Обжалованию не подлежит

Говорят, что ненависть — это любовь, у которой отрубили крылья. Чимин не верил в эту чушь. Он был юристом. Он верил в факты, улики и процессуальные сроки. Ненависть была для него не чувством, а инструментом — холодным, острым, как скальпель. Он ненавидел Чонгука не потому, что тот был альфой. Не потому, что тот был красив — а он был красив, этого Чимин не мог отрицать, даже мысленно. Не потому, что от него пахло грозой и сосной, и этот запах застревал в ноздрях на целый день после каждой мимолетной встречи. Он ненавидел его за Бору. За ту ночь, когда телефонная трубка молчала, а потом раздался голос — не плачущий, не кричащий, а просто пустой, как выпотрошенная комната: «Чимин-а, он сказал, что моя живопись аморальна. Он сказал, что я плохая мать. Судья поверила. Судья-альфа поверила ему». И Чимин тогда поклялся себе: он станет судьей, которого не сможет обмануть ни один адвокат. Ни один альфа. Никто. А теперь тот самый адвокат, который разрушил жизнь Боры, стоял у него за спиной и варил кофе. Жизнь — дерьмовый сценарист. --- Утро началось с дождя. Впрочем, как и всегда в этом городе. Чимин проснулся в шесть, как привык за годы учебы и работы. Будильник не понадобился — внутренние часы срабатывали с точностью до минуты. Он полежал несколько секунд, глядя в потолок, потом сел, спустил ноги на холодный пол и потянулся за блистером на прикроватной тумбочке. Блокаторы. Две таблетки — утренняя доза. Одна подавляла выработку омега-феромонов, вторая глушила рецепторы, чтобы он сам не реагировал на чужие запахи. Пять лет на этой химии. Пять лет абсолютной, стерильной чистоты. Иногда он забывал, как пахнет. Нет. Не забывал. Заставлял себя не помнить. Он проглотил таблетки, запил водой из стакана и подошел к зеркалу. Отражение было привычным: узкое лицо, острые скулы, светлые волосы, спутанные после сна. Круги под глазами — профессиональная деформация судьи. Тонкая белая полоска шрама над левой бровью — подарок от одноклассника-альфы в средней школе, который решил «проверить, чего стоит омега, который не хочет гнуться». Чимин в тот день сломал ему нос. Исключили обоих. Но шрам остался. — Сегодня переезд, — сказал он своему отражению. Отражение не ответило. Он собрал вещи за час. Три чемодана: одежда, рабочие документы, судейская мантия в чехле. Никаких личных мелочей — он не держал в доме фотографий, сувениров, безделушек. Его квартира всегда напоминала гостиничный номер: чисто, функционально, безлико. Он не любил привязываться к вещам. Вещи можно потерять. В восемь утра он уже стоял у подъезда с чемоданами, когда к тротуару бесшумно подкатил черный «Мерседес». Тонированные стекла, хищный изгиб капота, влажный асфальт под колесами. Задняя дверца открылась, и из салона пахнуло теплом, кожей и тем самым запахом — сосна, мох, гроза. — Вы пунктуальны, — сказал Чонгук, не выходя из машины. — Это радует. — Я предупреждал, — ответил Чимин, загружая чемоданы в багажник. — Я никогда не опаздываю. — Это мы уже выяснили. Чонгук сидел на заднем сиденье, закинув ногу на ногу, и листал что-то в планшете. Сегодня он был без пальто — темно-синий свитер, черные брюки, дорогие часы на запястье. Волосы влажные после душа, челюсть чисто выбрита. Он выглядел как человек, который только что вышел из спа-салона, а не собирается везти своего фиктивного партнера в совместное логово. Чимин сел напротив, пристегнулся и уставился в окно. — Можете не молчать, — сказал Чонгук, не отрываясь от планшета. — Впереди полгода совместной жизни. Придется разговаривать. — В контракте не прописано обязательное общение. — В контракте много чего не прописано. Но мы же цивилизованные люди. Чимин повернул голову. — Вы считаете себя цивилизованным человеком? — Я считаю себя практичным человеком. Мне выгодно, чтобы вы не свихнулись от молчания за полгода. Мне не нужен сумасшедший омега в моем доме. — А какой нужен? Чонгук поднял глаза от планшета. — Живой, — сказал он просто. — Живой и здоровый. С ясной головой. Чтобы я мог с вами спорить. Чимин не нашелся с ответом. Он отвернулся к окну, чувствуя, как что-то неприятно скребет под ребрами. Спорить? Чонгуку нужен был не просто доступ в компанию. Ему нужен был противник. Достойный. Интересный. Что ж. Он его получит. --- Пентхаус оказался именно таким, каким Чимин его представлял. Дорого. Просторно. Бездушно. Окна во всю стену выходили на панораму Сеула — серое небо, серые небоскребы, мокрые крыши, убегающие к горизонту. Пол из темного мрамора, отполированный до зеркального блеска. Мебель — массивная, мужская, из темного дерева и черной кожи. Минимум декора. Две абстрактные картины на стенах — очевидно, купленные оптом у какого-то модного галериста. Ни одной фотографии. Ни одной книги, кроме юридических справочников за стеклянными дверцами шкафа. Пахло деревом. Кожей. И Чонгуком. Его запах въелся в стены, в ковры, в обивку диванов — тяжелый, древесный, с этой вечной нотой грозы. Чимин почувствовал, как блокаторы внутри него напряглись, выстраивая заслон. — Гостевая спальня — в конце коридора, — Чонгук махнул рукой куда-то влево. — Ванная общая, но можешь пользоваться моей, если хочешь. Я встаю рано, пересекаться не будем. Кухня в твоем распоряжении, холодильник пустой — закажем доставку. Вопросы? — Только один, — Чимин поставил чемоданы на пол. — Зачем вам это? — Это? — Вы владеете одной из самых успешных юридических фирм в Сеуле. У вас деньги, связи, репутация. Зачем вам контрольный пакет компании, которая не имеет отношения к вашему бизнесу? Вы не кораблестроитель. Вы адвокат. Чонгук прошел к панорамному окну, засунув руки в карманы брюк. В сером утреннем свете его профиль казался вырезанным из камня. — А вы задаете правильные вопросы, ваша честь. Жаль, что я не обязан на них отвечать. — В контракте не прописана ваша мотивация. Это правда. — Вот именно. — Чонгук обернулся. — Но если вам станет легче: я не собираюсь разорять «Park Holdings». У меня другие планы. — Какие? — Секрет. Чимин поджал губы. — Вы невыносимы. — Я знаю. — Чонгук улыбнулся, и в его улыбке на секунду промелькнуло что-то почти человеческое. — Именно поэтому мы сработаемся. Располагайтесь, ваша честь. Ужин в семь. Советую не опаздывать. Он ушел, оставив Чимина стоять посреди гостиной с чемоданами и ощущением, что его только что обыграли в невидимые шахматы. --- Первая неделя напоминала сосуществование двух хищников в одной клетке. Чимин обустроил гостевую спальню с методичной тщательностью. Перестелил постель в свое белье — белый хлопок, ни одной лишней складки. Расставил книги на полке — Уголовный кодекс, Гражданский кодекс, сборник прецедентов Верховного суда, томик поэзии Ким Соволя, который он не открывал уже года три, но возил с собой повсюду. Развесил одежду в шкафу — рубашки, брюки, мантия в чехле. Свою территорию он обозначил. Теперь оставалось ее защищать. Чонгук, в свою очередь, проверял границы — методично, не спеша, как опытный охотник. На второй день он «забыл» в общей ванной свое полотенце. Влажное, пахнущее его гелем для душа и — глубже — его собственным запахом, который въедался в ткань. Чимин нашел его утром, аккуратно повесил на край корзины для белья и не сказал ни слова. На третий день Чонгук вышел к завтраку в одних домашних штанах, низко сидящих на бедрах, и футболке, которая явно была на размер мала — ткань обтягивала плечи и грудь, оставляя открытой полоску живота. Чимин, сидевший за столом с чашкой зеленого чая, скользнул по нему взглядом и вернулся к чтению новостей на планшете. — У вас хорошая фигура, господин Чон, — произнес он, не поднимая глаз, — но это не произведет на меня впечатления. Я видел атлетически сложенных альф в зале суда каждый день. Некоторые даже плакали, когда я выносил приговор. Чонгук, наливавший себе кофе, замер на секунду. Потом усмехнулся. — А вы жестокий человек, ваша честь. — Я справедливый. Это разные вещи. На четвертый день Чонгук сменил тактику. Он пришел в гостиную вечером, когда Чимин читал на диване, поджав ноги и закутавшись в плед, и просто сел рядом. Ближе, чем обычно. Их разделяло не больше полуметра. Чимин не пошевелился. — Что читаете? — Сборник прецедентов за две тысячи двадцать четвертый год. — Захватывающее чтиво. — Очень. Вот, например, дело «Ли против Ли»: муж-альфа переписал имущество на любовницу через цепочку офшоров, а жена-омега доказала, что цепочка фиктивная, потому что бенефициары третьего звена были зарегистрированы в один день, что противоречит налоговому кодексу. Суд постановил... — Вы пытаетесь меня уболтать, — перебил Чонгук. — Я пытаюсь вас утомить. Получается? Чонгук расхохотался. Это был все тот же низкий, раскатистый смех, который Чимин впервые услышал в зале суда — искренний, открытый, абсолютно не вяжущийся с образом циничного адвоката. Что-то в этом смехе было почти мальчишеское, и Чимин ненавидел то, как этот звук резонировал у него в груди. — Вы мне нравитесь, — сказал Чонгук, отсмеявшись. — Правда. Вы первый человек за долгое время, который не боится меня. — Я не человек. Я судья. — Судьи — тоже люди. Даже омега-судьи. — Это спорное утверждение. В некоторых юрисдикциях до сих пор... — Чимин. Он замолчал. Чонгук впервые назвал его по имени. Не «ваша честь», не «господин Пак». Просто Чимин. И от того, как это прозвучало — низко, мягко, почти интимно, — у него что-то перевернулось внутри. — Что? — спросил он тише, чем собирался. — Вы не обязаны все время быть в броне. Я не трону вас, пока вы сами не попросите. И я не вру. Чимин посмотрел на него долгим взглядом. — Вы разрушили жизнь моей подруги, — сказал он наконец. — Квон Бора. Помните такое имя? Лицо Чонгука изменилось. Улыбка исчезла, челюсти сжались. — Помню. — Она рисовала. Хорошо рисовала. У нее была выставка, и вы использовали ее картины, чтобы доказать «аморальный образ жизни». Вы отняли у нее дочь. — Я делал свою работу. — Отвратительную работу. — Не спорю. — Чонгук встал с дивана. Голос его стал холоднее. — Но в суде есть две стороны. Я представлял мужа. Он нанял меня, чтобы победить. Я победил. Это не значит, что я горжусь этим делом. — А какими делами вы гордитесь? Чонгук помолчал. — Никакими, — сказал он и вышел из комнаты. Чимин остался один. Плед, в который он кутался, вдруг показался недостаточно теплым. --- Перелом наступил на исходе второй недели. Чимин сидел в гостиной, перечитывая очередной иск по делу о наследстве, когда заметил на журнальном столике кожаную папку, которой там раньше не было. Рядом лежала записка — на дорогой бумаге, размашистым почерком: «Ваша честь. Это дело о медиахолдинге. Я зашел в тупик. Если у вас будет настроение — взгляните. Без обязательств. Ч. Ч.» Чимин хотел отодвинуть папку и забыть о ней. Это было бы самое правильное, самое безопасное решение. Чонгук — его противник. Принимать от него помощь или оказывать ему помощь — скользкая дорожка. Но любопытство — профессиональное, жгучее, зудившее где-то под черепом — победило. Он открыл папку. Дело оказалось сложным. Муж-альфа, владелец нескольких телеканалов, жена-омега, брак двадцать лет, трое детей. Муж переписал все активы на подставную фирму, зарегистрированную на Каймановых островах, и подал на развод, оставляя жену ни с чем. Чимин читал два часа. Он не заметил, как за окном стемнело. Не заметил, как Чонгук вернулся домой и бесшумно вошел в гостиную. Не заметил, как альфа остановился у него за спиной, глядя на склоненную над бумагами светлую макушку. — Пункт четырнадцать дробь три, — произнес Чимин, не оборачиваясь. — Офшор зарегистрирован за день до подачи налоговой декларации, в которой твой клиент указал его как личный пассив. Чонгук вздрогнул. Он был уверен, что вошел бесшумно. — Ты знаешь налоговый кодекс Каймановых островов? — Я знаю международное право. — Чимин наконец обернулся. — И это не гражданское дело, господин Чон. Это уголовное. Мошенничество в особо крупном размере. Ваш клиент сядет. Жена получит всё через встречный иск. Чонгук медленно опустился в кресло напротив. — Я думал об этом, — сказал он тихо. — Но не решался. Если я подам встречный иск против своего же клиента... — Вы потеряете репутацию адвоката, который не проигрывает. Знаю. — Чимин закрыл папку. — Но вы спросили мое мнение. Я его дал. В гостиной повисла тишина. Только дождь — вечный, бесконечный сеульский дождь — барабанил по панорамным стеклам. — Почему вы помогаете мне? — спросил Чонгук. — Я помогаю не вам. Я помогаю омеге, которую вы должны защищать по закону, но предадите, если не подадите этот иск. — С каких пор вы считаете, что я кого-то защищаю? — Ни с каких. — Чимин встал с дивана и направился к себе. — Но, может быть, пора начать. Он уже взялся за ручку двери, когда Чонгук окликнул его: — Чимин. — Что? — Спасибо. Чимин не обернулся. Но он почувствовал это — снова. На секунду, на короткий миг, блокаторы дрогнули, и сквозь химический заслон пробился его собственный запах. Соленый ветер. Морская волна. Холодная, свежая, чистая. Чонгук тоже это почувствовал. Он ничего не сказал. Но когда дверь за Чимином закрылась, он еще долго сидел в кресле, глядя в темноту за окном, и на губах его играла странная, почти растерянная улыбка. --- Это стало ритуалом. Каждый вечер, после ужина, Чонгук оставлял на столе новую папку. Иногда — реальное дело из практики, иногда — выдуманный кейс, чтобы проверить логику Чимина. Иногда — старый судебный прецедент, который он просил «разобрать по косточкам». Чимин разбирал. Они сидели в гостиной до полуночи: Чимин на диване, поджав ноги, с планшетом или бумагами; Чонгук в кресле напротив, с неизменным бокалом виски. Горел торшер. Дождь стучал по стеклам. Воздух между ними постепенно менялся. Сначала это были сухие, профессиональные споры. Чимин находил уязвимости в аргументации Чонгука — холодно, точно, безжалостно. Чонгук возражал, парировал, иногда соглашался. Он начал записывать за Чимином — сначала мысленно, потом в блокнот, потом в телефон. — Вы делаете заметки? — удивился Чимин однажды. — Ты слишком хорошо анализируешь, чтобы я это игнорировал. — Это комплимент? — Это констатация факта. Но постепенно разговоры вышли за пределы юриспруденции. Сначала — коротко, почти случайно. Чонгук спросил, почему Чимин стал судьей. Чимин рассказал про Бору — но не в деталях, а общими словами: «Я хотел, чтобы в суде кто-то слушал омег». Чонгук выслушал молча, не перебивая. Потом Чимин спросил, почему Чонгук стал адвокатом. И услышал неожиданное: — У меня была сестра. Омега. Она не смогла защититься. Я решил, что заработаю достаточно денег и влияния, чтобы защищать тех, кто не может защитить себя сам. — Заработать, разоряя омег на бракоразводных процессах? — Я не говорил, что я хороший человек. — Это заметно. Но что-то в этом разговоре зацепило Чимина. Он начал присматриваться к Чонгуку внимательнее — не как к противнику, а как... как к человеку? Как к загадке, которую нужно разгадать. Он заметил, что Чонгук никогда не ест завтрак. Только кофе, черный, без сахара. Он заметил, что Чонгук трет переносицу, когда устает. Он заметил, что Чонгук носит очки для чтения — тонкие, в узкой черной оправе, — и в этих очках выглядит не хищным адвокатом, а уставшим аспирантом юридического факультета. Он заметил, что запах Чонгука больше не вызывает у него отторжения. Блокаторы блокировали физиологическую реакцию, но что-то другое — не химическое, не инстинктивное — внутри него начало меняться. И однажды ночью, уже засыпая в своей белой постели, Чимин поймал себя на мысли, что ждет следующего вечера. Ждет папки на столе. Ждет этого низкого голоса: «Ваша честь, у меня тут интересное дело». Он запретил себе думать об этом. Но думал. --- На исходе третьей недели случилось первое настоящее столкновение. Чимин вернулся из суда позже обычного. Был тяжелый день: слушание по делу об изнасиловании, где жертва-омега плакала на свидетельской трибуне, а адвокат подсудимого допрашивал ее так, словно это она была преступницей. Чимин еле сдерживался, чтобы не применить к адвокату санкции за неуважение. Но закон был на стороне защиты. Пока что. Пока он не изменит его. Он вошел в пентхаус, бросил портфель у двери и замер. В гостиной сидел Чонгук. Но не один. Рядом с ним на диване расположился незнакомый альфа — высокий, жилистый, с холодным, кошачьим лицом и светлыми, почти прозрачными глазами. От него пахло металлически — озон, сталь, что-то медицинское. Запах ударил в нос, резкий, агрессивный, и Чимин инстинктивно напрягся. — А, вот и он, — произнес Чонгук, поднимаясь. — Чимин, это Мин Юнги. Мой коллега. Мин Юнги. Чимин знал это имя. Совладелец конкурирующей юридической фирмы, специалист по корпоративным поглощениям. Ходили слухи, что его методы еще грязнее, чем у Чонгука. — Рад познакомиться, ваша честь, — Юнги улыбнулся. Улыбка была вежливой, но глаза оставались холодными сканерами. — Чонгук много о вас рассказывал. — Неужели? — Чимин бросил взгляд на Чонгука. — Только в профессиональном контексте, — быстро добавил тот. — Юнги зашел обсудить одно дело. Мы уже заканчиваем. — Не торопись, — Юнги поднялся с дивана, потянулся. — Я как раз собирался уходить. Но перед этим... — он подошел к Чимину ближе, чем допускали приличия, и втянул воздух. — Блокаторы? Тяжелые. Я почти ничего не чувствую. Какой у вас настоящий запах, судья? Чимин не отступил. — Это не ваше дело, господин Мин. — Разумеется. — Юнги улыбнулся еще шире. — Но я любопытный. И Чонгук тоже любопытный. Правда, Чонгук? — Уходи, Юнги. Голос Чонгука прозвучал жестче, чем обычно. Почти рык. Юнги рассмеялся — коротко, сухо — и направился к выходу. — Что ж, удачи вам обоим. Полгода — долгий срок. Особенно для омеги, который думает, что сможет переиграть Чон Чонгука. Он ушел. Хлопнула входная дверь. В гостиной повисло тяжелое молчание. — Зачем он приходил? — спросил Чимин. — Это деловой визит. — Не лгите мне. Чонгук подошел к нему ближе. Ближе, чем обычно. Ближе, чем позволяли условия контракта. — Он хотел посмотреть на вас, — сказал он тихо. — Понять, что вы из себя представляете. — И что вы ему сказали? — Что вы — то, что мне нужно. Чимин поднял глаза. Их лица теперь разделяли сантиметры. Запах сосны и грозы обволакивал, тяжелый, теплый, и где-то глубоко внутри, под слоем блокаторов, что-то дрогнуло. — Вы нарушаете дистанцию, господин Чон, — произнес он, но голос прозвучал тише, чем следовало. — Я знаю. — Я могу подать на вас жалобу за нарушение условий контракта. — Можете. Подавайте. Никто не двинулся с места. Секунды растягивались в вечность. Чимин чувствовал, как колотится сердце — не от страха, а от чего-то другого, чего он не хотел называть. Чонгук смотрел на него сверху вниз, и в темных глазах не было ни насмешки, ни торжества. Только странная, непонятная сосредоточенность. А потом Чонгук отступил. — Спокойной ночи, ваша честь, — сказал он и ушел в свою спальню. Чимин остался стоять в пустой гостиной. Его пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались. На ладонях остались следы от ногтей. Дождь за окном набирал силу.