Обжалованию не подлежит

Существует старая юридическая мудрость: «Никогда не задавай вопрос, ответа на который ты не знаешь». Хороший адвокат всегда просчитывает риски на десять ходов вперёд, хороший судья всегда держит чувства под замком, а хороший омега — особенно если этот омега носит судейскую мантию — не позволяет себе влюбляться в альфу, который однажды уже разрушил жизнь его подруги. Чимин был хорошим судьёй. Лучшим в своём поколении. Он знал закон так, как другие не знали собственного отражения в зеркале. Он мог найти процессуальную ошибку в деле, которое считалось безнадёжным, и вывернуть его наизнанку одним абзацем мотивировочной части. Он выигрывал дела, которые коллеги называли «политическим самоубийством». Он не боялся никого и ничего. И при этом он умудрился нарушить главное правило, которое сам же установил для себя много лет назад. Он задал вопрос, ответа на который боялся. И получил ответ, к которому не был готов. Теперь оставалось только одно: сделать вид, что ничего не случилось. Но ничего не случаться уже не могло. --- Прошло три месяца. Снаружи всё было по-прежнему. Чимин просыпался в шесть утра, когда рассвет только начинал серебрить панорамные окна пентхауса. Он выпивал блокаторы — теперь уже не глядя, машинально, как чистят зубы или проверяют почту. Одна таблетка, вторая. Иногда третья, перед сном, если мысли становились слишком громкими. Химия растекалась по венам, глушила феромоны, блокировала рецепторы. Превращала его в чистый лист, в безупречный механизм, в судью, который не чувствует. После таблеток была пробежка. Три километра вдоль набережной Хангана — ритмичный стук кроссовок по мокрому асфальту, холодный ноябрьский воздух, обжигающий лёгкие, серое небо над серой водой. Он бегал в любую погоду. Дождь, ветер, первый снег — не имело значения. Движение помогало думать. А подумать было о чём. Вечерами они с Чонгуком сидели за длинным столом и разбирали дела. Это стало традицией — почти ритуалом, — и ни один из них не говорил об этом вслух, но оба знали: если вечером на столе не появляется новая папка, день прожит зря. Споры длились до полуночи. Чимин находил лазейки в аргументации Чонгука — холодно, точно, безжалостно, как скальпель хирурга. Чонгук возражал, парировал, а когда не мог возразить — смеялся своим низким, раскатистым смехом и записывал всё, что сказал Чимин, в потрёпанный кожаный блокнот, с которым никогда не расставался. Иногда Чонгук готовил ужин. Настоящий ужин, не разогретые полуфабрикаты. Оказалось, он неплохо умел — стейки с розовой серединой и корочкой в мелкую сеточку, пасту с морепродуктами, какой-то суп из водорослей по бабушкиному рецепту, который пах морем и детством. Чимин, который последние пять лет питался в основном доставкой и судейской столовой, поначалу не знал, как реагировать. Потом привык. Потом начал ждать этих ужинов. Они ели вместе, сидя за барной стойкой на кухне, и разговаривали. Не о работе. О странных вещах — о фильмах, которые Чимин никогда не смотрел, потому что у него не было времени. О музыке, которую Чонгук слушал в наушниках во время пробежек — оказывается, он любил джаз, старый, тридцатых годов, с хриплыми саксофонами и потрескиванием винила. О книгах. О погоде. О том, что Чимин ни разу не был на Чеджу-до, хотя прожил в Корее всю жизнь. — Съездим, — сказал как-то Чонгук. — Когда всё закончится. Чимин не спросил, что значит «всё». Контракт? Противостояние с Юнги? Его собственные попытки убедить себя, что он ничего не чувствует? Он просто кивнул и сказал: «Съездим». Они не касались друг друга. Ни разу за эти три месяца — ни одного прикосновения, которое нельзя было бы объяснить случайностью. Передать чашку — пальцы встречаются на долю секунды. Пройти мимо в узком коридоре — плечо задевает плечо. Чонгук поправить воротник — то самое движение, которое он впервые позволил себе перед Советом директоров, — и которое теперь повторял изредка, будто невзначай, будто это ничего не значило. Чимин знал, что это значит. Он знал и ничего не делал. Снаружи всё было по-прежнему. Снаружи он был идеален — безупречный судья, символ эмансипации, человек, который контролирует свою жизнь так же, как контролирует зал суда. Внутри всё разваливалось. Он влюбился. Глупо. Некстати. Безнадёжно. Он — первый омега-судья Кореи, человек, построивший карьеру на том, что отрицал власть инстинктов, — влюбился в альфу, который носил прозвище «Гончая». В альфу, который зарабатывал на жизнь тем, что отнимал у омег детей и имущество. В альфу, который когда-то развёл его подругу Бору так чисто, что она до сих пор не оправилась. И — одновременно — в альфу, который зажал ему нос собственным пиджаком, чтобы не взять его, беспомощного, под стимулятором. Который сидел с ним на полу тёмной библиотеки и говорил: «Я купил твою подпись, а не твою задницу». Который не спал три недели из-за запаха моря. «Я не спал три недели. Твой запах — море. Море перед штормом. Я угадал?» Эта фраза звучала в голове по ночам. Он прокручивал её снова и снова, как заезженную пластинку, и каждый раз внутри что-то сжималось — то ли страх, то ли надежда, то ли что-то третье, у чего он не находил названия. Он не мог позволить себе эту слабость. И поэтому он сделал то, что делал всегда, когда эмоции угрожали захлестнуть: он усилил контроль. --- Первым заметил Хосок. Хосок был бетой — спокойным, неприметным, надёжным. Он работал секретарём Чимина уже три года и знал его лучше, чем кто-либо в этом городе. Лучше, чем коллеги-судьи, с которыми Чимин обменивался кивками в коридорах. Лучше, чем мать, которая звонила раз в месяц и молчала в трубку. Лучше, чем кто бы то ни было. — Господин Пак, — сказал он однажды утром, подавая Чимину папку с делами на день. — Вы позволите личный вопрос? Чимин, уже погружённый в чтение искового заявления, рассеянно кивнул. — Вы в порядке? Ручка замерла в воздухе. — Разумеется, — ответил Чимин, не поднимая глаз. — Почему вы спрашиваете? Хосок вздохнул, обошёл стол и сел на стул для посетителей — чего никогда не делал без приглашения. Это было таким нарушением субординации, что Чимин наконец поднял взгляд. — Вы похудели, — сказал Хосок тихо. — За последний месяц вы потеряли, я думаю, килограмма четыре, и это при том, что вы никогда не были крупным. Круги под глазами — я сначала думал, что вы просто не высыпаетесь, но это не меняется уже неделями. Вы забываете есть. Вчера я принёс вам обед в кабинет в час дня, а в шесть вечера он стоял нетронутым. Вы работаете по двенадцать часов, даже по воскресеньям. И третью неделю подряд вы отказываетесь от выходных. Последний раз вы брали отгул три месяца назад, после Совета директоров. Я помню. Я веду ваш календарь. Чимин отложил ручку. Медленно, очень медленно, словно она весила тонну. — У меня много работы, Хосок. Дело Юнги требует подготовки. Плюс текущие слушания. Плюс апелляции. — Дело Юнги почти готово. Вы сами сказали на прошлой неделе, что осталось только дождаться показаний свидетеля. При чём здесь двенадцатичасовой рабочий день? — При том, что я хочу быть уверенным. — В чём? Чимин не ответил. За окном шумел дождь — вечный, ноябрьский, сеульский дождь, который, казалось, никогда не закончится. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз извилистыми дорожками, искажая очертания здания напротив. — Это связано с господином Чоном? — спросил Хосок. Вопрос прозвучал тихо, почти робко, но Чимин вздрогнул, будто его ударили. Пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулак. — С чего вы взяли? — Я видел вас вместе. На Совете директоров. До того, как это всё случилось. Вы смотрели на него иначе, чем на других. И он на вас смотрел иначе. Я не эксперт в феромонах, но я три года работаю с вами и никогда не видел, чтобы вы позволяли кому-то стоять так близко. Чимин молчал долго. Очень долго. Потом он разжал кулак, поправил стопку бумаг на столе и сказал — ровным, бесцветным голосом, каким зачитывают приговоры: — Это не то, что вы думаете. Мы деловые партнёры. У нас контракт. Через три месяца он истекает, и мы разойдёмся. Чистая сделка. — Чистая сделка, — повторил Хосок. В его голосе не было насмешки. Только печаль. — Господин Пак, я не юрист, но я знаю одну вещь. Чистых сделок не бывает, когда дело касается людей. Он поднялся, поправил очки и направился к двери. — Я принесу вам обед в час. Пожалуйста, съешьте его. И уйдите сегодня домой хотя бы в восемь. Дверь закрылась. Чимин остался один в кабинете — в своём безупречном, стерильном, холодном кабинете, где каждая папка лежала под прямым углом к краю стола, а на полках стояли только Уголовный и Гражданский кодексы да старый томик Ким Соволя. Он посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он сжал их в кулаки и продолжил работать. --- Вечером того же дня всё достигло точки кипения. Чимин вернулся домой позже обычного — почти в одиннадцать. Хосок уговаривал его уйти в восемь. В девять. В десять. Чимин отмахнулся: «Ещё одно дело, я быстро». Дело затянулось до половины одиннадцатого. Потом он ещё сорок минут сидел в пустом кабинете, глядя в стену и пытался заставить себя встать и поехать в пентхаус — туда, где его ждал Чонгук. Где они снова сядут за стол, разберут пару кейсов, обменяются умными колкостями, а потом разойдутся по своим спальням, как чужие люди, которые спят через стенку друг от друга и делают вид, что ничего не происходит. Ничего не происходило. Он вызвал такси, потому что был слишком вымотан для прогулки. Поднялся в лифте на последний этаж, открыл дверь своим ключом и вошёл в тёмную гостиную. Чонгук сидел в кресле у окна. Свет не горел — только далёкие огни Сеула за панорамным стеклом и экран ноутбука, отбрасывающий холодное синеватое свечение на его лицо. Он был в домашнем — мятая серая футболка, волосы растрёпаны, на носу — очки для чтения в тонкой чёрной оправе. Выглядел уставшим. И очень, очень злым. — Ты опоздал, — сказал он, не поднимая глаз от экрана. — Работа. — У тебя всегда работа. — Чонгук наконец посмотрел на него, и Чимин увидел в его глазах то, чего не видел раньше. Не раздражение. Не обиду. Страх. — Ты не предупредил. Не позвонил. Не ответил на мои сообщения. Я звонил Хосоку, он сказал, что ты ушёл из офиса час назад. Где ты был? — Ходил пешком. Думал. — О чём? Чимин не ответил. Он прошёл на кухню, налил стакан воды, выпил залпом. Руки всё ещё дрожали. Блокаторы, которые он выпил утром и в обед, и ещё раз — тайком, в туалете суда, — не помогали. Они не глушили мысли. — Ты не ешь, — сказал Чонгук, поднимаясь с кресла и подходя к нему. — Ты не спишь. Ты работаешь как проклятый и худеешь на глазах. Ты думаешь, я не замечаю? — Это не твоё дело. — Это моё дело! — голос Чонгука сорвался почти на рык. — Ты — моя пара. По документам, по факту, по всему. Ты живёшь в моём доме. Я чувствую твой запах каждую ночь через стену — даже сквозь блокаторы. Я слышу, как ты ворочаешься в три часа ночи. Я вижу, как ты сжимаешь ручку, когда читаешь, и как твои пальцы дрожат, когда ты думаешь, что никто не смотрит. Я всё вижу. — Тогда ты должен понимать, почему я не могу, — выдохнул Чимин, и его голос надломился. — Чего не можешь? — Этого! — Чимин обвёл рукой пространство между ними. — Тебя. Нас. Того, что происходит. Я не могу позволить себе чувствовать. Я — судья, понимаешь? Первый омега-судья. Символ. Пример. На меня смотрят. Каждое моё решение разбирают под микроскопом. Если станет известно, что я влюбился в альфу — да ещё в какого альфу, в тебя! — это разрушит всё, ради чего я жил последние пять лет. Понимаешь? Всё! Он почти кричал. Голос срывался, звенел, отражался от панорамных стёкол. Где-то внизу, в ночном городе, выла сирена скорой помощи. Дождь хлестал по стёклам, как пулемётная очередь. Чонгук молчал. Его лицо застыло, превратилось в маску — ту самую маску циничного адвоката, которую он носил в суде. Ту, за которой прятал всё, что чувствовал. — Значит, я разрушаю твою жизнь, — произнёс он глухо. — Нет. Я не это... — Ты сказал именно это. Я — угроза твоей карьере. Твоей репутации. Твоему делу. Я — слабость, так? Чимин закрыл глаза. Внутри что-то рвалось — какая-то натянутая до предела струна, которую он сам затягивал годами. — Да, — прошептал он. — Ты — слабость. Ты — единственная слабость, которую я не могу себе позволить. Тишина в гостиной стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Чонгук стоял напротив него — высокий, мрачный, оскорблённый до глубины души. Чимин видел, как ходят желваки на его скулах, как сжимаются и разжимаются кулаки. А потом Чонгук сделал то, чего Чимин не ожидал. Он развернулся, подошёл к столу, выдвинул ящик и швырнул на столешницу тяжёлую кожаную папку. Она ударилась о дерево с глухим стуком, и несколько листов вылетели наружу. — Открой, — сказал он. — Что это? — Открой. Чимин подошёл к столу, взял папку, раскрыл. Первые несколько секунд он не понимал, что видит. Буквы плыли перед глазами, не складываясь в слова. Потом мозг, привыкший к юридическим документам, включился автоматически — и Чимин замер. «Договор о переуступке прав на акции». Дата: через две недели после Совета директоров. Стороны: Чон Чонгук — Пак Чимин. Суть: безвозмездная передача контрольного пакета «Park Holdings» в полную собственность Пака Чимина. Нотариально заверено. Гербовая печать. Подпись юриста, подтверждающего законность сделки. — Что... — голос Чимина сорвался. — Что это? — Твоя свобода, — ответил Чонгук. — Я переписал акции на тебя полтора месяца назад. Контрольный пакет. Двадцать пять процентов. Ты — полноправный владелец «Park Holdings». Ты можешь войти в совет директоров без меня, без моего запаха, без нашего «партнёрства». Можешь разорвать контракт хоть завтра. Можешь выгнать меня из компании. Можешь продать акции и уехать на Чеджу-до, о котором мечтаешь. Ты свободен. Чимин держал папку в руках и чувствовал, как внутри что-то рушится. Окончательно. Бесповоротно. — Почему? — спросил он одними губами. — Потому что я не хочу, чтобы ты оставался со мной из-за контракта. — Чонгук шагнул к нему. Его голос упал почти до шёпота, но в нём звучала такая сила, что у Чимина подкосились колени. — Я хочу, чтобы ты остался, потому что сам этого хочешь. Не из-за шантажа, не из-за долга, не из-за юридических обязательств. Из-за меня. Из-за нас. Из-за того, что между нами есть — и не смей говорить, что ничего нет. Я знаю, что есть. Я чувствую это каждый день. — Когда? — Чимин всё ещё смотрел на документы, не в силах оторвать взгляд. — Когда ты это сделал? — Через две недели после Совета. Я пошёл к нотариусу на следующее утро после того, как ты впервые рассмеялся за ужином. Я уже тогда знал. Я знал, что не хочу держать тебя на крючке. Я хотел, чтобы у тебя был выбор. — Но не сказал? — Ты был занят делом Юнги. Я не хотел отвлекать. И, честно говоря, — Чонгук горько усмехнулся, — я боялся. Боялся, что, получив свободу, ты уйдёшь. Чимин отложил папку. Руки дрожали так сильно, что бумаги выпали из пальцев и рассыпались по столу. Он поднял глаза на Чонгука и увидел его — настоящего. Не циничного адвоката, не Гончую, не хищного альфу из зала суда. Увидел человека, который стоял перед ним с обнажённым сердцем в руках и ждал, примет ли он его или швырнёт на пол. — Ты идиот, — сказал Чимин. — Что? — Ты идиот, Чон Чонгук. — Он шагнул вперёд, схватил его за ворот футболки и встряхнул. — Ты переписал акции, которые стоят миллионы долларов, на человека, которого знаешь четыре месяца. Ты отдал мне свой главный рычаг давления. Ты лишил себя всего, ради чего ты это затеял. Ты — идиот. — Я знаю, — прошептал Чонгук. — Но ты стоишь того. И тогда Чимин его поцеловал. Это не был нежный, осторожный поцелуй — такой, каким обмениваются влюблённые в романах. Это был отчаянный, голодный, почти злой поцелуй — четыре месяца подавленных чувств, прорвавшихся наружу в одно мгновение. Чимин вцепился в его футболку, притянул к себе, вжался в него всем телом, словно пытаясь восполнить каждую секунду, которую они потеряли, притворяясь чужими. Чонгук ответил мгновенно. Его руки обхватили Чимина за талию, прижали к себе с такой силой, что у того перехватило дыхание. Он целовал его жадно, глубоко, с каким-то почти животным голодом, который так долго сдерживал, что теперь уже не мог остановиться. Они спотыкались о мебель, двигались куда-то — Чимин даже не понимал куда, пока не почувствовал спиной холодную стену. Чонгук прижал его к ней всем телом, запирая в клетку из рук, и оторвался от его губ ровно на секунду. — Твой запах, — прошептал он, уткнувшись носом в изгиб шеи Чимина. — Море. Я чувствую его. Блокаторы не держат. — Я... кажется, я забыл выпить вечернюю дозу, — выдохнул Чимин, запрокидывая голову и позволяя ему целовать шею, ключицы, впадинку у основания горла. — Забудь навсегда. — Уже. Их губы снова встретились, и на этот раз поцелуй был глубже, медленнее, интимнее. Чонгук целовал его так, словно у них было всё время мира. Словно завтра не нужно было идти в суд и выносить приговоры. Словно не было пяти лет блокаторов, карьеры, репутации, дела Юнги, страха перед чужим мнением. Словно существовали только они двое, тёмная гостиная, дождь за панорамным окном и их запахи, наконец-то смешавшиеся в один. Чимин оторвался первым — ему нужно было сказать что-то важное. — Это не слабость, — произнёс он, тяжело дыша и глядя Чонгуку прямо в глаза. — То, что я чувствую к тебе. Это не слабость. Я думал, что это слабость — позволить себе кого-то любить. Но это... это выбор. Мой выбор. — Ты сказал «любить», — прошептал Чонгук. — Что? — Ты сказал: «позволить себе кого-то любить». Ты признался. Ты только что признался мне в любви, ваша честь, и я это записал. Мысленно. Это будет фигурировать в деле. Чимин фыркнул — нервно, смущённо, счастливо. — Ты невыносим. Это незаконная запись. Без санкции суда. — Я адвокат. Я найду лазейку. — Ты... Чонгук не дал ему договорить. Он подхватил его на руки — легко, словно Чимин ничего не весил, — и понёс в спальню. — Что ты делаешь? — возмутился Чимин, но руки сами обвились вокруг его шеи, пальцы сжали ткань футболки на его плечах. — Привожу приговор в исполнение. — Какой приговор? — Пожизненное единение без права на апелляцию. Ты сам вынес его. Теперь я — исполнитель. Чимин уткнулся лицом в его плечо и рассмеялся — искренне, свободно, так, как не смеялся уже много лет. Запах моря наполнил комнату, смешиваясь с запахом грозы. Чонгук толкнул дверь спальни плечом. Она распахнулась, впуская их в темноту — шторы были задёрнуты, только узкая полоска лунного света падала на кровать, серебря простыни. Он опустил Чимина на край постели — не бросил, а именно опустил, бережно, словно тот был сделан из чего-то хрупкого и бесценного. Сам опустился перед ним на колени. — Чонгук? — голос Чимина дрогнул. — Тихо. — Чонгук взял его руки в свои и поднёс к губам. — Я ждал этого четыре месяца. Дай мне минуту. Просто минуту. Он поцеловал его пальцы — сначала кончики, потом костяшки, потом тонкую кожу на запястье, где бился пульс. Чимин смотрел на него сверху вниз, и в груди что-то сжималось. Чонгук — циничный адвокат, Гончая, альфа, которого боялся весь Сеул, — стоял перед ним на коленях и целовал его руки так, словно это было величайшей честью в его жизни. — Ты пахнешь, — прошептал он, не отрывая губ от его запястья. — Так сильно пахнешь. Без блокаторов. Я чувствую всё. Море. Ветер. Свободу. Я ждал этого с того самого вечера, когда ты впервые засмеялась и подарила мне одну каплю. Ты даже не знала, что делаешь со мной. — Знал, — прошептал Чимин. Чонгук поднял голову. В лунном свете его глаза горели — не агрессией, не голодом, а чем-то гораздо более глубоким. — Знал? — переспросил он. — Я не хотел признаваться себе, но да. Я знал. Каждый раз, когда ты подходил слишком близко. Каждый раз, когда ты смотрел на меня дольше положенного. Каждый раз, когда ты поправлял мне воротник. Я знал, что делаю с тобой. — И ты... — И я делал это специально. Чонгук медленно поднялся с колен. Его лицо оказалось на одном уровне с лицом Чимина — глаза в глаза, дыхание к дыханию. — Ты опасный человек, Пак Чимин, — произнёс он низким, вибрирующим голосом. — Ты играешь с огнём, сидя в судейской мантии. А я — огонь. — Я знаю. — И не боишься обжечься? — Я судья. Я выношу приговоры. Я не боюсь их исполнять. Чонгук впился в его губы поцелуем. Это было не похоже на их первый поцелуй в гостиной. Тот был отчаянным, почти злым — четыре месяца подавленных чувств, вырвавшихся наружу. Этот был другим. Медленным. Глубоким. Изучающим. Чонгук целовал его, как пробуют драгоценное вино — маленькими глотками, смакуя, запоминая вкус. Его язык скользнул по нижней губе Чимина, прося разрешения, и тот дал его без колебаний. Руки Чонгука легли на плечи Чимина — не сжали, не сдавили, а просто легли, ощущая тепло тела сквозь тонкую ткань рубашки. Пальцы проследили линию ключиц, поднялись к воротнику, расстегнули верхнюю пуговицу. Медленно. Почти мучительно медленно. — Можно? — спросил он тихо. — Ты спрашиваешь разрешения? — Чимин приподнял бровь, но голос его дрожал. — Я помню условия контракта. Без касаний без обоюдного письменного согласия. Нотариально заверенного. — Чонгук коснулся губами его скулы. — Я хочу, чтобы это было по-настоящему, Чимин. Не по контракту. Не по инстинкту. А потому что ты сам этого хочешь. Чимин взял его лицо в ладони — тонкие пальцы на резких скулах, бледная кожа на смуглой — и посмотрел прямо в тёмные, расширенные от желания глаза. — Я хочу этого, — сказал он твёрдо, чеканя каждое слово. — Я хочу тебя. Это не контракт. Не шантаж. Не химия. Это мой выбор. Я выбираю тебя, Чон Чонгук. Чонгук выдохнул — долго, с присвистом, словно держал это дыхание в лёгких месяцами. — Тогда контракт аннулирован, — прошептал он. — Теперь действуют только неписаные законы. И он поцеловал его снова. На этот раз поцелуй был другим — глубже, жарче, настойчивее. Чонгук наклонил Чимина назад, опуская его на простыни. Тот лёг, чувствуя спиной прохладную ткань, и потянул альфу за собой. Их тела прижались друг к другу — грудь к груди, бедро к бедру, — и даже сквозь одежду Чимин чувствовал жар его кожи, силу его мышц, биение его сердца. Чонгук расстёгивал пуговицы одну за другой — мучительно медленно, словно разворачивал подарок, который ждал слишком долго. Сначала воротник. Потом грудь. Потом живот. Каждую расстёгнутую пуговицу он сопровождал поцелуем — в ямочку между ключицами, в центр груди, в выступающие рёбра, в тонкую полоску кожи над поясом брюк. Чимин выгибался под его губами, как натянутая струна. Он не привык к этому. Он вообще отвык от прикосновений — пять лет одиночества, пять лет блокаторов, пять лет ледяной брони. Каждое касание губ Чонгука отзывалось в нём электрическим разрядом, будило что-то древнее, инстинктивное, что он так долго подавлял. — Тише, — прошептал Чонгук, заметив, как дрожат его руки. — Не торопись. У нас вся ночь. — Я не умею не торопиться, — выдохнул Чимин. — Я пять лет ни с кем не был. Я не... Чонгук замер. Поднял голову, посмотрел на него внимательно. — Пять лет? — Блокаторы, — пояснил Чимин, отводя взгляд. — Они не только запах глушили. Они... я думал, что мне это не нужно. Что я выше этого. Что судье не пристало. А потом я просто привык. Привык ничего не чувствовать. Чонгук молчал. Потом наклонился и поцеловал его в лоб — нежно, почти благоговейно. — Тогда мы будем идти медленно, — сказал он. — Очень медленно. С той скоростью, с какой ты захочешь. Если захочешь остановиться — мы остановимся. Если захочешь продолжить — продолжим. Ты контролируешь этот процесс, ваша честь. Не я. — Почему? — спросил Чимин тихо. — Потому что ты и так провёл пять лет, контролируя всё в своей жизни. Я не собираюсь отнимать у тебя этот контроль сейчас. Ты сам решаешь, что и когда. Это было именно то, что Чимину нужно было услышать. Он выдохнул — выдохнул весь страх, всё напряжение, всю многолетнюю броню, — и расслабился под руками Чонгука. — Тогда продолжай, — сказал он. — Медленно. Я хочу прочувствовать каждую секунду. И Чонгук продолжил. Он снял с него рубашку — медленно, ткань скользила по плечам, по рукам, падала на пол бесшумной волной. Провёл ладонями по обнажённой груди, по рёбрам, по животу — изучая, запоминая, наслаждаясь. Чимин был тонким, изящным — омежья кость, хрупкая на вид, но стальная внутри. Под бледной кожей перекатывались мышцы — результат ежедневных пробежек вдоль Хангана. — Ты красивый, — прошептал Чонгук. — Ты очень, очень красивый, Чимин. Почему ты прятал это? — Я не прятал. Я просто... забыл. — Тогда я буду напоминать тебе. Каждый день. Он наклонился и провёл губами по его груди — не целуя, просто касаясь, оставляя за собой дорожку мурашек. Чимин вцепился пальцами в простыни. Ощущения были слишком яркими, слишком острыми — тело, отвыкшее от ласки, реагировало на каждое прикосновение как на удар током. Запах моря усилился, заполнил спальню, смешиваясь с тяжёлым, древесным ароматом альфы. — Твой запах, — прошептал Чонгук, уткнувшись носом в изгиб его шеи. — Я чувствую, как он меняется. Он был холодным. Сейчас он теплеет. — Это ты его греешь. — Я хочу греть его всю жизнь. Чимин потянул его вверх, за плечи, заставляя подняться, и сам сел на постели. Их лица снова оказались на одном уровне. — Ты слишком много говоришь, — сказал он, и в его голосе прорезалась та самая судейская сталь, которую Чонгук так любил. — И слишком много одежды на тебе. — Прикажешь снять, ваша честь? — Приказываю. Чонгук усмехнулся и стянул футболку через голову. Она полетела куда-то в угол — он даже не посмотрел куда. Чимин наконец увидел его полностью, а не кусочками — не во время случайных выходов из душа. Широкие плечи, сильные руки, рельефный торс — альфа был в отличной форме, и Чимин на секунду забыл, как дышать. Он протянул руку и коснулся его груди — там, где сердце. Оно колотилось так же сильно, как его собственное. — Ты тоже дрожишь, — заметил Чимин. — Я говорил тебе. Я не спал три недели. Я думал о тебе каждую ночь. Я представлял этот момент. Но реальность, — он провёл костяшками пальцев по щеке Чимина, — реальность гораздо лучше. Чимин подался вперёд и поцеловал его сам. На этот раз он был ведущим — он положил руки на плечи Чонгука и толкнул его назад, заставляя лечь на спину. Оказался сверху — тонкий, светлый, с растрёпанными волосами и горящими глазами, похожий на морского духа, вышедшего из волн. — Теперь я веду, — сказал он. — Ты сказал, что контроль у меня. — Контроль у тебя, — подтвердил Чонгук, и его голос прозвучал хрипло. Чимин наклонился и поцеловал его — медленно, глубоко, с тем же тщанием, с каким изучал судебные дела. Его губы исследовали рот Чонгука, его язык, его дыхание. Потом спустились ниже — к подбородку, к шее, к тому месту, где бился пульс. Чимин коснулся его губами и почувствовал, как альфа вздрогнул под ним. — Тебе нравится? — Да, — выдохнул Чонгук. — Продолжай. Пожалуйста. И Чимин продолжил. Он исследовал его тело губами и пальцами — плечи, грудь, живот, линию брючного пресса, которая уходила под пояс домашних штанов. Он расстёгивал его брюки так же медленно, как Чонгук расстёгивал его рубашку, — смакуя каждую секунду, наслаждаясь тем, как напрягаются мышцы альфы под его ладонями. Оставшуюся одежду они снимали вместе — помогали друг другу, путаясь в рукавах и штанинах, сталкиваясь лбами и тихо смеясь. Когда последняя ткань упала на пол, они замерли — два обнажённых тела в лунном свете. Чимин сидел на бёдрах Чонгука, глядя на него сверху вниз, и думал, что этот момент — самый прекрасный и самый страшный в его жизни. Прекрасный, потому что он наконец позволил себе быть уязвимым. Страшный, потому что уязвимость — это то, от чего он бежал пять лет. — Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Я ещё не говорил этого? Я люблю тебя, Чон Чонгук. — Я люблю тебя больше, — ответил тот. — Это не соревнование. — Нет, соревнование. И я выигрываю. Чимин расхохотался и наклонился, чтобы поцеловать его, но Чонгук перехватил инициативу — перевернул их одним плавным движением, оказавшись сверху. Теперь он нависал над Чимином, упираясь локтями по обе стороны от его головы, и в его глазах горело то самое пламя, которое он так долго сдерживал. — Я ждал этого, — прошептал он. — Не только секса. Этого. Тебя. Твоего запаха. Твоего голоса. Твоего смеха. Я ждал тебя. — Ты дождался, — ответил Чимин и притянул его к себе. Дальше всё происходило медленно и неотвратимо — как прилив, накрывающий берег. Чонгук целовал каждый дюйм его тела, двигаясь от губ к шее, от шеи к груди, от груди к животу и ниже. Он был терпелив и внимателен — он сдерживал свой альфий голод, свою природную страсть, потому что знал: Чимину нужно время. Чимин не привык. Чимин боялся. Но страх уходил. С каждым поцелуем. С каждым прикосновением. С каждым шёпотом: «Ты в порядке? Не больно? Продолжать?» — Да, — отвечал Чимин снова и снова. — Да, продолжай. Да, я в порядке. Да. Он не был в порядке — он был на грани. На грани слёз, на грани смеха, на грани чего-то огромного, что накатывало волнами и грозило захлестнуть с головой. Его запах — море перед штормом — заполнил спальню, смешался с запахом грозы, и эти два аромата сплелись в нечто такое мощное, что, казалось, сам воздух звенел. Когда Чонгук наконец вошёл в него — медленно, осторожно, давая привыкнуть, — Чимин замер, широко раскрыв глаза. Это было... по-другому. Не так, как он помнил. Не так, как было пять лет назад, до блокаторов, до карьеры, до всего. Это было — правильно. Как будто две детали пазла, которые долго лежали порознь, наконец соединились. — Ты в порядке? — повторил Чонгук, застывая. — Лучше, чем в порядке, — выдохнул Чимин. — Двигайся. Пожалуйста. И он двинулся. Ритм был медленным, глубоким, обволакивающим. Чонгук входил в него снова и снова, и с каждым движением Чимин чувствовал, как тают последние стены, которые он выстроил вокруг себя. Он вцепился пальцами в плечи альфы, притянул его ближе, хотел быть ещё ближе — кожа к коже, дыхание к дыханию, сердце к сердцу. Запах моря и грозы смешивались, сплетались, создавая нечто новое — их общий запах, их общий ритм, их общее «мы». — Я чувствую твой пульс, — прошептал Чонгук ему на ухо, и его голос дрожал. — Каждый удар. Ты живой. Ты такой живой. — Благодаря тебе, — ответил Чимин. — Ты разбудил меня. Я спал пять лет, а ты разбудил. — Не засыпай больше. — Не буду. Обещаю. Финал наступил неожиданно — как волна, которую ждёшь и боишься одновременно. Чимин вскрикнул, выгибаясь в руках Чонгука, и мир на секунду исчез — остались только запах, тепло, ритм, биение двух сердец и бесконечное, безбрежное ощущение счастья, от которого хотелось плакать и смеяться одновременно. Чонгук рухнул рядом, тяжело дыша, и притянул его к себе, обхватывая обеими руками так, словно боялся, что тот исчезнет. — Живой, — прошептал он, уткнувшись носом в его волосы. — Ты живой. Ты мой. — Твой, — подтвердил Чимин. — А ты — мой. Это работает в обе стороны. — По рукам. — По рукам. Они долго лежали молча, приходя в себя. Запах в спальне стоял густой, пряный, невероятный — море и гроза, соль и сосна, холодное и горячее. Чимин чувствовал, как размеренно бьётся сердце Чонгука под его щекой, и думал, что это — самый прекрасный звук в мире. — Я хочу, чтобы ты знал, — прошептал он. — То, что я чувствую к тебе... это не инстинкт. Не омежья потребность в альфе. Это — выбор. Я выбираю тебя. Каждую секунду. Каждый день. Не потому что ты альфа. Не потому что у тебя акции. А потому что ты — это ты. — Я знаю, — ответил Чонгук, поглаживая его по спине. — Ты доказываешь это с первой нашей встречи. Когда ты сказал, что в моём контракте дыра. Когда ты спорил со мной за ужином. Когда ты отказался сдаваться даже под стимулятором. Ты — самый сильный человек из всех, кого я знаю. — Я не сильный. Я просто упрямый. — Это одно и то же. Чимин фыркнул и пихнул его локтём в бок. — Ты невозможен. — Я знаю. Именно поэтому ты меня любишь. — Именно поэтому я тебя люблю. --- Они провалились в сон только под утро — когда за окнами начал сереть рассвет. Уснули, переплетясь ногами, укрывшись одним одеялом, и их запахи — море и гроза — наконец-то смешались окончательно, создав нечто новое, неразделимое. То, что никто и никогда не сможет разорвать. --- Утро началось поздно. Солнце, редкий гость в ноябрьском Сеуле, заливало спальню золотистым светом. Лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, рисовали полосы на смятых простынях, играли в волосах Чимина — тот лежал на боку, поджав ноги, и смотрел на спящего Чонгука. Во сне альфа выглядел моложе. Морщинка между бровей — та самая, что появлялась, когда он спорил или думал, — разгладилась. Тёмные волосы растрепались по подушке. Губы приоткрыты. Дышал он ровно, глубоко, и от него пахло уже не грозой — чем-то более мягким. Утренний лес после дождя. Прогретая солнцем хвоя. И море. Их запахи смешались за ночь, пропитали простыни, подушки, кожу — и теперь разделить их было невозможно. Чимин лежал и думал о том, что блокаторы остались на тумбочке. Он не выпил их ни вчера, ни сегодня утром. Впервые за пять лет он чувствовал себя полностью, пугающе открытым — и при этом совершенно свободным. Он протянул руку и осторожно коснулся лица Чонгука. Провёл пальцем по линии скулы, по подбородку, по нижней губе — едва касаясь, словно рисовал невидимый портрет. Чонгук пошевелился, приоткрыл глаза. — М-м-м? — пробормотал он сонно. — Ничего. Спи. — Нет. — Чонгук поймал его руку и прижал к своей груди, прямо над сердцем. — Ты что-то хотел сказать. Я чувствую. Чимин помолчал, собираясь с мыслями. Слова, которые он хотел произнести, казались слишком большими, слишком важными, чтобы произносить их просто так, в утренней тишине. — Я хотел сказать, что... — он запнулся. — Что я тоже тебя люблю. Наверное. Я не уверен, что это правильное слово. Я не уверен, что вообще существует правильное слово для того, что я чувствую. Но то, что я чувствую, — оно огромное. Оно больше, чем всё, что я ожидал. Оно больше, чем моя карьера, моя репутация, мои страхи. Оно больше, чем я сам. И это пугает меня до чёртиков. Но я готов. Я готов рискнуть. Чонгук слушал, не перебивая. Его глаза — тёмные, глубокие — смотрели на Чимина с такой нежностью, какой тот никогда раньше в них не видел. — Иди сюда, — сказал он и притянул Чимина к себе. Тот уткнулся лицом в изгиб его шеи, вдохнул знакомый запах — сосна, мох, озон — и прикрыл глаза. — Я понимаю, что это страшно, — продолжил Чонгук, поглаживая его по спине. — Мне тоже страшно. Я не умею этого. Я умею выигрывать дела и наживать врагов. Но я хочу научиться. С тобой. — У нас получится? — У нас уже получается. Они лежали молча, обнявшись, и солнце поднималось всё выше, заливая спальню светом. Сеул за окном просыпался — шумели машины, гудели клаксоны, где-то далеко звенел колокол буддийского храма. А в пентхаусе на последнем этаже было тихо. Только два сердца бились в унисон. — У меня есть встречное предложение, — сказал вдруг Чонгук. — Какое? — Давай заключим новый контракт. Не фиктивный. Настоящий. Без пунктов о расторжении. Без штрафных санкций. Без оговорок о форс-мажоре. Просто ты и я. Чимин приподнялся на локте и посмотрел на него с прищуром. — Ты предлагаешь мне брачный договор? Вот так, в постели, без нотариуса, без свидетелей? — Я предлагаю тебе не бумагу, — Чонгук взял его руку и прижал к своей груди, туда, где билось сердце. — Я предлагаю тебе себя. Без масок. Без денег. Без акций. Признаю себя виновным в глупости по уши. Прошу приговорить меня к пожизненному единению без права на апелляцию. Чимин улыбнулся — той самой улыбкой, которую Чонгук так любил: одними уголками губ, тёплой, чуть ироничной. — Это мы уже проходили. В дедовой библиотеке. Пиджак помнишь? — Помню. Ты был в моём пиджаке. Пах морем. Я тогда чуть не сошёл с ума. — А сейчас? — Сейчас, — Чонгук притянул его ближе и поцеловал в лоб, — я счастлив. Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит. — Жестокий судья, — прошептал Чимин. — Справедливый, — поправил он сам себя. — Это разные вещи. --- День прошёл как в тумане. Чимин позвонил в суд и впервые за пять лет взял отгул по личным обстоятельствам. Хосок, услышав это, замолчал на добрых десять секунд — Чимин даже подумал, что связь прервалась. — Господин Пак, — произнёс наконец секретарь. — Вы хорошо себя чувствуете? — Более чем, Хосок. Более чем. — Это связано с... — Да. — Чимин не дал ему договорить. — Это связано с господином Чоном. И это не обсуждается. В трубке послышался вздох — не осуждающий, скорее облегчённый. — Я рад, господин Пак. Вы заслуживаете счастья. — Спасибо, Хосок. Завтра буду в обычное время. Они валялись в постели до полудня. Чонгук приготовил завтрак — яичницу с беконом и тосты с авокадо, — и они ели прямо на кухне, сидя на барных стульях и болтая о всякой ерунде. О погоде. О фильмах, которые оба не смотрели. О том, что Чимин ни разу не был на Чеджу-до, а Чонгук ни разу не читал стихов. — Я прочитаю тебе, — пообещал Чимин. — У меня есть томик Ким Соволя. Я вожу его с собой повсюду с первого курса университета. Но никогда никому не читал. — Почему? — Потому что стихи — это личное. А я не привык пускать кого-то в личное. — А сейчас? Чимин взял его за руку, переплёл их пальцы, посмотрел на то, как они смотрятся вместе — широкая смуглая ладонь и тонкая бледная. — А сейчас я готов попробовать. --- Вечером они сидели на диване в гостиной. Чимин читал вслух — негромко, напевно, как читают старые корейские стихи, растягивая гласные и делая паузы в нужных местах: «Когда ты уйдёшь, когда ты меня покинешь, Я провожу тебя до перекрёстка трёх дорог, Сорву ветку цветущей азалии И постелю под твои шаги...» Он не дочитал до конца, потому что Чонгук, сидевший рядом, наклонился и поцеловал его в висок. Потом в щёку. Потом в уголок губ. — Не мешай, — пробормотал Чимин, но книгу отложил. — Твоё чтение слишком отвлекает, ваша честь. Очень... проникновенно. — Это классическая поэзия, Чонгук! — Именно. Классическая поэзия в твоём исполнении — это эротично. — Ты невыносим. — Я знаю. — Чонгук усмехнулся и снова потянулся, чтобы поцеловать его, но вдруг замер. — Подожди. Я подумал: мы так и не закончили с делом Юнги. Чимин вздохнул и откинулся на спинку дивана. — Я знаю. Улики косвенные. Камеры в особняке не зафиксировали момент проникновения к вентиляции — он наверняка нанял кого-то. Свидетелей нет. Прямых доказательств, что стимулятор распылил именно он, — ноль. Если подам иск сейчас, проиграю. А я не могу позволить себе проиграть первое же дело против него. Это создаст прецедент. — Значит, будем ждать. — Будем ждать, — согласился Чимин. — Юнги умён, но самоуверен. Он привык, что ему всё сходит с рук. Рано или поздно он допустит ошибку. И когда это случится — я буду готов. — Я знаю, — Чонгук обнял его за плечи и притянул к себе. — Ты всегда готов. Это одна из тех вещей, за которые я тебя люблю. Чимин уткнулся носом ему в плечо и вдохнул — запах грозы и сосны обволакивал, успокаивал, заземлял. Он больше не пил блокаторы, и собственный запах — солёный ветер, морская волна, свобода — свободно смешивался с запахом альфы, создавая нечто новое. Их общий аромат. — Завтра на работу, — сказал он тихо. — Слушание в десять. Дело Ли. — У меня тоже. Встречный иск по наследству. — Выиграешь? — Конечно. Я никогда не проигрываю. Чимин фыркнул. — Кроме тех случаев, когда проигрываешь. — Это каких? — Например, когда пытаешься переспорить меня за ужином. Или когда споришь о температуре кондиционера. Чонгук расхохотался — низко, раскатисто, запрокинув голову. Чимин смотрел на него и думал, что этот смех — лучшее, что он слышал в жизни. — Ты невозможен. — Я знаю. Именно поэтому ты меня любишь. — Именно поэтому я тебя люблю. --- Ночью, когда Чимин уже засыпал, свернувшись калачиком под боком у Чонгука, альфа прошептал ему в волосы: — Ты не пожалеешь об этом? — О чём? — сонно отозвался Чимин. — О нас. Обо мне. Ты столько лет боролся за независимость, а теперь связался с циничным адвокатом, которого пол-Сеула называет Гончей. Ты уверен? Чимин приоткрыл глаза. В темноте спальни лицо Чонгука было едва различимо — только силуэт и два тёмных глаза, блестящих, как угли. — Знаешь, что я понял за эти месяцы? — прошептал он в ответ. — Что? — Независимость — это не отсутствие привязанностей. Независимость — это возможность выбирать, к кому привязываться. Я выбираю тебя. Не потому что ты альфа. Не потому что у тебя акции и деньги. Не потому что так вышло. А потому что ты — это ты. Ты зажал мне нос пиджаком, когда мог взять всё. Ты переписал акции, когда мог оставить их себе. Ты сидел со мной на полу тёмной библиотеки и говорил о море. Ты выбирал меня каждый день — не на словах, а действиями. Теперь моя очередь выбирать тебя. Чонгук долго молчал. Потом притянул его к себе и поцеловал в макушку. — Спи, судья. Завтра тебе выносить приговоры. — Уже вынес, — пробормотал Чимин, закрывая глаза. — Самый важный. Остальное — формальности.