Обжалованию не подлежит

Говорят, что страх — это всего лишь химическая реакция. Выброс адреналина, кортизола, сужение сосудов, учащённое сердцебиение. Набор физиологических симптомов, который можно подавить тренировкой, медитацией или таблетками. Чимин знал это лучше других. Пять лет на блокаторах научили его отделять эмоции от тела, разум от инстинктов, себя от своего запаха. Он думал, что контролирует всё — каждую секунду, каждую мысль, каждую непроизвольную реакцию. Он ошибался. Потому что страх — это не только химия. Это ещё и память. А память нельзя заблокировать таблетками. Память живёт глубже — в костях, в мышцах, в том самом древнем мозге, который помнит запах опасности даже тогда, когда разум спит. Особняк Паков пах именно так — опасностью и прошлым. --- Приглашение пришло в понедельник утром. Тяжёлый конверт из кремовой бумаги с золотым тиснением — вензель «Park Holdings», переплетённые буквы P и H, увенчанные стилизованной короной. Чимин взял его в руки и на секунду замер, чувствуя, как внутри что-то неприятно холодеет. Он узнал эту бумагу. Точь-в-точь такую же дед использовал для своих писем — плотную, почти картонную, пахнущую типографской краской и старыми деньгами. В детстве Чимин получал от деда открытки на дни рождения: «Будь сильным, Чимин-а. Мир не прощает слабости». Он хранил их где-то в коробке, в квартире матери. Давно не доставал. Чонгук стоял у окна спиной к нему — мягкие серые брюки, белая футболка, волосы ещё влажные после душа. В одной руке он держал чашку с чёрным кофе, другую засунул в карман. Со спины он казался расслабленным, но Чимин уже научился читать его: линия плеч была слишком напряжённой для человека, который просто пьёт утренний кофе. — Совет директоров, — произнёс Чонгук, не оборачиваясь. — Послезавтра, в особняке твоего деда. Присутствие обязательно для всех держателей акций и для их официальных пар. Он развернулся, и Чимин увидел его лицо: нейтральное, деловое, но в тёмных глазах мелькнуло что-то, чего он не смог скрыть. Беспокойство. Или предчувствие. — Ты нервничаешь, — сказал Чимин, откладывая конверт на стол. — Я не нервничаю. Я оцениваю риски. — В чём разница? — Нервы — это когда ты не знаешь, что делать. Риски — когда знаешь, но тебе это не нравится. Чонгук поставил чашку на подоконник и подошёл ближе. Ближе, чем позволяли правила контракта, который они сами же составили. Чимин не отступил — за последние недели он привык к этим нарушениям границ, привык к тому, что Чонгук всегда подходит слишком близко, говорит слишком тихо, смотрит слишком долго. — Совет директоров — это не суд, Чимин, — произнёс альфа. — В суде у тебя есть мантия, молоток и власть. В суде ты — закон. Но в особняке Паков ты будешь просто омегой среди альф, которые считают, что твоё место в спальне, а не в зале заседаний. Они годами ждали, когда ты оступишься. Они будут давить. Не мытьём, так катаньем. Не прямой атакой, так намёками. Они будут проверять тебя на прочность. — Я привык к давлению. — Не к такому. Чонгук подошёл ещё ближе — теперь их разделяло не больше тридцати сантиметров. Чимин чувствовал его запах, тяжёлый и тёплый: смолистая сосновая кора, влажный мох, нагретая солнцем древесина, предгрозовой озон. Месяц назад этот запах казался ему чужим, агрессивным, удушающим. Теперь — странно, неправильно, невозможно — он казался почти родным. — Там будет Юнги, — продолжил Чонгук. — Мы учились вместе. Когда-то были партнёрами, потом разошлись. Он считает, что я ему должен. Я считаю иначе. Он умён, опасен и не появляется на людях просто так. Каждое его действие — это ход в игре, которую видит только он. Он будет пытаться тебя задеть. Не показывай ему слабость. Чимин хотел ответить что-то резкое — «я никогда не показываю слабость», например, — но слова застряли в горле. Потому что Чонгук вдруг протянул руку и поправил воротник его домашней рубашки. Простое, почти бытовое движение. Пальцы задержались у ключицы на секунду дольше, чем требовалось. — Ты дрожишь, — заметил Чонгук. — Холодно. — Врёшь. В квартире двадцать четыре градуса. — Значит, это не от холода. Их взгляды встретились. Воздух между ними сгустился. Чимин отступил первым — взял со стола конверт, сделал вид, что изучает приглашение. — Послезавтра, — сказал он деловым тоном. — В четыре. Я возьму отгул. — Я отвезу тебя. Будь готов к трём. Чонгук развернулся и вышел, оставив его посреди гостиной с колотящимся сердцем. --- Два дня пролетели быстро. Чимин изучал членов совета: Кан Доксу, семьдесят два года, консерватор. Ли Джэхён, бывший военный. Пак Сонхо, кузен отца, обиженный завещанием. Восемь альф, восемь старых фамилий, восемь потенциальных врагов. На Юнги отдельного досье не требовалось — Чимин и так знал: Мин Юнги, тридцать четыре года, совладелец «Min & Associates», рейдерские захваты, ни одного проигранного дела. В ночь перед Советом он почти не спал. Ворочался, смотрел в потолок, прокручивал сценарии. В четыре часа утра встал, выпил воды, постоял у окна. Сеул спал. Где-то в соседней комнате спал Чонгук — Чимин слышал его ровное дыхание через стену. Это звук почему-то успокаивал. Утром блокаторы легли на язык привычной горечью. Зеркало отразило бледное лицо с синевой под глазами. Чимин выбрал светло-серый костюм — не белый, как в суде, но близко, почти вызов. Серебряные запонки. Волосы уложены назад. «Ты выглядишь как лезвие», — сказал бы Хосок. Жаль, Хосок не едет. Чонгук ждал у машины, одетый в тёмно-синий костюм-тройку и белую рубашку. Без галстука — верхняя пуговица расстёгнута, и в этом была какая-то небрежная дерзость, намёк: «Я здесь главный, но могу себе позволить расслабиться». Запонки с чёрным ониксом. Волосы зачёсаны. Челюсть выбрита до гладкости. — Выглядишь устрашающе, — сказал Чимин. — Это комплимент? — Констатация факта. Чёрный «Мерседес» тронулся. За окном проплывали небоскрёбы Каннама, мосты через Ханган, пригороды, частные дома, и наконец — старая сосновая аллея. Дорога сузилась, запетляла, ушла вверх. Ветви смыкались над головой, образуя туннель — даже в полдень здесь царил сумрак. Гравий хрустел под колёсами. Воздух пах хвоей и влажной землёй. Чимин смотрел на проплывающие за окном стволы и думал о деде. Старый патриарх Пак построил «Park Holdings» с нуля — начал с верфи в Пусане, а закончил судостроительной империей. Отец Чимина, старший сын, погиб в аварии, когда Чимину было семь. Мать ушла в себя, в молчание, в долгие часы у окна с остывшим чаем. Чимин вырос под присмотром деда, который не умел любить иначе, чем через контроль. «Ты — мой единственный наследник, Чимин-а. Жаль, что ты не альфа». Когда в четырнадцать лет Чимин презентовался, дед пришёл в ярость. Не от отвращения — от страха. «Тебя сожрут, — сказал он, и руки у него дрожали. — Ты слишком красивый, слишком умный, слишком гордый. Тебя сломают». Тогда-то и появилось завещание. Контрольный пакет — тому, кто станет парой омеги. Думал защитить. Вышло как всегда. — Приехали, — голос Чонгука вырвал его из воспоминаний. Особняк вырос перед ними, как каменный зверь, припавший к земле. Три этажа серого гранита, колонны, балюстрады, широкая парадная лестница. Архитектура начала прошлого века: смесь корейской традиции с европейским классицизмом. Дед любил всё большое и дорогое. У входа уже блестели чёрными боками несколько автомобилей. Чонгук вышел первым и подал Чимину руку. — Помни, — сказал он тихо. — Мы — пара. Держись ближе. Я твой альфа, ты мой омега. Остальное — детали. — Ты не мой альфа. — По документам — твой. А документы решают всё, ваша честь. Ты сам меня этому учил. Чимин сжал губы, но руку принял. Ладонь у Чонгука была тёплой, сухой, неожиданно надёжной. Пальцы сомкнулись вокруг его пальцев — крепко, но не больно, — и на секунду страх, подкатывавший к горлу, отступил на полшага. — Идём, — сказал Чонгук. — Пора представиться семье. --- Зал совещаний располагался на втором этаже, в бывшей дедовой библиотеке. Чимин помнил эту комнату с детства. Стеллажи от пола до потолка, тысячи книг в кожаных переплётах, камин из чёрного мрамора, который никогда не разжигали — дед боялся пожара. Тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови. Посередине — длинный стол красного дерева, за которым можно было рассадить двадцать человек. Сегодня здесь сидели девять. Восемь альф и один омега. Когда Чимин вошёл, разговоры стихли. Тишина наступила не сразу, а волной — как будто кто-то повернул ручку громкости на нуль. Сначала замолчали ближайшие к двери, потом те, что сидели в центре, потом дальние. Взгляды скрестились на нём, как лучи прожекторов, и Чимин физически ощутил их вес. Оценивающие. Липкие. «Омега. Судья. Выскочка. Что он о себе возомнил?» Он прошёл к столу, не ускоряя шага. Чонгук — на полшага впереди, как живой щит. Эта собственническая поза не укрылась от собравшихся. Кто-то хмыкнул. Кто-то переглянулся. — Господа, — произнёс Чонгук, отодвигая стул для Чимина. — Рад представить вам мою официальную пару. Пак Чимин. Полагаю, вы все знаете его как первого омегу-судью в истории Кореи. — И как наследника нашего покойного председателя, — добавил альфа во главе стола. Сухой, седой, с лицом, изрезанным морщинами, как старая сосновая кора. Кан Доксу, временный глава совета. — Добро пожаловать, господин Пак. Присаживайтесь. Чимин сел. Чонгук занял место рядом — их стулья стояли почти вплотную, так что колени соприкасались под столом. — Что ж, — Кан Доксу переложил бумаги, лежавшие перед ним, — поскольку господин Чон теперь является держателем контрольного пакета акций и официальной парой наследника, совет обязан признать его право голоса. Формальность. Но есть нюанс. — Какой именно? — спросил Чонгук. — Некоторые члены совета, — Кан бросил взгляд в дальний конец стола, — выражают сомнения в... законности вашего партнёрства. Чимин медленно перевёл взгляд в ту же сторону. Мин Юнги сидел в дальнем конце стола, закинув ногу на ногу, и улыбался. Одетый с иголочки — светло-бежевый костюм, который сидел на нём как влитой, хотя Чимин мог бы поклясться, что ткань стоит больше, чем месячная зарплата стажёра. Рядом с ним расположился незнакомый альфа с рыбьими глазами и жёстким ртом. От них пахло металлом — озон, сталь, химия. — Сомнения? — голос Чимина прозвучал ровно, как в зале суда. — Это юридический термин или ваша личная интерпретация, господин Мин? Юнги мягко, почти ласково рассмеялся. — Острый язык. Мне говорили, что у вас острый язык, ваша честь. Нет, это не термин. Это... наблюдение. Видите ли, настоящая пара — это не только документы. Документы можно подделать, подписать задним числом, купить за углом у нотариуса. Но есть вещь, которую подделать нельзя. Запах. Он сделал паузу. Тишина в зале стала звенящей. — От вас не пахнет господином Чоном, — продолжил Юнги. — Совсем. Вы живёте вместе больше месяца, а ваш запах не несёт ни единой ноты его феромонов. Как будто вы даже не касались друг друга. И это наводит на мысли. — На какие именно? — На мысль о фиктивности вашего союза, — Юнги развёл руками, всё ещё улыбаясь. — Поймите меня правильно: я не обвиняю. Я констатирую факт. Если партнёрство фиктивно, то право голоса господина Чона может быть оспорено в суде. А нам бы не хотелось судебных разбирательств. Правда ведь, господа? За столом зашептались. Чимин чувствовал, как напрягся Чонгук рядом — желваки на скулах проступили отчётливо, пальцы сжали подлокотник кресла. — Запах — не улика, — спокойно произнёс Чимин. — Блокаторы — разрешённое законом средство контрацепции и регуляции феромонов. Тот факт, что я принимаю их, не делает мой союз фиктивным. Это делает меня человеком, который контролирует своё тело. Если у совета есть другие доказательства — прошу предъявить. Если нет — прошу вернуться к повестке. Юнги улыбнулся шире. — Браво. Чонгук, где ты нашёл это чудо? — Это чудо — моя пара, — отрезал Чонгук. — И я попросил бы тебя следить за языком. — Конечно, конечно, — Юнги примирительно поднял руки, но глаза его остались холодными и цепкими. — Я закончил. Прошу прощения, если задел чьи-то чувства. Давайте вернёмся к повестке. Совет продолжился. Чимин слушал вполуха: квартальные отчёты, контракты с верфями, слияние с каким-то логистическим партнёром. Всё это проходило мимо него, как дождь за окном. Он наблюдал за Юнги. Тот вёл себя идеально: задавал дельные вопросы, кивал в нужных местах, делал пометки в блокноте. Идеальный член совета. Идеальная маска. Слишком идеальная. Чонгук наклонился к уху Чимина — на секунду обдало теплом и запахом грозы — и шепнул: — Он что-то задумал. — Знаю. К обеду объявили перерыв. Члены совета разбрелись по особняку — кто курить, кто звонить, кто просто размять ноги. Чимин вышел в коридор, подошёл к высокому окну, выходящему в сад, и прислонился лбом к холодному стеклу. Голова гудела. От запахов — чужих феромонов, духов, старой мебели — мутило. Блокаторы справлялись, но на пределе. Сзади послышались шаги — лёгкие, почти кошачьи. — Любуетесь садом, ваша честь? Юнги остановился в паре метров от него, засунув руки в карманы брюк. Вблизи он казался старше, чем на фотографиях: тонкие морщины у глаз, седина на висках — серебряные нити в тёмных волосах. Но взгляд оставался молодым, острым, опасным. — Сад запущен, — ответил Чимин. — Деду было бы стыдно. — Ваш дед был великим человеком. Жёстким. Бескомпромиссным. Таким, какие уже не рождаются. — Юнги подошёл ближе и встал у того же окна, но по другую сторону, соблюдая видимость приличий. — Жаль, что его наследство попало в руки... как бы это сказать... неожиданным людям. — Имеете в виду себя? — Имею в виду Чонгука. — Юнги повернул голову и посмотрел на Чимина в упор. — Что вы о нём знаете, господин Пак? Кроме того, что он носит прозвище «Гончая» и выигрывает дела, разоряя омег? — Знаю достаточно. — Сомневаюсь. — Юнги снова улыбнулся. — Знали бы вы то, что знаю я, — вы бы не сидели с ним за одним столом. Впрочем, дело ваше. Я просто хотел предупредить: Чонгук использует людей. Он очаровывает, втирается в доверие, а потом ломает. Со мной это уже случилось. С вами случится тоже. Он развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо: — Приятного вечера, ваша честь. Будет интересно. Чимин смотрел ему вслед, чувствуя, как холодные мурашки бегут по позвоночнику. Не от угрозы — от интонации. Юнги говорил не зло. Он говорил почти сочувственно. Как врач, предупреждающий пациента о неизлечимой болезни. --- Ужин подали в семь. Малая столовая сияла хрусталём люстр, серебром приборов, белизной крахмальных скатертей. Около двадцати гостей разместились за длинным столом: члены совета с супругами, какие-то дальние родственники, представители прессы — двое журналистов из экономического отдела, которых пригласили для освещения «исторического события». Присутствие прессы нервировало Чимина больше, чем всё остальное. Каждое его движение, каждый жест, каждый вздох могли стать заголовком завтрашней газеты. Чонгук сидел справа от него, прямой как струна, и вёл светскую беседу с женой Кан Доксу — пожилой омегой в жемчугах. Чимин слушал их разговор о сортах чая, механически кивая, а сам сканировал зал. Справа от Юнги по-прежнему находился тот альфа с рыбьими глазами. Юнги периодически наклонялся к нему и что-то шептал. Получал короткий кивок. Снова улыбался. — Мне это не нравится, — шепнул Чимин Чонгуку. — Мне тоже. Но мы ничего не можем сделать, пока он не нападёт. — Может, он не нападёт. Может, это просто запугивание. — Ты плохо знаешь Юнги. Он никогда не угрожает впустую. Подали горячее — жареный лосось с овощами и белое вино. Чимин поднёс бокал к губам и вдруг замер. Вино пахло странно. Не то чтобы плохо — просто иначе, чем должно. Слишком сладко. Он поставил бокал обратно. Это произошло через несколько минут. Сначала — лёгкое покалывание в пальцах рук. Как будто он отсидел их и теперь кровь возвращалась в сосуды. Потом — волна тепла, поднимающаяся от запястий к локтям, от локтей к плечам, от плеч к шее и лицу. Щёки вспыхнули. Сердце ударило тяжело, пропуская удары. Дыхание стало частым и поверхностным. В глазах помутилось. Он знал эти симптомы. Изучал их по медицинским справочникам, когда составлял иск по делу о химической атаке в университете Ёнсе три года назад. Аэрозольный стимулятор течки. Без запаха, без цвета, без вкуса. Распыляется через вентиляцию. Действует за минуты. — Чимин? — голос Чонгука доносился как сквозь толстый слой ваты. Он вцепился пальцами в край стола. Серебряный нож, который он держал секунду назад, со звоном упал на тарелку, расплескав соус. Все головы повернулись к нему. — Прошу прощения, — выдавил он, поднимаясь на ватных ногах. — Мне нужно... на воздух... Он попытался встать и рухнул обратно. Ноги не слушались. Мир плыл перед глазами, теряя очертания. Запахи — духи женщин, сигары, вино, чужие феромоны — смешались в тошнотворную какофонию. И сквозь неё, пробивая химический заслон блокаторов, рвался наружу его собственный запах. Море. Солёный ветер. Шторм, приближающийся к берегу. Блокаторы рухнули. Стимулятор разорвал их в клочья. — Омега в течке? — раздался чей-то приглушённый голос. — Прямо здесь? Это же неприлично! — Я всегда говорил, что им нельзя доверять ответственные посты... — Тише, пресса... Чимин сидел, стиснув зубы, и чувствовал, как горит кожа, как инстинкты, подавляемые годами, воют внутри голодными псами. Он знал, что нужно встать и уйти, но тело предало его. Тело хотело другого — подчиниться, раскрыться, отдаться ближайшему альфе. Он поднял глаза и встретил взгляд Юнги. Тот сидел на своём месте, прямой как шомпол, с бокалом вина в руке. На его лице не было ни торжества, ни удивления. Только холодное, оценивающее выражение. Учёный, записывающий результаты эксперимента. Он знал. Он подготовил это. Он ждал. А потом Чонгук встал. Он не колебался ни секунды. Схватил Чимина за локоть — жёстко, почти до боли — и рывком поставил на ноги. Не дал упасть. Подхватил под плечо, развернул к выходу. — Прошу прощения, господа, — бросил он, и его голос прозвучал так, что сидевшие ближе вздрогнули. — Моей паре нездоровится. Мы покинем вас ненадолго. — Это возмутительно! — выкрикнул кто-то из старых альф. — Омега в таком состоянии в приличном доме... — Это мой омега, — отрезал Чонгук, и голос его ударил по залу как хлыст. — И он будет в порядке. Заседание продолжается. Он вывел Чимина в коридор. Захлопнул дверь, отрезая гул голосов. И почти на руках потащил его через анфиладу комнат — гостиная, курительная, ещё одна гостиная, — пока не нашёл тяжёлую дубовую дверь с бронзовой ручкой в виде львиной головы. Кабинет деда. Библиотека. Плечом толкнул дверь. Втащил Чимина внутрь. Запер замок. Они остались одни. --- В библиотеке было темно, только через высокое арочное окно падал лунный свет — расчерчивал пол на прямоугольники, серебрил корешки книг, пылинки в воздухе. Пахло старой бумагой, кожей переплётов, пылью, временем — и морем. Запах Чимина заполнил комнату мгновенно. Без блокаторов, без фильтров, без химической стены его истинный аромат раскрылся во всю силу — и это было не цветочное благоухание, не сладкая патока, типичная для омег. Это было море. Холодное, северное, бескрайнее. Солёный ветер, разбивающийся о скалы. Свежесть, от которой перехватывает дыхание. Запах свободы. Чимин прислонился спиной к стеллажу и медленно сполз вниз, на пол. Тело не слушалось. Горело. Каждое прикосновение одежды к коже отдавалось электрическим разрядом. Он кусал губы, пытаясь удержать контроль, но контроль ускользал, таял, как снег под палящим солнцем. Чонгук стоял над ним — высокая тёмная фигура на фоне окна. От него пахло грозой. Сосна, мох, озон. Альфа. Сильный. Близкий. Инстинкты взвыли внутри Чимина: «Твой альфа. Потянись к нему. Попроси. Умоляй». Он не попросил. — Отойди от меня, — выдавил он сквозь сжатые зубы. — Сейчас же. Это приказ. — Ты не в том состоянии, чтобы приказывать, судья. — Я сказал — отойди! Чонгук не двинулся. Вместо этого он сделал то, чего Чимин не ожидал. Резким движением он содрал с плеч пиджак — не расстёгивая пуговиц, одна отлетела и покатилась по паркету, — и прижал ткань к лицу Чимина. Не грубо, но плотно. Перекрыл доступ внешнего воздуха. Оставил только свой запах. — Что ты делаешь? — Чимин дёрнулся, попытался оттолкнуть его. — Спасаю тебя. Дыши носом. Медленно. Вдох. Выдох. Чимин вдохнул. Ткань пиджака пахла Чонгуком. Никакого одеколона, никакого стирального порошка — только он. Сосна. Мох. Гроза. Тёплый, живой, обволакивающий запах, который проникал в лёгкие и растекался по венам, вытесняя панику. С каждым вдохом жар внутри отступал на миллиметр. Инстинкты, разбуженные стимулятором, затихали, сворачивались клубками, признавая главенство этого конкретного альфы. Единственного. Правильного. Чонгук стоял на коленях рядом с ним, одной рукой прижимая пиджак к его лицу, другой — поддерживая за плечо. Его дыхание было тяжёлым, неровным. Он боролся с собой не меньше, чем Чимин. — Слушай меня, — прорычал он. — Стимулятор. Распылили через вентиляцию. Юнги. Я знаю, что ты чувствуешь. Я знаю, что твоё тело хочет. Не поддавайся. Дыши моим запахом. Только им. Он нейтрализует стимулятор. — Откуда ты... — Я читал. Я готовился. Я знал, что рано или поздно что-то такое случится. Юнги слишком предсказуем в своей непредсказуемости. Чимин тихо, истерически засмеялся. Смех перешёл во всхлип, всхлип — в долгий, свистящий выдох. — Ты... готовился к этому? — Я готовлюсь ко всему, — ответил Чонгук. — Особенно когда дело касается тебя. Они замолчали. Секунды тянулись как часы. За окном шумели сосны — ветер усиливался, предвещая бурю, настоящую, не химическую. Где-то в другом крыле особняка продолжался ужин. Совет директоров обсуждал дивиденды и не знал, что несколько минут назад в этом доме произошло преступление. Чимин дышал. Медленно. Носом. Запах Чонгука наполнял лёгкие, успокаивал, заземлял. Он чувствовал, как возвращается контроль — не полностью, но достаточно, чтобы мыслить связно. — Почему? — спросил он тихо. — Что? — Почему ты не воспользовался? Ты мог. Я был... открыт. Беспомощен. Ты мог сделать со мной всё что угодно, и это списали бы на стимулятор. Никто бы не осудил альфу, который покрыл омегу в течке. Это инстинкт. Чонгук долго молчал. В лунном свете его лицо казалось высеченным из камня — резкие скулы, упрямый подбородок, тени под глазами. — Я купил твою подпись, Чимин, — сказал он наконец. — А не твоё тело. Сделка есть сделка. Я не нарушаю контрактов. Тем более с тобой. — И это единственная причина? — Нет. — Тогда какая? Чонгук повернул голову и посмотрел ему прямо в глаза. — Ты бы не простил меня. И я бы сам себя не простил. Ты заслуживаешь большего, чем секс по принуждению в тёмной библиотеке. Ты заслуживаешь... всего. Чимин закрыл глаза. Сердце колотилось уже не от стимулятора — от чего-то другого, чему он боялся дать имя. — Твой запах, — произнёс вдруг Чонгук. — Я чувствую его. Даже сквозь пиджак. Море. Холодное море перед штормом. Я думал, ты пахнешь цветами, как все омеги. А ты пахнешь свободой. — Это плохо? — Это... неожиданно. — И что теперь? Чонгук не ответил. Вместо этого он поднялся с колен, подошёл к двери, прислушался. Тишина. Только ветер снаружи и их дыхание. Он вернулся к Чимину, опустился рядом, прислонился спиной к тому же стеллажу. — Я не спал три недели, — сказал он. — С того вечера, когда ты впервые рассмеялся, и я учуял твой запах сквозь блокаторы. Одна капля. Солёная. Я лежал и думал: как пахнет всё остальное? Море перед штормом. Я угадал? — Угадал, — прошептал Чимин. — Я так и знал. --- В коридоре послышались шаги — быстрые, деловые, приближающиеся. Чонгук вскочил, заслонил Чимина собой. Дверь распахнулась. На пороге стоял Хосок с аптечкой в одной руке и телефоном в другой. Рядом с ним — врач в белом халате, средних лет бета с усталым лицом. — Господин Пак! — выдохнул Хосок. — Мы приехали, как только господин Чон позвонил. Скорая у входа. Стимулятор? — Да, — коротко ответил Чонгук. — Антидот есть? Врач уже открывал аптечку, доставая шприц и ампулу. — Инъекция. Через десять минут острые симптомы уйдут. Побочные эффекты — слабость, головокружение — могут держаться до утра. Ему нужно отдохнуть. Чимин позволил закатать рукав, ввести иглу. Холодная жидкость потекла по вене, отрезвляя, очищая сознание от остатков стимулятора. Контроль возвращался. Медленно, но верно. Когда врач закончил, Чимин поднялся сам. Поправил воротник, одёрнул пиджак, пригладил волосы. Движения были ещё неуверенными, но спина — прямая. Подбородок — вздёрнут. Глаза — сухие. — Хосок, — произнёс он, и голос прозвучал почти как в суде — холодно, чётко, без интонаций. — Выясни, кто имел доступ к системе вентиляции сегодня вечером. Запроси записи камер. И найди мне адвоката. Не господина Чона. Другого. Я подаю иск о химической атаке. — Против кого? — Против Мин Юнги. Он повернулся к Чонгуку. — Ты был прав. Это он. Доказательств пока нет, но они будут. Я не проигрываю дела. Ни в суде, ни за его пределами. — Я знаю, — ответил Чонгук. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — Именно поэтому он тебя боится. Чимин вышел из библиотеки и направился обратно в столовую. Шаги его были ровными, размеренными, хотя внутри всё ещё дрожало. Когда он вошёл, разговоры стихли. Все взгляды устремились к нему — кто с любопытством, кто с плохо скрываемым злорадством. Чимин остановился у своего места, опёрся ладонями о стол и обвёл присутствующих спокойным, ледяным взглядом. — Дамы и господа, — произнёс он громко, чеканя каждое слово. — Сегодня в этом здании была совершена попытка химической атаки с использованием запрещённого стимулятора течки. Это уголовное преступление. Мой юрист уже готовит иск. Если у кого-то из присутствующих есть информация о случившемся — прошу сообщить мне или правоохранительным органам. В противном случае прошу считать инцидент исчерпанным и вернуться к повестке. Тишина стояла такая, что слышно было, как ветер шуршит ветвями за окнами. Юнги — единственный, кто не изменился в лице, — поднял бокал. Всё та же холодная, кошачья улыбка, всё те же прозрачные глаза, в которых плясали отблески люстр. — За ваше здоровье, господин Пак. Рад, что вы в порядке. — Я тоже рад, — ответил Чимин, не притрагиваясь к своему бокалу. — Правосудие свершится. Всегда. Их взгляды встретились над столом. Два клинка скрестились в невидимом поединке. Юнги улыбнулся. Чимин не улыбнулся в ответ. До конца ужина они больше не сказали друг другу ни слова. --- Обратная дорога прошла в молчании. Чёрный «Мерседес» скользил по ночному шоссе, рассекая туман фарами. В салоне пахло кожей и — всё ещё — морем. Чимин сидел, откинувшись на сиденье, и смотрел в окно на проплывающие огни. Чонгук сидел рядом, положив руку на спинку его сиденья — не касаясь, но почти. В пентхаусе их встретила тишина. Было около полуночи. Дождь, зарядивший с вечера, барабанил по панорамным стёклам, размывая огни Сеула. Чимин стоял у окна в гостиной, обхватив себя руками за плечи. Он всё ещё чувствовал слабость — последствия стимулятора, — но голова была ясной. Даже слишком ясной. Чонгук остановился в дверях. — Как ты себя чувствуешь? — Живым, — ответил Чимин, не оборачиваясь. — Благодаря тебе. — Благодаря моему пиджаку. Он остался в библиотеке. — Дело не в пиджаке. Чимин наконец обернулся. В свете торшера его лицо было бледным, усталым, но спокойным. Без привычной брони, без судейской маски — просто лицо уставшего человека, который чуть не потерял всё и не потерял только потому, что рядом оказался тот, кому он доверял меньше всех. — Ты мог взять всё, — сказал он тихо. — Ты не взял. Я этого не забуду. Чонгук шагнул к нему. — Ты дрожишь. — Это пройдёт. Врач сказал, слабость до утра. — Я не о слабости. — Чонгук подошёл ближе, сокращая и без того небольшое расстояние. — Твой запах. Я всё ещё чувствую его. Блокаторы ещё не восстановились. Море. Оно везде. Чимин поднял голову. В полумраке гостиной их лица были совсем близко. Он чувствовал его дыхание — тёплое, пахнущее кофе и чем-то ещё, чем-то альфьим, от чего сердце начинало биться быстрее. — Тебе неприятно? — спросил Чимин. — Нет. — Тогда что? Чонгук помолчал. Потом протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся его щеки — так, словно тот был фарфоровым и мог разбиться от одного неверного движения. — Я не спал три недели из-за этого запаха, — сказал он. — И теперь, когда я наконец чувствую его в полную силу, мне страшно. Потому что я не хочу, чтобы он исчезал. Я не хочу, чтобы ты снова прятался за таблетками. Я хочу, чтобы ты был собой. — Я не знаю, кто я без блокаторов, — прошептал Чимин. — Тогда давай узнаем вместе. В гостиной стало тихо. Только дождь за окном и два сердца, бьющиеся в унисон. Чимин первым нарушил молчание. — Спокойной ночи, Чонгук. — Спокойной ночи, Чимин. Он ушёл в свою спальню, закрыл дверь, прижался спиной к ней и медленно сполз на пол. Сердце колотилось. Губы горели — хотя Чонгук так и не поцеловал его. Он не поцеловал. Сдержался. Опять. И именно поэтому — именно поэтому — Чимин понял, что пропал окончательно.