висеть с одной серой галочкой. Прошло пять минут, десять, двадцать. Сайлас бросил телефон на кровать и сполз по стене на пол, обхватив голову руками. Внутри все переворачивалось.       Он не помнил, как подошел к мини-бару. Первая бутылка джина ушла почти незаметно. Холодный, хвойный огонь обжег горло, но мысли не утихли. Сайлас пил прямо из горла, захлебываясь, чувствуя, как жидкость стекала по подбородку на майку. Ему хотелось захлебнуться этим алкоголем, чтобы он вытравил из памяти выражение глаз Себастьяна.       Через час номер превратился в зону бедствия. Сайлас метался от окна к кровати, открывая одну миниатюрную бутылку за другой. Виски, текила, ром — он мешал все подряд, стремясь к одной единственной цели: полному беспамятству.       — Ненавижу тебя... — прохрипел он своему отражению в зеркале, прежде чем запустить в него пустой бутылкой. Стекло брызнуло во все стороны, превращая его лицо в месиво из острых граней. — Ненавижу.       К трем часам ночи он уже не мог стоять. Сайлас рухнул на кровать, чувствуя, как комната начинает вращаться в безумном ритме. Его тошнило — и от выпитого, и от самого себя. Он снова нащупал телефон, надеясь увидеть хоть какую-то реакцию, но экран был пуст.       Сайлас закрыл глаза, проваливаясь в тяжелый, ядовитый обморок. Последним, что он почувствовал перед тем, как тьма окончательно его поглотила, был вкус слез — соленых и горьких, как и вся его жизнь, которую он так старательно превращал в шоу. На этот раз «ангел» не придет. На этот раз он действительно проснулся в аду. И этот ад он построил сам.       Себастьян проснулся с ощущением тяжелого похмелья, хотя не выпил ни капли. Телефон, оставленный на зарядке, вибрировал без остановки, но он даже не взглянул на него. Себастьян принял душ, тщательно побрился и надел самый строгий из своих костюмов. Работа была его единственным якорем.       Он уехал в банк в 7:30. Череда сообщений от Сайласа — от покаянных до оскорбительных — осталась в цифровой пустоте. Себастьян не блокировал его не из милосердия, а из безразличия. Сайлас перестал быть для него «человеком-загадкой», став проблемой, которую нужно игнорировать.       Сайлас проснулся в полдень с отвратительным вкусом во рту и тяжелой головой. Номер люкса был завален вчерашними вещами: пустая бутылка виски валялась на ковре, черные кожаные штаны висели на спинке кресла, а на столе лежал телефон экраном вниз. Он сел на край кровати, потер лицо ладонями и только тогда вспомнил.       Все навалилось сразу.       Лимузин. Себастьян под ним, растерянный, с широко раскрытыми глазами. Его дрожащие руки. А потом холодное «Просто оставь меня в покое». И молчание.       Сайлас слетел с катушек уже к вечеру следующего дня.       Он написал больше сотни сообщений. Сначала неловко, сбивчиво извинялся. Потом начал оправдываться. Потом перешел на сарказм. Потом снова умолял. Голосовые сообщения длились по две-три минуты: он то шептал «ангелочек, пожалуйста», то орал «да что ты как девственница, блядь, это был всего лишь секс!»       Себастьян не ответил ни на одно и не прочитал большую часть. Телефон был поставлен на беззвучный режим и лежал в ящике стола в его кабинете.       К полуночи Сайлас снова был пьян в хлам. Элиас приехал к нему в тот момент, когда он уже заказывал такси.       — Я поеду к нему и заставлю его на меня посмотреть! — орал он, пытаясь вырваться из рук менеджера.       Элиас Кейн держал его мертвой хваткой, почти впечатав в стену лифта.       — Сай, остановись! Не усложняй еще больше!       — Плевать! Пусть в лицо скажет, какая я дрянь! — Сайлас бился в руках менеджера, теряя остатки самообладания.       Элиас понял, что слова не работают. Он быстро набрал сообщение Себастьяну: «Он не в себе. Он пьян и собирается ехать к тебе. Я держу его, как могу, но он неуправляем. Сделай что-нибудь, иначе будет катастрофа».       Себастьян увидел сообщение Кейна, когда уже собирался спать и набрал номер Сайласа. Тот схватил трубку на первом же гудке.       — О, соизволил! — голос Сайласа был сорванным, скрежещущим. — Что, барон, страшно за свою репутацию? Боишься, что я всем расскажу, как ты стонал в лимузине?       Себастьян закрыл глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Он надеялся услышать хоть тень раскаяния, хоть каплю того Сайласа, с которым они гуляли в парке. Но в трубке был только пьяный, напуганный хам.       — Сайлас, остановись, — спокойно сказал Себастьян. — Ты ведешь себя как посмешище. Тебе не стыдно?       — Стыдно?! — Сайлас захлебнулся смехом. — Мне? Это тебе должно быть стыдно, девственница-переросток! Ты сам этого хотел, ты тек в моих руках, а теперь строишь из себя оскорбленную невинность. Ну давай, скажи, что тебе не понравилось. Скажи, что не хочешь повторить в нормальной кровати с этими сраными лепестками!       Это было последней каплей. Весь образ «раненого гения», которого Себастьян пытался спасти, окончательно рассыпался, обнажив мелкую, грязную душонку.       — Знаешь что, Сайлас? — Себастьян перебил его, голос был полон такого ледяного презрения, которого Сайлас никогда от него не слышал. — Ты не рок-звезда. Ты просто жалкий, опустившийся алкоголик, который не способен оценить ничего, кроме собственного эго. Мне не просто не понравилось. Мне противно, что ты был первым. Иди к черту. Больше не смей мне звонить. Никогда.       Себастьян сбросил вызов, почувствовав странную легкость. Очарование рухнуло. Он положил телефон на прикроватную тумбочку, лег и почти сразу уснул.       А на другом конце города Сайлас Баррет стоял посреди лобби отеля, прижимая замолчавший телефон к уху. Элиас медленно отпустил его плечи. Сайлас выглядел так, будто его только что ударили наотмашь. Даже опьянение отступило перед осознанием того, что «ангел» его проклял.       Сайлас услышал «иди к черту» и решил, что его дорога отныне лежит прямиком в ад. Он перестал сдерживаться. Совсем.       На сцене берлинского «Columbiahalle» перформанс дошел до пугающего предела. Свет погас. Только один холодный белый прожектор резал тьму, падая на Сайласа. Он стоял на коленях посреди сцены — черные кожаные штаны порваны на бедрах, голый торс блестел от пота. Влажные волосы прилипли ко лбу, подводка размазалась, превратив янтарные глаза в два темных, безжизненных провала. На шее и ключицах алели свежие следы от зубов и ногтей — сувениры вчерашней ночи, которую он уже не помнил.       Микрофон он сжимал обеими руками, словно боялся, что тот выпадет. Зал затих. Даже самые шумные фанаты в первых рядах замерли, чувствуя, как в воздухе сгущается нечто жуткое. Сайлас медленно поднял взгляд к потолку, будто обращался не к толпе, а к кому-то невидимому высоко над ней. И запел.       Голос — низкий, бархатный, с его фирменной хрипотцой — заполнил пространство. Первая строка прозвучала почти шепотом:       «He had wings so white they hurt to look at…        I dragged him down, made him taste the dirt…»       По залу пробежал тихий гул. Люди узнавали. Это был новый трек — «Angel & Reaper», записанный в алкогольном угаре за одну ночь. Сайлас закрыл глаза. Голос набирал силу, становясь все более рваным, болезненным. На припеве он запрокинул голову назад, жилы на шее натянулись, и он почти закричал:       «I’m the reaper, baby, come and let me reap you clean        Angel, angel, look what I’ve done to your wings        Bleeding gold, dripping sin, tell me how does it feel        When the purest thing you’ve ever touched learns how to kneel?»       По его щекам текли настоящие, горькие слезы. Они смешивались с черной подводкой, оставляя на лице грязные дорожки. Сайлас не вытирал их. На последнем слове припева он резко согнулся, прижавшись лбом к холодному полу сцены, и продолжил петь уже оттуда — голос дрожал и срывался, но оставался невероятно, почти пугающе красивым.       Зал взорвался. Смартфоны светились мириадами огоньков. Тысячи фанатов плакали вместе с ним.       Сайлас медленно поднялся. Он посмотрел прямо в толпу — взгляд был пустой, обожженный, почти безумный.       Свет резко погас. Зал взревел так, что задрожали стены. А Сайлас остался стоять в темноте, тяжело дыша, с кровью на искусанных губах и улыбкой, которая больше походила на оскал. Он знал, что Себастьян увидит это видео. И именно этого он и хотел — нанести последний удар там, где Себастьян будет бессилен.       Эпатаж быстро перешел в настоящее безумие.       Между концертами Сайлас пил без остановки. В отелях громил номера, трахал всех, кто попадался под руку — фанаток, случайных парней, которых потом сам же выгонял с криками: «Вы все одинаковые! Грязные и пустые!» На сцене он начал резать себе руки во время соло — не глубоко, но достаточно, чтобы кровь капала на гитару и микрофонную стойку. Фанаты сходили с ума от такой «аутентичности», принимая его желание сдохнуть за высшее проявление искренности.       Себастьян сидел в темноте своего кабинета. Перед ним на столе светился экран планшета. Видео из Берлина уже набрало миллионы просмотров. Он смотрел, как человек, которого он пытался спасти, превращает их общую боль в грязный перформанс.       Себастьян медленно закрыл планшет. Его лицо было бледным, но глаза — сухими. Сайлас Баррет хотел сломать его — и он добился своего. Но вместе с этим он убил ту часть Себастьяна, которая была способна сострадать.       Теперь между ними не осталось ничего, кроме этого видео — последнего реквиема по крыльям, которые Сайлас так старательно оборвал.       Скрывать состояние Сайласа стало невозможно. Фасад «рок-идола» осыпался, обнажая под собой гниющую арматуру зависимости. Он срывал прямые эфиры, нападал на папарацци с яростью раненого зверя, а один раз его стошнило прямо на красной дорожке под прицелом сотен объективов. Таблоиды, еще вчера воспевавшие его «аутентичность», мгновенно сменили тон. Теперь это были некрологи в реальном времени. Заголовки сыпались один за другим, соревнуясь в жестокости: «The Daily Star»: «Двадцатитрехлетний рок-король Сайлас Баррет на грани: до двадцати семи он точно не дотянет». «Music Insider»: «Новый Курт Кобейн? Саморазрушение идола. Кто довел икону поколения до края?»       Элиас Кейн, постаревший на десять лет за этот последний месяц, стоял в душном полумраке гостиничного номера. Он смотрел на Сайласа, который лежал на диване в глубоком, тяжелом забытьи, больше похожем на кому. В руках у Элиаса дрожали документы на принудительную госпитализацию в закрытую швейцарскую клинику. Это был последний рубеж.       — Завтра утром приедет машина, Сай.       Элиас подошел ближе, его голос был сухим и ломким, как старая бумага.       — Либо ты едешь добровольно, либо я звоню в полицию и сдаю тебя со всем этим дерьмом, — он указал на журнальный столик, заваленный остатками белого порошка. — Я не дам тебе сдохнуть только ради того, чтобы ты что-то доказал этому бараненку. Я не позволю тебе превратить свою смерть в его личную вину.       Сайлас медленно, с видимым усилием приоткрыл глаза. В них плескалась мутная, серая взвесь из веществ и отчаяния. Он посмотрел на Элиаса, и в этом взгляде менеджер не увидел ни гнева, ни страха. Только бездонное, ледяное равнодушие.       — Ему плевать, Элиас, — прохрипел Сайлас. Голос звучал так, будто в горле у него была наждачная бумага. — Ему просто противно. Я вывернул себя наизнанку на стадионе в Берлине, я спел ему все... А он даже не прислал «прощай».       Сайлас попытался усмехнуться, но губы лишь болезненно дернулись.       — Он вычеркнул меня, как неверную цифру в своем отчете. Ангелы не спускаются в сточные канавы дважды, Элиас. Ты зря тратишь деньги на Швейцарию. Там просто будет чище умирать, вот и все.       Элиас сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Он увидит тебя здоровым, Сайлас. Даже если мне придется приковать тебя к этой кровати в Альпах. Ты поедешь.       В номере Сайласа в Берлине царил несвойственный порядок: ни осколков от бутылок, ни рассыпанного по столу порошка, ни брошенной одежды. Только приглушенный, желтоватый свет ночника, режущий полумрак. Сайлас вошел в ванную абсолютно трезвым — впервые за многие недели его сознание было кристально чистым и таким же ледяным.       Его взгляд, отразившийся в зеркале, был пуст. В нем не осталось ни ярости, ни вызова, ни даже боли.       Он не хотел перформанса. Он не оставил записки — ему некому было писать, кроме одного-единственного человека, которому теперь было безразлично. Сайлас просто больше не мог выносить тишину в собственной голове, где на бесконечном повторе, как заевшая пластинка, крутился спокойный, глубокий голос Себастьяна. Кожа на запястьях казалась бледной, почти прозрачной под люминесцентными лампами.       Лезвие вошло легко, как в талое масло. Сайлас даже не вскрикнул — лишь судорожно выдохнул, глядя на то, как первая струйка темно-красного цвета портила стерильную белизну раковины. Но он не успел закончить начатое. Организм, измученный месяцами деструкции, недосыпа и яда, просто сдался. Сознание Сайласа погасло мгновенно, погружая его в милосердную темноту раньше, чем хлынул основной, смертельный поток.       Элиас сидел в коридоре, глядя на свои руки, которые он так и не удосужился отмыть. Кровь Сайласа засохла под ногтями, въелась в складки кожи.       Телефон в кармане завибрировал. Сообщение от лейбла: «Где фотографии из аэропорта? Фанаты ждут подтверждения отъезда в Швейцарию». Элиас медленно достал телефон и с размаху разбил его о кафельный пол. Ему было плевать на лейбл. Плевать на Rolling Stone. Плевать на мир.       Когда Элиас вошел утром, сжимая в руках документы на швейцарскую клинику, он сначала подумал, что Сайлас сбежал. Комната была слишком аккуратной, слишком неживой. Но дверь в ванную была приоткрыта, и оттуда тянуло тяжелым, железным запахом.       То, что он увидел, превратило его заготовленный крик в сдавленный, мучительный хрип. Сайлас сидел на полу, привалившись спиной к борту ванны в луже собственной крови. Его голова была неестественно запрокинута, а лицо казалось высеченным из белого мрамора.       Кейн действовал на автомате, на инстинктах, наработанных годами спасения этой пропащей жизни. Он вызвал скорую, выкрикивая адрес отеля сорванным голосом. Лихорадочно сорвал полотенца с вешалок, прижимая их к ранам, чувствуя, как ткань мгновенно тяжелела и становилась липкой.       Пока он ждал медиков, Элиас сидел на полу рядом, в этой кровавой жиже, крепко держа Сайласа за плечо и повторяя сквозь стиснутые зубы:       — Ты идиот… ты долбаный идиот, Сай… Слышишь? Только не сейчас. Только не так.       Сайлас был еще жив. Еле-еле. Пульс под пальцами Элиаса бился редко и слабо, как крылья умирающей птицы, которую слишком долго держали в клетке.