Обжалованию не подлежит

Существует старая корейская пословица: «Даже самая длинная дорога начинается с первого шага». Чимин слышал её от деда много раз — обычно когда старый патриарх учил его терпению, усидчивости, умению ждать. Но дед никогда не говорил ему, что самая трудная дорога — не та, что длинна, а та, что ведёт к себе самому. К тому человеку, которым ты становишься, когда снимаешь броню. К тому, кем ты был до блокаторов, до карьеры, до страха. Чимин шёл к себе пять лет. И только теперь, когда самолёт оторвался от земли и Сеул остался внизу, уменьшаясь до размеров игрушечного города, он почувствовал, что наконец-то делает этот первый шаг. И он был не один. --- Самолёт вылетел из Кимпхо ранним утром. Чимин сидел у иллюминатора, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как земля уходит вниз. Сеул, ещё не fully проснувшийся, лежал под крылом серой паутиной улиц и небоскрёбов. Ханган блестел на солнце, как ртутная нить. Где-то там, в этом лабиринте, остались суды, офисы, юридические фирмы, Совет директоров «Park Holdings», Мин Юнги с его апелляцией и всё то, что составляло его жизнь последние пять лет. — О чём думаешь? — спросил Чонгук, сидевший рядом с чашкой кофе в руке. Он выглядел непривычно расслабленным в простом сером свитере и джинсах — не адвокат, а просто человек, собравшийся в отпуск. — О том, что я никогда не летал на Чеджу-до, — ответил Чимин. — Вообще никогда? — Вообще. Я же говорил. Я пять лет либо учился, либо работал. Сначала университет, потом стажировка, потом суд. Все отпуска я проводил дома с книгами. Мне казалось, что отдых — это потеря времени. — А сейчас? Чимин повернул голову и посмотрел на него. — А сейчас я думаю, что пять лет был идиотом. Чонгук усмехнулся, но ничего не сказал. Вместо этого он протянул руку и накрыл ладонь Чимина своей. Тёплая, сухая, надёжная. Та самая рука, которая когда-то прижимала пиджак к его лицу в тёмной библиотеке. Теперь она просто лежала поверх его пальцев — без требований, без условий, без контрактов. Просто потому что так было правильно. Чимин перевернул ладонь и переплёл их пальцы. — Знаешь, — сказал он, глядя на пушистые облака за иллюминатором, — я впервые в жизни не думаю о работе. Вообще. Ни о делах, ни о сроках, ни об апелляциях. У меня в голове пусто. И это... странно. — Это называется «отдых». Привыкай. — А ты часто отдыхаешь? — Редко, — признался Чонгук. — Последний раз я брал отпуск три года назад и через два дня вернулся в офис — понадобилось срочно готовить дело. Так что мы оба в этом плохи. — Значит, будем учиться вместе. — Как всегда. Самолёт тряхнуло в облаках, и Чимин инстинктивно сжал пальцы Чонгука. Тот чуть заметно улыбнулся и сжал в ответ. Не насмешливо. Ободряюще. Через час под крылом показалась синева — сначала тёмная, почти чернильная, потом светлеющая, переходящая в бирюзу у берегов. Чеджу-до выплыл из океана, как зелёная черепаха, покрытая пятнами вулканического камня и цитрусовых рощ. Вулкан Халласан возвышался в центре острова, укрытый шапкой облаков. Море вокруг переливалось оттенками, которые Чимин видел только на картинах, — сапфировый, изумрудный, лазурный, а у самого берега — прозрачный, как стекло. — Красиво, — прошептал он. — А ты боялся, что не понравится, — заметил Чонгук. — Я не боялся. Я просто не знал, чего ожидать. — И как? Чимин оторвался от иллюминатора и посмотрел на него — на своего альфу, который сидел рядом, пил кофе, держал его за руку и смотрел на него с такой нежностью, что у Чимина перехватывало дыхание. — Лучше, чем я ожидал, — сказал он. — Гораздо лучше. --- Отель они выбрали на южном побережье, подальше от туристических толп — небольшой, всего десять номеров, в традиционном корейском стиле, с черепичной крышей и садом камней. Номер выходил окнами прямо на море, и первое, что сделал Чимин, войдя внутрь, — распахнул балконную дверь и вдохнул полной грудью. Солёный ветер. Настоящий, не тот, что звучал в его собственном запахе. Тёплый, влажный декабрьский ветер, пахнущий водорослями, йодом и чем-то сладким — может быть, мандаринами, которые росли по всему острову. Волны лениво накатывали на чёрный вулканический песок пляжа, который начинался прямо за садом отеля. — Нравится? — спросил Чонгук, внося чемоданы. Чимин обернулся. Его глаза блестели — не от слёз, а от какого-то детского, почти забытого восторга. — Здесь пахнет, — сказал он. — Чем? — Морем. Настоящим морем. Не моим запахом. А вот этим. — Он махнул рукой в сторону окна. — Я пять лет глушил себя блокаторами, чтобы никто не учуял мой запах, и пять лет не чувствовал ничего сам. Вообще ничего. Еда была пресной. Цвета — блёклыми. Запахи — приглушёнными. Я забыл, как пахнет море, Чонгук. Я родился в Пусане, я вырос у моря, и я забыл его запах. Чонгук отставил чемоданы, подошёл к нему и встал за спиной, обхватывая обеими руками. Чимин прижался спиной к его груди, чувствуя тепло, защищённость, покой. — Теперь ты запомнишь снова, — прошептал Чонгук ему в макушку. — Мы будем ходить на пляж каждый день. Ты будешь вдыхать море, пока не насытишься. А когда вернёмся в Сеул — оно останется с тобой. В памяти. В запахе. Во всём. — Ты говоришь как поэт, — заметил Чимин. — Я начитался твоего Ким Соволя. Ты заразителен. — Тогда читай дальше. Он написал ещё много. — Договорились. Они постояли так, глядя на волны, а потом Чонгук разжал объятия и легонько подтолкнул Чимина в спину. — Иди, купаться. — Сейчас? Вода холодная. — Декабрь на Чеджу-до — это как октябрь в Сеуле. Вода градусов восемнадцать. Жить можно. — А если я не умею плавать? Чонгук замер. — Ты же говорил, что умеешь. — Я говорил «умею, просто не проверял». Это была шутка. — Чимин виновато улыбнулся. — На самом деле я не умею. В Пусане меня учил отец, но он погиб, когда мне было семь. А потом дед сказал, что море — для альф, а омеге нужна осторожность. И я больше не пробовал. Чонгук долго смотрел на него. Потом решительно стянул свитер через голову. — Тогда учимся. Прямо сейчас. — Что?! Нет, подожди, я не... — Пак Чимин, — Чонгук взял его за плечи, — первый омега-судья Кореи, человек, который в одиночку победил Мин Юнги и заставил плакать адвокатов на перекрёстных допросах, боится зайти в воду по колено? — Я не боюсь. Я просто предпочитаю сушу. — Это не ответ. Чимин вздохнул, бросил последний тоскливый взгляд на уютный номер и начал расстёгивать рубашку. — Если я утону, — мрачно сказал он, — предсмертная записка будет адресована тебе. И в ней будет сказано: «Я же говорил». — Принимается. Но ты не утонешь. Я рядом. --- Пляж был пустым — туристический сезон давно закончился, и только далеко слева какой-то старик выгуливал собаку у кромки воды. Чёрный вулканический песок скрипел под ногами, нагретый скупым декабрьским солнцем. Волны накатывали мягко, лениво — не то что суровые волны северного побережья. Чимин стоял по щиколотку в воде, скрестив руки на груди, и смотрел на горизонт. — Она холодная, — сообщил он. — Ты в неё ещё не зашёл. — Я в ней стою. Этого достаточно для первого урока. Чонгук, уже успевший нырнуть и проплыть метров десять, вернулся к берегу и встал рядом. Вода стекала с его волос, капли блестели на плечах и груди. Он улыбался — той самой улыбкой, которую Чимин видел редко, но которая делала его моложе на десять лет. — Трус, — сказал он ласково. — Справедливый судья, — поправил Чимин. — Это разные вещи. — Справедливый судья, который боится воды. — Не боюсь. Проявляю разумную осторожность. Это профессиональное качество. Чонгук расхохотался, схватил его за руку и потянул в воду. Чимин взвизгнул, попытался упираться, но поскользнулся на мокром песке и упал вперёд, прямо в объятия Чонгука. Вода накрыла его с головой — холодная, солёная, обжигающая. На секунду он запаниковал, забил руками, но Чонгук уже держал его за талию, удерживая на поверхности. — Дыши, — сказал он спокойно. — Я держу. Ты не утонешь. Чимин отплевался, протёр глаза и обнаружил, что стоит по грудь в воде, а ноги — о боже — не достают до дна. Он вцепился в плечи Чонгука с такой силой, что на коже остались белые следы от пальцев. — Ты... ты... — он задохнулся от возмущения. — Я тебя держу, — напомнил Чонгук. — Посмотри вокруг. Чимин посмотрел. Море было повсюду — бескрайнее, сияющее, живое. Волны мягко покачивали их, поднимая и опуская, как в колыбели. Солнце играло на воде золотыми бликами. Где-то далеко кричали чайки. И запах — тот самый запах, ради которого они сюда приехали, — обволакивал, проникал в каждую клетку тела. Море. Настоящее море. — Красиво, — прошептал Чимин. — Вот видишь. Ты не утонул. — Ты держишь меня. — И буду держать. Всегда. А теперь — попробуй лечь на спину. Я поддержу. Чимин недоверчиво посмотрел на него, потом вздохнул и откинулся назад, позволяя воде принять его. Чонгук подхватил его под спину — одна рука под лопатками, вторая под поясницей, — и Чимин оказался на поверхности. Вода держала его, качала, баюкала. Небо над ним было голубым, бесконечным, с редкими белыми перьями облаков. — Я лежу на воде, — сказал он с удивлением. — Ты лежишь на воде, — подтвердил Чонгук. — Я, Пак Чимин, судья, омега, человек, который пять лет не вылезал из кабинета, лежу на воде в море, учусь плавать и не тону. — И как ощущения? Чимин закрыл глаза, чувствуя, как солнце греет лицо, как вода омывает тело, как рука Чонгука надёжно поддерживает его. — Свобода, — сказал он. — Я чувствую свободу. --- Они провели на пляже три часа. Чимин научился держаться на воде, потом — грести руками, потом — неуклюже, по-собачьи — проплыл свои первые десять метров. Чонгук плыл рядом, подстраховывал, подбадривал. Когда Чимин, уставший и счастливый, выбрался на берег и рухнул на песок, Чонгук лёг рядом — мокрый, солёный, такой же счастливый. — Ты молодец, — сказал он. — Я ужасен. Плаваю как кирпич. — Но ты попробовал. Это главное. — Я много чего пробовал за последние месяцы, — задумчиво произнёс Чимин, глядя в небо. — Жить с альфой. Спорить с ним за ужином. Вести дело против Юнги. Перестать пить блокаторы. Влюбиться. Теперь ещё плавать. Я становлюсь каким-то авантюристом. — Тебе идёт. — Думаешь? Чонгук приподнялся на локте и посмотрел на него — на мокрые волосы, прилипшие ко лбу, на солёные капли на ресницах, на улыбку, которую Чимин даже не пытался прятать. — Знаешь, что я увидел, когда ты лежал на воде? — спросил он. — Что? — Ты был расслаблен. По-настоящему расслаблен. Я впервые видел тебя таким. Без напряжения в плечах, без складки между бровей, без судейской маски. Просто ты. Просто Чимин. — И как тебе этот Чимин? — Он мне нравится, — ответил Чонгук. — Даже больше, чем судья Чимин. Хотя судья Чимин тоже ничего. — Судья Чимин польщён. — А простой Чимин? — Простой Чимин голоден и хочет есть. Тут рядом есть ресторан с морепродуктами, я читал в путеводителе, который ты не открывал. Чонгук рассмеялся и встал, подавая ему руку. — Тогда идём кормить обоих Чиминов. Простого и судью. Заслужили. --- Ресторан оказался маленьким семейным заведением на краю пляжа — деревянные столы, бумажные фонарики, никакого меню, только свежий улов. Хозяйка, пожилая омега с обветренным лицом и добрыми глазами, вынесла им поднос с морепродуктами: креветки на гриле, осьминог в остром соусе, сырая рыба, нарезанная тонкими ломтиками, мидии в чесночном масле, рис и какие-то местные водоросли, названия которых Чимин не знал. Они сидели за столом у окна, смотрели на море и ели — медленно, смакуя каждый кусок. Чимин, который последние пять лет поглощал еду механически, не чувствуя вкуса, теперь наслаждался каждым оттенком: остротой соуса, сладостью креветок, солёностью водорослей. — Это лучшая еда в моей жизни, — сказал он с искренним изумлением. — Потому что ты наконец-то чувствуешь вкус, — заметил Чонгук. — Блокаторы глушили не только запах. Они глушили всё. — Я понимаю это только сейчас. — Чимин отложил палочки. — Когда я начал их пить, мне казалось, что это единственный способ выжить. Что если я буду пахнуть, меня не будут воспринимать всерьёз. Что омега-судья, который пахнет, — это смешно. Слабо. Непрофессионально. И я глушил себя год за годом. Пока не забыл, какой я на самом деле. — И какой же ты на самом деле? — Я пока не знаю. — Он взял креветку, окунул в соус, откусил. — Но мне интересно узнавать. Вечер опускался на остров медленно, как тёплое одеяло. Солнце, огромное и оранжевое, висело низко над горизонтом, крася море в розовый и золотой. Чайки кричали, ссорясь из-за рыбьих голов, которые выбрасывали рыбаки на соседнем причале. Ветер стал прохладнее, принёс запах дыма — где-то жгли осенние листья или, может быть, готовили барбекю. Чимин сидел за столом, подперев щёку рукой, и смотрел на Чонгука. На то, как он ест — аккуратно, но с аппетитом. Как щурится на закатное солнце. Как вытирает пальцы салфеткой. Как двигаются его челюсти, когда он жуёт. Как он поднимает глаза и ловит его взгляд — и улыбается, словно его застукали за чем-то запретным. — Что? — спросил Чонгук. — Ничего. Просто смотрю. — Давно? — Минут десять. — Десять минут ты смотришь, как я ем креветки? Это какое-то извращение, ваша честь. — Возможно. Я ещё не разобрался. — Чимин улыбнулся. — Просто... я думаю о том, как странно всё сложилось. Четыре месяца назад я ненавидел тебя. Я хотел найти дыру в твоём контракте и разорвать его, уничтожить тебя в суде, стереть в порошок. А теперь... — А теперь? — А теперь я смотрю, как ты ешь креветки, и думаю, что это самое прекрасное зрелище в моей жизни. Чонгук перестал жевать. Положил палочки на стол. Посмотрел на Чимина долгим, изучающим взглядом. — Ты знаешь, что ты только что сказал? — Что ты прекрасен, когда ешь креветки? — Что ты думал о том, чтобы уничтожить меня в суде. — Чонгук откинулся на стуле. — Я никогда не спрашивал... ты действительно мог найти ту дыру? В контракте? — Мог, — просто ответил Чимин. — Я нашёл её на следующий день после того, как переехал к тебе. Процессуальная ошибка в пункте семь-два. Я мог подать иск и аннулировать контракт в течение недели. — Но не подал. — Но не подал. Сначала хотел. Уже начал писать заявление. А потом ты принёс то дело про медиахолдинг и сказал: «Если у тебя будет настроение — взгляни». И у меня было настроение. Я взглянул. Мы проспорили до двух ночи, и я забыл про заявление. — Так я спас себя от судебного поражения с помощью папки с делом? — Ты спас себя с помощью своего ума, Чонгук. — Чимин наклонился вперёд, облокачиваясь на стол. — Я остался не потому что не мог уйти. Я остался потому что ты оказался интересным. Единственным альфой в моей жизни, с которым мне было интересно спорить. Единственным, кто не пытался меня сломать или подчинить. Ты пытался меня победить — и это другое. Это вызывало уважение. Чонгук долго молчал, глядя на закат. Солнце уже наполовину ушло в море, и вода горела оранжевым огнём. — Я думал, что ты остался из-за контракта, — сказал он наконец. — Первые два месяца я был уверен, что ты считаешь минуты до конца срока. Что ты ненавидишь меня и ждёшь возможности сбежать. Я каждый вечер ждал, что ты войдёшь в гостиную и скажешь: «Я нашёл дыру, контракт расторгнут, прощай». А ты входил и говорил: «Что у нас сегодня на ужин?» — Я люблю поесть, — заметил Чимин. — Я заметил. — Чонгук улыбнулся. — Именно тогда я начал готовить. Думал, что путь к твоему сердцу лежит через желудок. — Ты был прав. — Я всегда прав. Я адвокат. — Ты невыносим, — сказал Чимин, но без злости. С нежностью. С такой нежностью, которую он никогда раньше не позволял себе выражать словами. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и море стало цвета чернил. На небе зажглись первые звёзды — по-декабрьски яркие, колючие. В ресторане зажгли бумажные фонарики, и их тёплый свет залил столик мягким оранжевым сиянием. Хозяйка принесла чай — какой-то местный, из мандариновых корок, — и чашки дымились в прохладном вечернем воздухе. — Знаешь, что я хочу сделать завтра? — спросил Чимин, обхватывая чашку ладонями. — Что? — Подняться на Халласан. Не на вершину — это слишком долго для неподготовленного судьи. Но есть тропа у подножия, она идёт через лес, мимо водопада. Я читал про неё. Там растут рододендроны, которые цветут даже зимой. — Ты читал путеводитель, — заметил Чонгук. — Я впечатлён. — Я готовился. Я же юрист. — Тогда веди, ваша честь. Завтра идём на Халласан. --- Ночь накрыла остров, тёплая и тихая. В номере было темно — только лунный свет падал на кровать, серебря простыни. Чимин лежал, уткнувшись носом в изгиб шеи Чонгука, и слушал шум волн за окном. Этот звук убаюкивал — ритмичный, вечный, успокаивающий. — Ты не спишь, — прошептал Чонгук. — Не сплю. Слушаю. — Море? — Море. Оно шумит иначе, чем в Сеуле. Там был дождь, трасса, машины. Здесь — только волны. И ты. — Я тоже шумлю? — Ты дышишь. — Чимин коснулся губами его ключицы. — Мне нравится, как ты дышишь. Чонгук притянул его ближе, зарылся лицом в его волосы, вдохнул. От Чимина пахло морем — не тем запахом, который был его собственным, а настоящим, солёным, с нотками водорослей и ветра. Два моря смешались: его внутреннее и внешнее. И пахли они одинаково. — Я люблю тебя, — сказал Чонгук. — Я знаю. Ты говорил. — Я буду говорить это каждый день, пока ты не привыкнешь. — Я никогда не привыкну, — прошептал Чимин. — Каждый раз это как в первый раз. Как тогда, в библиотеке. Когда ты сказал про море. — Я угадал. — Ты угадал. — Я знал с первого дня. С того момента, как ты вошла в зал суда и посмотрела на меня так, будто я — грязь на твоих ботинках. Я подумал: «Вот человек, который не боится меня. Вот человек, который будет стоять до конца». Я ещё не знал, что влюблюсь. Но уже знал, что ты — особенный. Чимин поднял голову и заглянул ему в глаза. В лунном свете они казались почти чёрными — глубокими, бесконечными, полными той самой нежности, которую Чонгук так долго прятал за маской циника. — Ты тоже особенный, — сказал Чимин. — Ты изменился. За четыре месяца ты изменился больше, чем некоторые люди за всю жизнь. Знаешь, что сказал бы судья о твоём деле? — Что? — Реабилитация удалась. Подсудимый исправился. Приговор смягчён до пожизненного счастья. — Это звучит как непрофессиональная формулировка, ваша честь. — Я в отпуске. Я имею право на непрофессиональные формулировки. Чонгук рассмеялся и поцеловал его — медленно, глубоко, так, что у Чимина перехватило дыхание. Потом отстранился и прошептал в его губы: — Спи. Завтра Халласан. — Завтра Халласан, — эхом отозвался Чимин. — И ещё много-много завтра. С тобой. — Со мной. Они уснули под шум волн — два запаха, море и гроза, сплелись в один, неразделимый. А за окном сияли звёзды, и Чеджу-до спал, укрытый тишиной, и где-то далеко, на севере, остался Сеул со своими судами, контрактами и старыми врагами. Всё это подождёт. Отпуск только начался.