Обжалованию не подлежит

Существует старая легенда Чеджу-до о восемнадцати богах, которые спустились на остров с небес и основали первые деревни. Они вышли из трёх пещер — Самсонхёль, — и от них пошёл весь народ острова. Говорят, что если встать у входа в эти пещеры на рассвете и загадать желание, боги услышат. Говорят, что желание должно быть настоящим — не о деньгах, не о власти, а о чём-то, что идёт из самого сердца. Чимин не верил в легенды. Он был судьёй — человеком фактов, улик и процессуальных сроков. Но что-то в этом острове — в его вулканической земле, в его солёном ветре, в его мандариновых рощах — заставляло даже самых закоренелых скептиков задуматься: а вдруг? И Чимин, сам того не замечая, загадал желание. Не вслух. Не сознательно. Просто где-то глубоко внутри, когда смотрел на спящего рядом альфу. Он загадал, чтобы это никогда не кончалось. --- Утро началось с запаха кофе и чего-то сладкого. Чимин проснулся, потянулся, обнаружил, что вторая половина кровати пуста, но ещё хранит тепло — Чонгук встал недавно. С кухни доносился шум: ложка звенела о чашку, что-то шипело на сковороде, играло радио — старая корейская баллада, которую Чимин смутно помнил из детства. Он накинул халат и вышел на маленькую кухню, совмещённую с гостиной. Чонгук стоял у плиты в одних домашних штанах, босиком, с влажными после душа волосами, и переворачивал блинчики на сковороде. Солнце заливало кухню золотым светом, и в этом свете он выглядел как ожившая иллюстрация из книги рецептов: высокий, красивый, умиротворённый. Чимин замер на пороге, боясь спугнуть этот момент. — Доброе утро, — сказал он наконец. Чонгук обернулся, улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Чимина до сих пор подкашивались колени, — и кивнул на стол. — Садись, завтрак почти готов. Это хотток — местные блинчики с корицей и орехами. Хозяйка отеля дала мне рецепт вчера вечером, пока ты спал. — Ты умеешь готовить хотток? — Чимин сел за стол, поджав ноги, и смотрел, как Чонгук ловко переворачивает блинчик на сковороде. — Не умел до сегодняшнего утра. Но ты спишь так крепко, что у меня было время попрактиковаться. Первый блин вышел комом. — Да ладно? — Серьёзно. Он похож на уголь. Я выбросил его в окно, чтобы ты не увидел. — Чонгук кивнул в сторону приоткрытого окна, выходящего в сад. — Где-то там сейчас очень счастливая чайка. Чимин фыркнул, представив чайку с горелым блинчиком в клюве, и вдруг почувствовал, как что-то внутри разрастается — тёплое, светлое, щемящее. Счастье? Нет, не совсем. Скорее — ощущение правильности. Того, что всё на своих местах. Что этот человек, который стоит у плиты, готовит корейские блинчики и шутит про уголь, — именно тот, кого он ждал всю жизнь, сам того не зная. — О чём задумался? — спросил Чонгук, выкладывая блинчики на тарелку. — О том, что у нас в Сеуле никогда не было такого утра. — В Сеуле у нас вообще было мало нормальных утр. То суды, то Юнги, то твои блокаторы. — А теперь? — А теперь, — Чонгук поставил тарелку перед ним, — у нас есть хотток. Ешь. Чимин отломил кусочек, отправил в рот и застонал — у него вырвался совершенно неприличный звук удовольствия, который заставил Чонгука удивлённо поднять бровь. — О боже, — выдохнул Чимин, прожёвывая. — Это... это волшебно. Сладко, корица, орехи хрустят, тесто тает. Где ты научился? — Я же говорил, хозяйка дала рецепт. Но на самом деле, — Чонгук наклонился и шёпотом добавил, — я позвонил маме. Она объяснила по видеосвязи. Полчаса держала меня у плиты. Стыдно признаваться, но без неё я бы сжёг всю кухню. Чимин посмотрел на него — на этого большого, сильного альфу, который не побоялся позвонить маме в семь утра, чтобы приготовить ему завтрак, — и почувствовал, как глаза защипало от подступающих слёз. — Ты позвонил маме, — повторил он. — Да. А что такого? — Ничего. Просто... это очень мило. — Я не милый, — возразил Чонгук, садясь напротив. — Я грозный адвокат. — Грозный адвокат, который звонит маме за рецептом блинчиков. Я запишу это в дело. — Только попробуй, — усмехнулся Чонгук, — и я потребую встречный иск за клевету. — У тебя нет шансов. Я судья. Я сам рассматриваю дела о клевете. — Конфликт интересов, ваша честь. Вы пристрастны. — К кому? — Ко мне. — Чонгук потянулся через стол и взял его за руку. — И я надеюсь, что это не лечится. Чимин переплёл их пальцы и улыбнулся. — Не лечится. Пожизненно. --- После завтрака они собрались на Халласан. Чимин надел лёгкую ветровку, кроссовки и взял маленький рюкзак с водой, бутербродами и аптечкой — на всякий случай. Чонгук критически осмотрел его, заставил надеть шапку («На высоте ветер, замёрзнешь, и я буду нести тебя вниз на руках») и добавил в рюкзак термос с чаем. — Ты как моя бабушка, — заметил Чимин. — Твоя бабушка была бы мной довольна. Я ответственный. — Ты тревожный. — Я предусмотрительный. Это разные вещи, ваша честь. Вы сами меня этому учили. Машину они арендовали накануне — маленький белый внедорожник, который должен был довезти их до входа в национальный парк. Дорога петляла между мандариновыми рощами, поднимаясь всё выше. Деревья за окном менялись: сначала цитрусовые с тяжёлыми оранжевыми плодами, потом камелии с тёмно-зелёными глянцевыми листьями и алыми цветами, распускающимися даже в декабре, потом сосны — высокие, прямые, с корявыми, скрученными ветрами стволами. Чимин смотрел в окно, прижавшись виском к стеклу, и молчал. Чонгук вёл машину, периодически бросая на него короткие взгляды. — О чём думаешь? — спросил он наконец. — О деде. Он много рассказывал про Халласан. Сам ни разу не поднимался — сердце было слабое, врач запрещал, — но очень хотел. У него в кабинете висела картина: акварель, гора в тумане, на склоне — олень. Он говорил, что когда-нибудь обязательно поедет. Не поехал. — Ты скучаешь по нему? — Иногда. — Чимин помолчал. — Он был сложным человеком. Жёстким, властным, консервативным. Он не принимал меня как омегу, хотел защитить от мира и в итоге только всё усложнил своим завещанием. Но при этом он был единственным, кто верил, что я могу стать кем-то. Не просто омегой при альфе. А кем-то. — Ты стал кем-то, — тихо сказал Чонгук. — Я знаю. Думаю, он бы мной гордился. Несмотря ни на что. — Он бы гордился. — Чонгук свернул на парковку у входа в парк. — А ещё он был бы в ярости, что ты выбрал в пару адвоката-циника. — Это точно, — Чимин усмехнулся. — Он бы сказал: «Чимин-а, ты же судья, ты мог выбрать кого угодно, почему этот?» А я бы ответил: «Потому что он готовит мне блинчики». — И он бы понял? — Нет. Дед не умел готовить. Он считал, что еда — это для прислуги. — Тогда он много потерял, — серьёзно сказал Чонгук. — Готовить для того, кого любишь, — это особое удовольствие. Чимин посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и вдруг наклонился и поцеловал — быстро, в щёку, почти невесомо. — Что это было? — спросил Чонгук. — Апелляция. Я пересматриваю свой ранний вердикт о том, что ты циничный адвокат. Ты реабилитирован. — Полностью? — Полностью и безоговорочно. Идём, гора ждёт. --- Тропа называлась Йонсиль — одна из самых живописных на Халласане, петляющая через лес у подножия вулкана. Подъём был пологим, не требующим специальной подготовки: деревянные настилы, каменные ступени, поросшие мхом, мостики через горные ручьи. Воздух здесь был другим — не таким, как на побережье. Холоднее, прозрачнее, с примесью хвои и прелых листьев. Чимин шёл первым, задавая темп. Чонгук следовал за ним с рюкзаком, повешенным на одно плечо, и время от времени напоминал: «Пей воду», «Не спеши, высота всё-таки», «Смотри под ноги, корни». — Ты опять тревожишься, — бросил Чимин через плечо. — Я не тревожусь. Я контролирую ситуацию. — Контролируешь ситуацию, в которой взрослый мужчина идёт по деревянной тропе? — Контролирую ситуацию, в которой мой любимый судья, склонный к трудоголизму и забыванию обеда, поднимается на высоту тысяча двести метров. Да, контролирую. Чимин закатил глаза, но внутри у него потеплело. «Мой любимый судья». Эти слова всё ещё звучали в его голове как музыка — непривычная, но прекрасная. Лес вокруг менялся с каждым десятком метров подъёма. Сначала это были камелии и рододендроны — те самые, о которых Чимин читал в путеводителе. Они действительно цвели, даже в декабре, — розовые, пурпурные, белые, усыпавшие склон яркими пятнами, как будто кто-то рассыпал конфетти по зелёному ковру. Потом пошли дубы и грабы, голые, с корявыми ветвями, покрытые лишайником. Потом — сосны, высокие, прямые, с тёмной хвоей, которая шумела на ветру густым, низким шумом. Потом деревья кончились. Тропа вывела их на открытое плато — широкую травянистую равнину, раскинувшуюся на склоне горы. Впереди, в паре километров, виднелась вершина Халласана — серая, каменистая, укрытая облаками. Но не вершина привлекла внимание Чимина. Он замер, глядя вперёд, и его губы приоткрылись сами собой. Олени. Целое стадо — голов пятнадцать, не меньше — паслось на плато метрах в трёхстах от тропы. Небольшие, бурые, с изящными рогами и тёмными влажными глазами. Они не боялись людей — просто стояли, щипали траву и поглядывали на пришельцев с вежливым любопытством. — Чонгук, — прошептал Чимин, хватая его за рукав. — Смотри. Олени. Как на картине деда. — Вижу, — ответил тот, останавливаясь рядом. — Хочешь подойти ближе? — Нельзя. Это заповедник, их нельзя беспокоить. — Тогда просто смотри. Они стояли и смотрели. Ветер трепал волосы Чимина, забирался под ветровку, холодил щёки. Один из оленей — крупный самец с ветвистыми рогами — поднял голову и посмотрел прямо на них. Долго, несколько секунд. Потом отвернулся и вернулся к траве. — Знаешь, что говорят про оленей на Халласане? — спросил Чимин. — Что? — Что это духи предков. Если встретишь оленя — значит, кто-то из ушедших смотрит на тебя и одобряет твой путь. Чонгук помолчал, глядя на оленя. — Твой дед? — спросил он наконец. — Может быть. — Чимин чуть улыбнулся. — Может быть, он хотел увидеть Халласан и наконец-то увидел. Через меня. — Тогда он видит, что ты счастлив. — Я счастлив, — тихо подтвердил Чимин. — Очень. Они простояли так несколько минут — молча, держась за руки, глядя на оленей, на гору, на облака, плывущие над вершиной. Ветер доносил запах травы и снега — где-то высоко, на вершине, уже лежал первый зимний снег. Чимин думал о том, что это, наверное, самый прекрасный момент в его жизни. Не тот, когда он получил судейскую мантию. Не тот, когда выиграл дело против Юнги. А вот этот — простой, тихий, с оленями и ветром. — Я хочу кое-что сказать, — произнёс он наконец. — Говори. — Когда мы вернёмся в Сеул... я хочу продолжить работать в суде. Но по-другому. Не так, как раньше. Без блокаторов. Без брони. Я хочу быть судьёй, который не скрывает, что он омега. Который пахнет. Который не боится, что его осудят за это. — Это смелое решение, — сказал Чонгук. — Ты уверен? — Да. Я пять лет прятался. Я думал, что если скрыть свой запах, скрыть свою сущность, то меня будут уважать. Но уважают не за отсутствие запаха. Уважают за то, что ты делаешь. За твои решения. За твою справедливость. Я хочу, чтобы омеги, которые приходят в суд, видели: можно быть собой и при этом быть законом. Можно пахнуть морем и выносить приговор. Чонгук поднял его руку к губам и поцеловал пальцы. — Ты будешь первым, — сказал он. — Как всегда. А я буду рядом. — Я знаю. — Чимин повернулся к нему и заглянул в глаза. — И ещё кое-что. — Что? — Я хочу, чтобы мы жили вместе. Не фиктивно. Не по контракту. По-настоящему. Я хочу просыпаться с тобой каждый день. Не только на Чеджу-до. В Сеуле. В твоём пентхаусе. В нашем доме. Чонгук посмотрел на него — долго, молча, с каким-то странным выражением: смесь недоверия и безмерного счастья. — Ты предлагаешь мне совместное проживание? — спросил он с лёгкой дрожью в голосе. — Я предлагаю тебе жизнь. Со мной. Чонгук притянул его к себе — резко, порывисто, — и поцеловал. Ветер выл над плато, олени щипали траву, облака ползли над вершиной Халласана, а два человека стояли у края тропы и целовались, как будто никто в мире не мог их увидеть. — Да, — сказал Чонгук, отрываясь от его губ. — Да. Конечно, да. Как ты вообще можешь спрашивать? — Я судья. Я обязан задавать вопросы. — Тогда я адвокат. И я отвечаю: да. Да, я хочу жить с тобой. Просыпаться с тобой. Готовить тебе блинчики. Спорить с тобой за ужином. Всё. Я хочу всё. Чимин улыбнулся, и его улыбка была ярче зимнего солнца, которое пробилось сквозь облака. — Тогда решено. — Он взял Чонгука за руку и потянул дальше по тропе. — Идём. Мы ещё не дошли до водопада. --- Водопад оказался небольшим, но живописным — белая пена, падающая с десятиметровой высоты в каменную чашу, окружённую мхом и папоротниками. У подножия водопада рос куст рододендрона — весь в розовых цветах, хотя в Сеуле давно лежал бы снег. Вода искрилась на солнце, разбиваясь на тысячи брызг, и в воздухе стояла тонкая радуга. Чимин сел на камень у воды, снял кроссовки и опустил ноги в ледяную чашу. — Холодно, — сообщил он. — Зато полезно для кровообращения, — отозвался Чонгук, садясь рядом. — Ты как моя бабушка. Я уже говорил. — Ты говорил. Я принял это как комплимент. Они замолчали, слушая шум воды. Водопад пел свою бесконечную песню — низкую, ритмичную, умиротворяющую. Ветер шелестел папоротниками, где-то в лесу пересвистывались птицы. — Знаешь, — сказал вдруг Чонгук, — когда мы только встретились, я думал, что ты — ледышка. — Что? — Серьёзно. Ты сидел в своём судейском кресле, белая мантия, ни одной эмоции на лице, голос — как лёд. Я подумал: «Вот человек, который никогда не плачет, никогда не смеётся, никогда не теряет контроль». Я думал, что ты — механизм. — Я и был механизмом, — признался Чимин. — Пять лет. Блокаторы, работа, одиночество. Я забыл, как плакать. — А теперь? — А теперь я плачу над корейскими балладами, когда думаю, что ты не слышишь. Чонгук расхохотался — громко, раскатисто, запрокинув голову, и эхо его смеха отразилось от скал и унеслось вверх, к вершине. — Я слышал, — сказал он, отсмеявшись. — Однажды, под «Письмо от солдата». Ты сидел в гостиной, думал, что я в душе, а я вышел за полотенцем и замер в коридоре. Ты сидел с мокрыми глазами и делал вид, что просто в глаз что-то попало. — Это был кондиционер! — запротестовал Чимин, краснея. — У тебя слишком сильный кондиционер. — Конечно, кондиционер. В ноябре. В дождь. — Ты невыносим. — Я знаю. — Чонгук обнял его за плечи, притянул к себе. — Именно поэтому ты меня любишь. — Именно поэтому я тебя люблю, — эхом отозвался Чимин и положил голову ему на плечо. Они сидели у водопада, пока солнце не начало клониться к закату. Потом медленно, не спеша, спустились обратно к машине. Олени уже ушли — только примятая трава осталась на плато. Чимин оглянулся через плечо, бросил последний взгляд на гору, на облака, на вершину, которую они не покорили сегодня. И мысленно пообещал себе: они вернутся. Однажды. Может быть, летом, когда сойдёт снег и тропа откроется до самого верха. Поднимутся вместе. Он и Чонгук. Два человека, которые когда-то были врагами, а теперь стали друг для друга всем. --- Вечером они вернулись в отель, уставшие и счастливые. Чимин сразу пошёл в душ, долго стоял под горячей водой, смывая с себя пыль тропы и холод горного ветра. Когда он вышел в номере, закутанный в пушистый белый халат, Чонгук уже ждал его в постели с двумя чашками чая и раскрытым ноутбуком. — Что ты делаешь? — спросил Чимин. — Читаю почту. Намджун прислал обновление по делу Юнги. — И что там? — Он подал апелляцию. — Чонгук пробежал глазами по строчкам. — Пытается оспорить решение судьи Кана. Говорит, что косвенных улик недостаточно. — Это ожидаемо, — сказал Чимин, забираясь под одеяло. — Апелляция была его единственным шансом. — Ты не волнуешься? Чимин взял чашку с чаем, сделал глоток и покачал головой. — Нет. Дело развалится в апелляционном суде. Косвенных улик достаточно, чтобы оставить приговор в силе. Я знаю судью, который будет рассматривать апелляцию — это Ли Минхо, мы вместе стажировались. Он честный, дотошный, не поддаётся на давление. Юнги проиграет. — Ты так уверен? — Я судья. Я знаю эту систему изнутри. — Чимин поставил чашку и повернулся к нему. — Кроме того, у него больше нет ресурсов. После приговора его фирма потеряла двух крупнейших клиентов. Партнёры голосуют за его исключение. Он разорён, зол и одинок. Такие люди подают апелляции не ради победы, а ради того, чтобы потянуть время. Это агония. — Звучит жестоко, — заметил Чонгук. — Закон не всегда добр. Но он всегда справедлив. — Чимин помолчал. — Как ты? Ты работал с ним когда-то. Тебе не жаль его? Чонгук отставил ноутбук и долго смотрел на тёмное окно, за которым шумело море. — Нет, — сказал он наконец. — Не жаль. Он пытался навредить тебе. Он распылил стимулятор в комнате, полной людей, не заботясь о том, кто ещё может пострадать — омеги-супруги, персонал, кто угодно. Он перешёл черту. Такие люди должны отвечать за свои поступки. — Тогда почему ты спрашиваешь? — Потому что когда-то он был моим другом. — Чонгук потёр переносицу. — Мы вместе учились, вместе начинали. Он был талантливым. Очень талантливым. Но он пошёл по кривой дорожке — сначала мелкие махинации, потом крупные, потом откровенный криминал. Я пытался его остановить. Он не послушал. Мы расстались врагами. И вот теперь... Он замолчал. — Теперь ты чувствуешь вину? — спросил Чимин. — Нет. Скорее сожаление. О том, каким он мог бы стать, если бы выбрал другой путь. Чимин взял его за руку под одеялом, переплёл их пальцы. — Ты не можешь спасти всех, — сказал он тихо. — Даже лучший адвокат не может спасти человека от него самого. Ты сделал свой выбор — выбрал правду, закон, защиту омег. Он сделал свой. Это его ответственность, не твоя. — Я знаю. — Чонгук поднёс его руку к губам и поцеловал. — Просто иногда полезно напоминать себе, что всё могло быть иначе. Что я мог бы пойти по тому же пути, если бы не встретил тебя. — Я тоже мог бы остаться механизмом навсегда, если бы не встретил тебя, — ответил Чимин. — Мы спасли друг друга. Это не сентиментальность. Это факт. — Факт, — согласился Чонгук. — Занесём в протокол. — Уже занесён. — Чимин закрыл глаза и прижался к нему. — А теперь давай спать. Завтра наш последний день на острове. Я хочу провести его на пляже. — Последний день? — Чонгук улыбнулся в темноте. — Мы же договаривались на неделю. — Неделя заканчивается послезавтра. Утром у нас самолёт. — Значит, послезавтра мы вернёмся в Сеул? — Да. Но, — Чимин приподнялся на локте и посмотрел на него, — это не конец. Это только начало. Начало нашей жизни. Настоящей. Без контрактов, без блокаторов, без Юнги. Просто ты и я. — Ты и я, — повторил Чонгук. — Звучит как название для книги. — Напиши, — сказал Чимин, снова укладываясь ему под бок. — Ты же адвокат, у тебя хорошо с текстами. — Я лучше приготовлю тебе ужин. С текстами у тебя лучше. — Договорились. Они уснули под шум волн — как и вчера, и позавчера, и все дни, что они провели на этом острове. Но сегодня в этом шуме появилось что-то новое. Не просто покой. Не просто счастье. Уверенность. Уверенность в том, что завтра будет. Что послезавтра будет. Что все дни, которые ждут их впереди, будут наполнены тем же теплом, тем же светом, той же любовью. Приговор окончательный. Обжалованию не подлежит.