Ангел и жнец

      Себастьян сидел на экстренном совещании совета директоров. Франц фон Валленберг монотонно зачитывал отчет о новых кредитных линиях для Лейенов, но Себастьян не слышал ни слова. Внутри него уже несколько часов росло странное, давящее чувство, будто в грудную клетку залили жидкий свинец.       Он машинально разблокировал телефон и пролистал ленту новостей в закрытом канале для медиа-аналитиков. Экран вспыхнул зернистым, жутким фото, сделанным кем-то из персонала отеля через приоткрытую дверь. Окровавленный кафель, носилки, на которых под простыней угадывался костлявый, пугающе неподвижный контур человека с характерной татуировкой на предплечье.       Заголовок ударил наотмашь: «Финал шоу: Сайлас Баррет вскрыл вены в Берлине. Состояние критическое».       Себастьян вскочил, опрокинув тяжелый дубовый стул. Грохот эхом разнесся по стерильному залу заседаний.       — Себастьян? — голос отца был полон ледяного недоумения и зарождающегося гнева. — Мы обсуждаем повестку. Сядь.       Но Себастьян не ответил. Его лицо стало белым, как мел, а в глазах застыл такой ужас, что даже Франц осекся. Себастьян выбежал из кабинета, на ходу набирая номер Элиаса дрожащими пальцами.       Тишина, последовавшая за грохотом упавшего стула в конференц-зале, была почти осязаемой. Райнхольд фон Эссен, сидевший напротив Франца, замер с золотой ручкой в руках. Он видел все: как лицо «младшего барона» превратилось в маску первобытного ужаса, как он, не извинившись и даже не взглянув на отца, просто вылетел из кабинета, оставив после себя лишь эхо захлопнувшейся двери.       Франц не дрогнул. Его выдержка была легендарной — или же он просто был слишком закостеневшим в своей гордости. Он лишь на секунду сжал челюсти так, что на скулах проступили желваки, и холодным, ровным голосом продолжил прерванную фразу:       — ...таким образом, ликвидность активов возрастет на семь процентов к концу квартала. Райнхольд, вы зафиксировали цифры?       Фон Эссен машинально кивнул, уже не слушая. Он смотрел на закрывшуюся дверь. В его глазах блеснул азарт старого охотника, который внезапно нашел след редкого зверя там, где не ожидал.       В это же время в своем пентхаусе, залитом мягким дневным светом, Ангель Брейгель лежал на огромной кровати, его голова покоилась на плече Линды. Он намеренно освободил себе эти выходные: теперь в его графике была роскошь проводить время так, как ему хотелось.       Вибрация телефона нарушила идиллию. Ангель взглянул на экран.       — Порадуй меня, — коротко бросил он, прижимая трубку к уху. Он знал, что Райнхольд не звонил без веской причины.       Валленберги были их главной головной болью: слишком чистые, слишком защищенные, слишком безупречные после того, как Ульриха удалось нейтрализовать и отодвинуть от дел. Но безупречность — это всегда лишь вопрос освещения.       Голос Райнхольда в трубке был похож на шелест новых купюр.       — Его младший выскочил с совещания, как ошпаренный. Франц был в ярости, хотя и пытался это скрыть. Я кое-что проверил по закрытым каналам... Чувствую, Ангель, настанет пора действовать быстрее, чем мы планировали.       Ангель приподнялся, сбрасывая с себя остатки неги. Линда недовольно повел плечом, лишившись его веса.       — Себастьян? — уточнил он, и на его губах появилась акулья улыбка. — Тот самый «милый мальчик», который никогда не опаздывает на семейный завтрак и цитирует Оксфордские учебники? Что могло заставить его бросить Франца прямо перед советом директоров?       — Баррет, — коротко ответил Райнхольд. — Тот самый. Попытка самоубийства в Берлине, клиника «Charitе». Фотографии из номера уже гуляют по сети.       Ангель хмыкнул, в его глазах зажегся недобрый, холодный огонь. Ему не нужно было объяснять последствия. Репутация для Валленбергов была валютой более ценной, чем евро.       — Франц не вынесет публичного скандала такого масштаба, — протянул Ангель, уже выстраивая в голове цепочку действий. — Гомосексуальная связь наследника банка еще и с опустившимся, умирающим наркоманом... Это конец легенды о «чистой крови». Я распоряжусь, чтобы за мальчиком присмотрели в Берлине. Нам нужно каждое его движение. Каждый его взгляд в этой палате.       — Думаешь, Карл его «спишет»? — в голосе Райнхольда послышалась легкая тревога. — Я наблюдал за ним, мальчик талантлив. Если Франц отречется от сына, Себастьян станет легкой добычей, но и опасным противником, которому нечего терять.       — Надеюсь, — Ангель усмехнулся, глядя в панорамное окно на стальной горизонт. — Франц Валленберг старый идиот. Он уничтожит Себастьяна сам, чтобы спасти банк. А мы просто подберем обломки.       Элиас не брал трубку, оператор уныло сообщал о «недоступности абонента». Тогда Себастьян на удачу набрал Сайласа, трубку подняли только на пятом гудке. На заднем плане слышался хаос: хлопанье дверей, отрывистые команды врачей и далекий вой сирен.       — Алло?! — голос Себастьяна сорвался на беспомощный крик прямо в лобби банка.       — А, это ты... — голос Кейна был неузнаваем. — Опомнился, когда он уже остывает на каталке?! Как же вовремя, барон!       — Элиас, умоляю... где он?!       — Клиника «Charitе», реанимация центрального блока, — отрезал Элиас. — Но не смей туда являться, если хочешь просто еще раз напомнить, какой он грязный. У него почти не осталось крови, Себастьян. Кажется, ее всю выпил ты!       Элиас бросил трубку. Себастьян стоял посреди мраморного лобби, хватая ртом воздух. Его «иди к черту» обрело физическое воплощение: холодная сталь операционного стола, запах антисептиков и безнадежный, ровный писк аппаратов.       Он сорвался к парковке, прыгнул за руль своего купе и вылетел на автобан, ведущий на север. Пятьсот пятьдесят километров до Берлина.       Себастьян гнал машину по А5, выжимая из двигателя максимум. Стрелка спидометра перевалила за 200 километров в час. Пейзаж за окном сливался в серую полосу, а в голове пульсировало только одно. Его гордость, его страх перед отцом, его попытка «сохранить лицо» — все это внезапно стало ничтожным на фоне той лужи крови в Берлине.       — Только живи. Пожалуйста, только не умирай, — шептал он, вцепившись в руль.       Слезы, которые он сдерживал неделями, наконец застлали глаза, превращая огни встречных машин в размытые золотые пятна.       Он знал, если Сайлас умрет сейчас, Себастьян фон Валленберг тоже перестанет существовать. Останется только оболочка в дорогом костюме, под которой будет пустота, выжженная до самого основания.       Он должен был успеть. Пятьсот километров. Четыре часа. И целая вечность между ними.       Берлин встретил Себастьяна серым, равнодушным небом и мелкой, колючей изморосью, которая мгновенно пропитала его кашемировое пальто. Он ворвался в приемный покой блока «С», задыхаясь, едва держась на ногах от дикого перенапряжения четырехчасового заезда по автобану. Его дорогой костюм был измят, галстук сбит набок, а в глазах застыло безумие, которое он так долго презирал в Сайласе.       Элиас сидел прямо на полу у стены, привалившись затылком к холодному пластику. Увидев Себастьяна — этого растрепанного «золотого мальчика» с лихорадочным блеском в глазах — он даже не шелохнулся.       — Он потерял слишком много крови, — хрипло произнес Элиас, обращаясь скорее к пространству, чем к Себастьяну. — Врачи говорят, что тело функционирует, но он просто... не хочет возвращаться. Пульс есть, но Сайласа там нет. Он ушел туда, куда ты его послал в ту ночь, барон.       Себастьяна пропустили внутрь только потому, что Элиас, не моргнув глазом, солгал персоналу, назвав его «близким родственником». В этом мире, где правила Валленбергов больше не работали, эта ложь была единственным пропуском к правде.       Сайлас выглядел как бледная тень самого себя. Белоснежные бинты на запястьях казались неестественно яркими на фоне его сероватой, почти прозрачной кожи. Он был так тощ, что под простыней отчетливо проступали ребра.       Себастьян на негнущихся ногах подошел к кровати и опустился на колени прямо на кафель. Он не плакал — все слезы выгорели где-то между Франкфуртом и Магдебургом. Он осторожно взял Сайласа за руку — выше бинтов, там, где кожа еще хранила слабое, едва уловимое тепло.       — Ты не можешь просто уйти, слышишь? — прошептал Себастьян, прижимаясь лбом к краю матраса. Голос дрожал, срываясь на хрип. — Ты звал меня в ад? Хорошо. Я здесь. Я пришел за тобой. Только открой глаза, чертов эгоист. Ты не имеешь права делать меня своим убийцей. Ты не имеешь права оставлять меня в этой стерильной пустоте одного.       Минуты превращались в часы. Себастьян говорил. Он говорил жестко, отчаянно, выплескивая все то, что копил в себе: и свою жгучую обиду, и парализующий страх, и то странное, болезненное чувство, которое он наконец-то перестал называть «любопытством».       — Мне не противно, Сайлас. Слышишь меня? Мне никогда не было противно. Мне было страшно. Страшно, что ты настоящий. Страшно, что ты можешь меня разрушить одним своим взглядом. И ты разрушил. Ты победил, слышишь? Ты сломал меня. Я больше не знаю, кто я такой.       В какой-то момент, когда зимнее солнце начало садиться, окрашивая палату в тревожный, кроваво-оранжевый цвет, пальцы Сайласа под ладонью Себастьяна едва заметно дрогнули. Это был непроизвольный спазм или слабый, почти призрачный ответ на голос, который Сайлас выучил наизусть в те долгие ночи в Азии.       Монитор над кроватью внезапно сменил ритм. Ровный, монотонный писк участился, становясь более живым, рваным.       Давно перевалило за полночь, когда Себастьян, измотанный многочасовым ожиданием и дорогой, уснул, уронив голову на край кровати. Его золотистые волосы рассыпались по стерильной простыне, а пальцы все еще сжимали ладонь Сайласа.       Сайлас открыл глаза медленно, будто выплывая из вязкого черного дегтя. Первое, что он увидел — профиль Себастьяна в слабом свете палаты. Горло саднило, дышать было больно, но на губах сама собой появилась слабая, едва заметная усмешка.       — Я так и знал... — прохрипел он, едва шевеля губами. — Что ангелы... выглядят именно так.       Себастьян вздрогнул и резко поднял голову. Глаза его покраснели от недосыпа, но в них мгновенно вспыхнул холодный огонь, который Сайлас так любил провоцировать.       — Заткнись, Сайлас, — голос Себастьяна дрожал от сдерживаемой ярости и облегчения. Он не отпустил его руку, но сжал ее сильнее, почти до боли. — Клянусь, как только ты выздоровеешь и врачи разрешат тебе вставать... я сам тебя прикончу. За то, что ты сделал.       Сайлас слабо рассмеялся — сухим, надломленным смехом, который отозвался болью в груди. В этой угрозе было больше любви и истинного беспокойства, чем во всех цветах и фанатских письмах мира. Себастьян не «прощал» его благородно — он злился, потому что ему было не все равно.       Себастьян перевел дух и заговорил снова, глядя Сайласу прямо в глаза. Больше не было барона, не было «чистенького мальчика».       — В ту ночь в лимузине... я чувствовал, что ты меня предал. Ты решил, что я такой же, как все твои случайные связи. Что меня можно просто... взять и выкинуть. Если ты хочешь, чтобы между нами что-то было — говори со мной. Не смей грести меня под одну гребенку со своим «шумом». Потому что тогда и я имею право считать тебя просто опустившимся наркоманом, которому место в канаве. Ты этого хочешь?       Сайлас всхлипнул. Его зрачки, все еще расширенные от лекарств, задрожали. Он впервые увидел Себастьяна таким — жестким, выставляющим условия, требующим равенства.       — Извини... — сбивчиво прошептал он, и это было самое искреннее слово за все его двадцать четыре года. — Я просто... я не верил, Сесси. Я не верил, что могу быть важен. Не как бренд, не как голос... а просто я. Я думал, ты уйдешь, если я не... если я не сделаю тебя таким же, как я.       Они замерли в этой тяжелой, очищающей честности.       Себастьян вернулся в особняк только утром, около семи. Он был вымотан до предела: лихорадочная ночь в клинике, признания на грани жизни и смерти, едкий запах антисептика, который, казалось, въелся под кожу. Его белая рубашка, символ его безупречности, безжалостно помялась, под глазами залегли тяжелые тени. Он хотел только одного: смыть с себя этот Берлин, переодеться и немедленно вернуться в «Charitе».       Но отец уже ждал его.       Он стоял у высокого окна гостиной, идеально прямой, в костюме-тройке, застывший будто изваяние. В руке — тонкая чашка черного кофе. Лицо — застывшая маска из холодного камня. Вчерашний демарш Себастьяна на совете директоров не был просто прогулом. Это был акт публичного унижения семьи перед партнерами, от которых зависели транши в сотни миллионов евро.       — Объяснись, — холодно бросил барон, даже не удостоив сына взглядом.       Себастьян замер в дверном проеме. Голос его звучал глухо:       — У моего друга случился... кризис. Он чуть не погиб. Мне нужно было быть там.       — У тебя нет друзей, — резко пересек его отец, наконец разворачиваясь. В его глазах полыхнула такая ярость, что Себастьян невольно сделал шаг назад. — У тебя есть акционеры, партнеры и твоя репутация, которая теперь валяется в сточной канаве из-за твоей бабьей истерики!       Барон поставил чашку на антикварный столик с такой силой, что по фарфору пошла трещина, а кофе плеснул на полированное дерево.       — Ты всегда был дефектным, Себастьян. Смазливым мальчиком с лицом, больше подходящим для рекламных щитов нижнего белья, чем для управления капиталом. Я потратил целое состояние на твой Оксфорд, а ты ведешь себя как дешевая группи. Даже твой конченый брат Ульрих, этот пропойца и прелюбодей, приносит меньше вреда! Он хотя бы не позорит фамилию в заголовках таблоидов рядом с этим... ничтожеством!       Себастьян стоял неподвижно, принимая удары. Он слышал это годами, но сегодня слова отца ощущались как удары хлыстом по открытой ране.       — Последние месяцы я разгребал долги Ульриха, — тихо, но твердо произнес Себастьян. — Я вытащил три безнадежных кейса. Для своих двадцати трех я принес банку больше прибыли, чем...       — Замолчи! — отец рванулся вперед, почти вплотную, тыча пальцем Себастьяну в грудь. — Ты — запасной вариант. Вечный второй номер. Ты думал, что пара удачных сделок сделает тебя равным мне? Ты — собачонка, которая бежит на свист первого попавшегося наркомана! Ты позоришь мою кровь!       В этот момент в груди у Себастьяна всё стянулось в тугой, ледяной узел, от которого онемели пальцы. Он понял: что бы он ни делал, он никогда не станет для этого человека «своим». Он всегда будет лишь инструментом, который сегодня признали неисправным.       — Либо ты сейчас же едешь в банк и на коленях вымаливаешь прощение у инвесторов, — прошипел барон, — либо завтра ты лишаешься всего. Должностей, активов, дома. И если я узнаю, что ты снова потащился в Берлин к этому выродку — ты больше не мой сын. Ясно?       Себастьян поднял голову. В его глазах, обычно таких покорных, теперь горела тихая, пугающая решимость.       — Я еду в клинику. К Сайласу.       — Что ты сказал?       — Я еду к нему, — Себастьян выдержал взгляд отца. — И возможно... я его люблю. Мне плевать на твои акции. И на твой банк.       Барон побагровел, его лицо исказила гримаса отвращения.       — Убирайся! Вон из моего дома! С этой секунды ты для меня мертв. Ты больше не носишь имя Валленбергов. Ты — ничто!       Себастьян вошел в палату Сайласа. Он старался держать лицо, но Сайлас, чей инстинкт самосохранения был отточен годами жизни на грани, сразу все понял. Его янтарные глаза, затуманенные лекарствами, мгновенно сфокусировались на лице Себастьяна.       — Что случилось? — голос Сайласа был слабым, но в нем прозвучал металл.       — Ничего. Все в порядке, — Себастьян попытался улыбнуться, но губы не слушались.       — Себ... — Сайлас чуть повернул голову на подушке. — Ты выглядишь максимально хреново. Говори.       Себастьян присел на край стула, глядя на свои руки.       — Отец узнал. Все. Заблокировал счета. У меня есть сорок восемь часов, чтобы забрать вещи из дома. Я теперь... никто, Сайлас. Буквально.       В этот момент его телефон на тумбочке завибрировал. Одно за другим посыпались уведомления: «Доступ к счету №... приостановлен». «Карта Visa Infinite аннулирована». «Доступ к инвестиционному портфелю ограничен».       Сайлас долго молчал, наблюдая за тем, как Себастьян смотрел на экран. Затем медленно, превозмогая боль, накрыл ладонь Себастьяна своей забинтованной рукой.       — Не парься, ангелочек, — в его голосе прорезалась знакомая, ленивая и дерзкая уверенность. — Я куплю тебе какой-нибудь банк. Чтобы ты не скучал. Или будешь управлять моими активами — у меня там черт ногу сломит, Элиас вечно ноет, что я все проматываю. Квартира в Гранд-Тауэре в твоем распоряжении. Я там все равно не живу — слишком тихо.       Себастьян поднял глаза, и в них впервые за этот страшный день мелькнуло что-то похожее на тепло.       — Спасибо, Сай... Кажется, мне действительно больше некуда идти.       Телефон снова зазвонил. Незнакомый номер. Себастьян ответил.       — Себастьян фон Валленберг? — раздался сухой голос адвоката. — Мне поручено официально уведомить вас о расторжении всех обязательств семьи перед вами. Вы больше не являетесь бенефициаром фонда. Любые попытки связаться с бароном будут пресекаться службой безопасности. Прощайте.       Гудки. Короткие и безличные. Себастьян медленно опустил телефон.       — Ну вот, — Сайлас слабо усмехнулся. — Теперь ты официально мой. Без вариантов, Себ.       Себастьян не ответил. Он просто закрыл глаза, прислонившись виском к краю кровати Сайласа.       — Я так устал, Сай... Очень устал.       Сайлас сжал его пальцы так сильно, как только мог в своем состоянии.       — Тогда оставайся. Здесь. Со мной. Пока не придумаем, как сжечь этот мир дотла.       За окном шел мелкий берлинский дождь, превращая город в серую массу. А внутри палаты двое сломленных людей внезапно обнаружили, что вдвоем на дне гораздо теплее, чем поодиночке на вершине.       Себастьян все еще держал телефон, когда тот снова завибрировал. Новый звонок.       — Кто теперь? — хрипло спросил Сайлас, не сводя с Себастьяна настороженного взгляда.       Себастьян посмотрел на экран. Номер не был определен.       — Не знаю.       Он нажал на кнопку принятия вызова. В трубке повисла тяжелая, бархатистая тишина, прежде чем раздался голос, который Себастьян узнал бы из тысячи.       — Здравствуй, барон. Или мне теперь стоит называть тебя просто по имени? Без титула, без банка... без будущего.       Себастьян похолодел. Ангель Брейгель. Имя, которое во Франкфурте знали все, кто хоть раз касался больших денег. Биржевой магнат, главная акула нового поколения. Человек, который с удовольствием рвал в клочья «старые деньги», часто сам создавая для этого поводы. Жесткий, агрессивный, с безупречным чутьем на слабость. Отец ненавидел его, считая выскочкой и стервятником, не достойным высокого финансового круга. Но именно этот «выскочка» сейчас держал за горло половину европейского рынка.       — Откуда у вас этот номер? — сухо спросил Себастьян, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — В мире нет секретов от тех, кто готов за них платить, — вкрадчиво ответил Брейгель. — Я в Берлине. Отель «Adlon Kempinski». Давай поговорим. В отличие от твоего отца, я ценю таланты, а не только чистоту родословной. И я знаю, на что ты способен, Себастьян. Мы все знаем. Жду тебя через час.       Себастьян медленно опустил телефон. Его голос прозвучал ровно, почти без эмоций, но внутри все сжалось:       — Брейгель. Это правда, что он чует кровь за сотни километров.       Сайлас, лежавший с закрытыми глазами, приоткрыл их и медленно повернул голову.       — Брейгель? — тихо переспросил он. — Тот самый?       — Тот самый.       Себастьян откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу, стирая остатки сна и усталости. Все внезапно встало на свои места.       — На том совещании, с которого я сбежал… там был барон фон Эссен. Старый друг и деловой партнер Брейгеля. Он видел все: как я вскочил и выбежал посреди обсуждения стратегических активов. Отец наверняка уже успел вычеркнуть меня из всех протоколов, а Брейгель… он не упустит такой шанс. Он всегда считал, что Валленберги — это вымирающая порода, застрявшая в прошлом веке. Теперь он решил, что пришло время нас добить.       Сайлас слабо усмехнулся, хотя движение явно причинило ему боль.       — Значит, акула хочет посмотреть на оторванного от стаи детеныша… и решить, можно ли его сожрать сразу или лучше использовать.       Себастьян кивнул. Растерянность в его глазах сменилась холодной, аналитической ясностью.       — Именно. Он либо предложит мне работу, чтобы воткнуть нож в спину отцу руками его собственного сына… либо захочет получить информацию изнутри, которая обрушит котировки нашего банка. Либо и то, и другое.       Он замолчал, глядя на забинтованную руку Сайласа, которую все еще крепко держал в своей.       — Я знаю, как он работает. Он не просто бизнесмен. Он хищник. И сейчас он чувствует, что моя семья дала трещину. А я… я только что стал идеальной приманкой.       Сайлас чуть сильнее сжал его пальцы, насколько позволяли силы.       — Ты пойдешь?       Себастьян долго молчал, вглядываясь в серое берлинское небо за окном палаты. Потом тихо, но твердо ответил:       — Пойду. У меня сейчас нет особого выбора, Сай. На счету — пустота, я даже на фамилию права не имею. Но я не собираюсь быть пешкой. Ни для Брейгеля, ни для отца. Если они хотят играть — я предложу свои правила.       Они встретились в закрытом сигарном клубе отеля. Пафос этого места давил: тяжелые бархатные шторы, запах дорогого табака и старого коньяка. Ангель Брейгель сидел в глубоком кресле, выглядя расслабленным и опасным одновременно. Когда Себастьян вошел, Ангель не встал, лишь указал на кресло напротив.       — Ты выглядишь... аутентично, — Ангель окинул взглядом его помятую рубашку и тени под глазами. — Настоящий падший ангел. Твой отец совершил колоссальную глупость. Выбросить на улицу лучшее молодое дарование финансового сектора Германии ради «моральных принципов»? Франц всегда был слишком прямолинейным.       Себастьян сел, сохраняя ледяное спокойствие, хотя внутри все дрожало.       — Вы пригласили меня, чтобы обсудить недостатки моего отца?       — Я пригласил тебя, чтобы предложить сделку, — Ангель подался вперед. — Ты знаешь о делах семьи все. Каждую серую схему, каждый офшор, каждую подпись, которая может стоить Францу свободы, а банку — лицензии.       Себастьян замер, не донеся чашку кофе до рта. Он действительно знал все. Будучи «вторым номером», он занимался самой черной и сложной работой, которую отец не доверял даже юристам.       — Продай мне его, Себастьян, — вкрадчиво произнес Ангель. — Отдай мне архивы семьи. Взамен ты получишь пост управляющего партнера в моей структуре, полный иммунитет и бюджет, о котором ты не смел мечтать. И своего певца, конечно.       Себастьян почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. На секунду ему показалось, будто стены клуба сжимаются. Это было предательство высшего порядка. Но это была и месть. Справедливая, соразмерная месть за годы унижений и за сегодняшнее утро.       — Я... мне нужно подумать, — выдохнул он, поднимаясь. Ноги были ватными.       — Не затягивай, — Ангель улыбнулся, и эта улыбка была похожа на разрез бритвы. — Стервятники уже кружат над твоим отцом. Будь тем, кто нанесет первый удар, или тебя погребет под обломками его империи.       Себастьян вернулся в клинику ближе к вечеру, когда берлинские сумерки окончательно стерли границы между небом и крышами домов.       Сайлас полулежал на кровати, голова была слегка приподнята на подушках. Когда Себастьян вошел, он слабо, непривычно нежно, улыбнулся. — Ну что, ангелочек? — прохрипел он. — Акула уже облизывается? Примерил на тебя ошейник со своим логотипом?       Себастьян сел на край койки, медленно снял пиджак и устало провел рукой по лицу. Потом коротко, без лишних эмоций и украшательств, пересказал разговор. Он выкладывал факты, как аудиторский отчет, но его пальцы при этом мелко дрожали.       Сайлас слушал молча, не перебивая. Когда Себастьян закончил, похлопал ладонью по матрасу рядом с собой.       — Иди сюда.       Себастьян лег рядом — осторожно, почти не дыша, чтобы не задеть капельницы и бинты. Сайлас сразу положил голову ему на плечо, привычно и собственнически. Они так и лежали — вдвоем на узкой больничной койке, освещенные лишь холодным сиянием экрана смартфона Себастьяна.       Они искали информацию. Долго. Глубоко. Просеивая пласты светской хроники и закрытых финансовых архивов.       Три года назад Ангель Брейгель устроил публичный камин-аут на пороге собственного офиса. Он разорвал прессу в клочья — жестко, красиво и так безапелляционно, что никто не посмел даже пикнуть, опасаясь потерять доступ к его активам. Год назад Райнхольд фон Эссен — настоящий, потомственный барон — пришел на знаковое светское событие под руку с молодым русским танцором и заявил, что это его партнер. Он сделал это с таким невозмутимым видом, будто это было самое обычное дело в мире, наплевав на вековые устои аристократии.       Они спелись. Две мощные акулы разного происхождения. Один — новый хищник, рвущий «старые деньги» зубами. Второй — потомственный аристократ, который вдруг решил, что правила игры больше не стоят его внимания.       Сайлас смотрел на фото этих двоих, и вдруг тихо, с трудом, но очень искренне рассмеялся. Смех тут же перешел в болезненный кашель, но он все равно продолжал улыбаться.       — Бля… — выдохнул он, вытирая невольную слезу здоровой рукой. — Эти два «пиджака»… они же просто конченные. Как я…       Он повернул голову и посмотрел Себастьяну прямо в глаза — так близко, что можно было разглядеть золотистые искры в его янтарной радужке.       — Соглашайся, Себастьян. Они разрушают все вокруг себя ради тех, кого любят. А ты уже в аду. Ты уже выбрал меня, когда примчался сюда. Так почему бы не пойти до самого конца?       Себастьян молчал долго, впитывая тяжелое тепло Сайласа.       — Мне страшно, Сай. Я предаю семью. Даже если они выставили меня за дверь и стерли мое имя… это все равно то, чем я жил.       Сайлас снова устроил голову на его плече, закрыв глаза.       — Семья — это те, кто не выкидывает тебя на улицу, когда ты влюбляешься «не в того». А эти двое… они хотя бы не притворяются святыми. Они хищники. Но такие не бросают своих, потому что у них, кроме своих, больше никого нет.       Он слабо сжал пальцы Себастьяна, переплетая их со своими.       — Соглашайся. Мы будем вместе. Я, ты, две акулы и мой бесконечный бардак из миллионов. Будет… как минимум весело. Мы устроим такое шоу, что Франкфурт содрогнется.       Себастьян закрыл глаза. Голова Сайласа лежала тяжело и надежно на его плече. Он все еще не произнес окончательное «да». Но внутри он уже понимал: назад дороги нет. Контракт с прошлой жизнью аннулирован. И впервые за долгие годы это ощущение потери контроля не пугало его до дрожи.       Оно пугало и одновременно будоражило, как первый шаг в пропасть, которая внезапно оказалась небом.       — Я позвоню Брейгелю утром, — тихо сказал Себастьян в темноту палаты.       Сайлас ничего не ответил, лишь крепче прижался к нему, наконец засыпая спокойным сном без кошмаров.       Себастьян вышел в пустой коридор клиники, когда рассвет только начал окрашивать стены в безжизненный серый цвет. Он чувствовал себя вором, прячущимся от собственного достоинства. Дрожащими пальцами он в сотый раз набрал номер отца. Тишина. «Данный вид связи недоступен для абонента».       Затем он набрал мать. Его сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Он надеялся на чудо. Мама всегда называла его своим «тихим омутом», она всегда находила способ смягчить гнев барона.       — Пожалуйста, мама, просто ответь... — шептал он, слушая бесконечные длинные гудки.       Звонок сорвался. А через секунду пришло системное сообщение: номер заблокирован.       Его не просто выставили за дверь. Его стерли. Выжгли из семейной истории кислотой. Он понимал, что мать находится под колоссальным давлением отца, что каждое ее слово контролируется, но тот факт, что она даже не попыталась найти способ — через прислугу, через старую почту — просто сказать «прощай», окончательно разбило его сердце. Последняя нить, связывавшая его с «миром света», лопнула с оглушительным звоном.       Он простоял у окна около часа, глядя на просыпающийся Берлин. Он ждал. Он все еще надеялся, что отец передумает, что это лишь жестокий урок. Но телефон молчал. Дверь в мир Валленбергов захлопнулась перед его носом навсегда.       В девять утра Себастьян выпрямил спину, поправил воротник рубашки и набрал номер Ангеля Брейгеля.       — Я готов, — сказал он, и его голос больше не дрожал. — Когда мне быть в офисе?