Обжалованию не подлежит

Существует старая корейская традиция: встречать Новый год с теми, кого любишь. Считается, что как встретишь первый день нового года — так проведёшь и все остальные. Если рядом будут родные, то и весь год будет тёплым. Если будешь смеяться — год будет радостным. Если будешь держать кого-то за руку в полночь — не расстанешься с ним никогда. Чимин не верил в приметы. Он был судьёй — человеком рациональным, прагматичным, опирающимся на факты. Но когда тридцать первого декабря он проснулся в одной постели с Чонгуком и увидел, как солнечный свет играет в его волосах, он вдруг подумал: «А почему бы и нет? Почему бы не поверить хотя бы раз?» И он загадал желание. Не вслух. Про себя. Так, чтобы никто не услышал, даже боги. «Пусть этот год будет таким же, как это утро. Пусть он будет тёплым. Пусть он будет нашим». --- Утро тридцать первого декабря выдалось солнечным и морозным. За панорамными окнами пентхауса Сеул сверкал, как огромный новогодний шар: снег, выпавший за ночь, лежал на крышах небоскрёбов белыми шапками, деревья в парке внизу стояли в инее, и даже серый обычно Ханган сегодня отливал серебром. Чимин стоял у окна с чашкой горячего чая и смотрел на город. Чонгук ещё спал — вчера они допоздна засиделись над его новым делом, которое он теперь называл «делом чести»: омега-учительница подала на школу за дискриминацию, и Чонгук взялся представлять её интересы. Они проработали до двух ночи, спорили о стратегии, пили чай, снова спорили, а потом уснули прямо на диване в гостиной, накрывшись одним пледом. Чимин проснулся в четыре утра от холода, растолкал Чонгука и перетащил его в спальню. Тот даже не проснулся — просто пробормотал что-то неразборчивое и сгрёб его в охапку, как плюшевого медведя. Теперь, в девять утра, Чонгук всё ещё спал, раскинувшись на кровати звездой, а Чимин стоял у окна и думал о том, как странно всё сложилось. — Ты рано встал, — раздался хриплый голос за спиной. Чимин обернулся. Чонгук сидел на кровати, протирая глаза, с одеялом, сползшим на пояс. Волосы торчали во все стороны, на щеке отпечатался след подушки, и выглядел он так далеко от образа грозного адвоката, что Чимин невольно улыбнулся. — Уже девять. Я выспался. — Ты вообще спишь? Ты лёг в четыре, а в девять уже на ногах. Это ненормально. — Я судья. У меня режим. — У тебя отпуск. — Чонгук потянулся, хрустнув позвонками. — Возвращайся в кровать. — Не могу. Я уже выпил чай. — Выпей ещё чай. В кровати. Чимин вздохнул, поставил чашку на подоконник и, не удержавшись, вернулся к постели, сел на край, скрестив ноги. Чонгук тут же обхватил его руками и уткнулся носом в его бедро. — Ты тёплый, — пробормотал он. — И пахнешь морем. — Я всегда пахну морем. — Знаю. Но сегодня особенно. Как будто ты принёс с собой кусочек Чеджу-до. — Может быть, это снег так пахнет. — Снег пахнет холодом. А ты пахнешь свободой. Чимин погладил его по волосам, перебирая спутанные пряди. Чонгук зажмурился, как большой кот, и замурлыкал — буквально замурлыкал, низким, вибрирующим звуком. — Ты мурлычешь, — заметил Чимин. — Я альфа. Я не мурлычу. Это... вибрация от холода. — Конечно. Вибрация от холода в тёплой постели. Очень логично. — Я адвокат. Я умею объяснять необъяснимое. — Ты — большой кот, — сказал Чимин ласково. — Признай это. Чонгук поднял голову и посмотрел на него — сонными, но уже искрящимися смехом глазами. — Только если ты никому не скажешь. У меня репутация. — Грозный адвокат Чон Чонгук мурлычет по утрам. Я запишу это в дело. — Только попробуй, и я подам встречный иск. — За клевету? — За раскрытие личной информации. Чимин расхохотался, запрокинув голову, и этот смех был лучшим звуком, который Чонгук слышал за всё утро. Он притянул Чимина к себе, уложил рядом и накрыл одеялом. — Давай просто полежим, — прошептал он. — Сегодня тридцать первое декабря. Последний день года. Давай никуда не спешить. — У нас нет планов? — Планы есть. Но они все на вечер. А утро — наше. — Договорились, — Чимин прижался к нему, положив голову на плечо. — Расскажи мне о деле учительницы. — Сейчас? Ты серьёзно? — Я судья. Я всегда серьёзен. — Ладно, — Чонгук усмехнулся. — Её зовут Ким Ынджи. Двадцать восемь лет. Омега. Преподаёт литературу в старшей школе. Пять лет назад она отказалась носить блокаторы на работе. Сказала, что это её право — пахнуть так, как она пахнет. Администрация сначала терпела, потом начала давить. Урезали часы, перевели на самую низкую ставку, а в этом году вообще уволили. — По какой статье? — «Несоответствие профессиональной этике». Якобы её запах отвлекает учеников. При этом никто из учеников не жаловался. Есть записи камер, есть показания коллег, есть заключение независимого эксперта о том, что её запах слабый и не влияет на учебный процесс. Но директор — альфа, старая школа, — считает, что омега без блокаторов — это неприлично. Чимин помолчал, обдумывая услышанное. — Прямая дискриминация, — сказал он наконец. — Статья двенадцать-три Акта о равных возможностях. Плюс нарушение трудового кодекса. Ты можешь выиграть это дело. — Я знаю. — Чонгук вздохнул. — Но дело не только в выигрыше. Она боится. Ей страшно идти в суд против школы, где она проработала десять лет. Она думает, что даже если выиграет, её никуда не возьмут — репутация скандалистки. Я пытаюсь её убедить, что это не скандал, а защита прав. Но она колеблется. — Дай мне её телефон, — сказал Чимин. — Что? — Дай мне её телефон. Я позвоню ей и расскажу свою историю. Историю о том, как я пять лет сидел на блокаторах и боялся, что меня не будут уважать. О том, как я перестал их пить и не потерял ни капли уважения. О том, что судья-омега имеет право пахнуть. И учитель-омега — тоже. Чонгук приподнялся на локте и посмотрел на него. — Ты сделаешь это? — Конечно. Я же судья. Я обязан защищать справедливость. — Ты не обязан. Ты хочешь. — И хочу тоже, — согласился Чимин. — Так что дай мне её телефон. И давай уже вставать. У нас куча дел перед Новым годом. — Каких дел? — Ну, — Чимин начал загибать пальцы, — первое: купить продукты для новогоднего ужина. Второе: приготовить новогодний ужин. Третье: выбрать, что надеть. Четвёртое: дожить до полуночи и не уснуть, как в прошлый раз. — В прошлый раз мы не «уснули». Мы просто задремали после ужина. — Мы проспали полночь и проснулись в два часа ночи с застывшим пулькоги на тарелках. Я считаю это провалом. — В этом году не уснём, — пообещал Чонгук. — Я прослежу. — Не уверен, что «прослежу» — это правильное слово. Звучит как угроза. — Может, и угроза. — Чонгук наклонился и поцеловал его в плечо. — Я адвокат. Я умею угрожать. — Ты невыносим. — Я знаю. Вставай, судья. У нас куча дел. --- День пролетел быстро. Они съездили в супермаркет, где Чонгук устроил настоящую охоту за правильными ингредиентами: ему нужны были именно такие креветки — крупные, королевские, а не обычные; именно такое мясо — мраморная говядина, а не просто вырезка; именно такие мандарины — с Чеджу-до, а не тепличные. Чимин шёл за ним с тележкой, наблюдал, смеялся и чувствовал себя туристом в собственной жизни — всё было новым, ярким, интересным. — Ты что, ресторан открываешь? — спросил он, когда Чонгук полчаса выбирал между двумя видами рисового вина. — Я открываю новогодний ужиннее ре для своего любимого судьи. Это важсторана. — Ты уверен, что нам нужно столько еды? Нас двое. — Во-первых, остатки можно доесть завтра. Во-вторых, — Чонгук положил бутылку в тележку, — у нас могут быть гости. — Какие гости? — Хосок. Твой секретарь. Я пригласил его на ужин. — Ты пригласил Хосока? — Да. Он одинокий бета, который три года терпел твой характер. Он заслужил. Чимин замер посреди супермаркета. Хосок. Конечно. Как он сам не догадался? Хосок, который всё это время был рядом — молча, преданно, без лишних вопросов. Который приносил ему обед, напоминал о выходных, беспокоился, когда он худел. Который в день суда над Юнги сидел в зале и сжимал кулаки от волнения. — Ты прав, — сказал он тихо. — Он заслужил. И... спасибо, что подумал об этом. — Я адвокат. Я думаю обо всём. — Чонгук подмигнул ему. — Поехали домой. Нам ещё готовить. Остаток дня прошёл на кухне. Чимин, который последние пять лет питался в основном доставкой и судейской столовой, оказался неожиданно полезным: он чистил креветки с ловкостью, которая удивила их обоих. — Откуда ты умеешь? — спросил Чонгук. — В детстве. Отец учил меня чистить рыбу. Говорил, что настоящий пусанский парень должен уметь готовить морепродукты. — Чимин ловко вырезал тёмную жилку из спинки креветки и бросил её в миску. — Я не вспоминал об этом сто лет. Блокаторы... они не только запах глушили. Они стирали воспоминания. Хорошие воспоминания. — Но теперь они возвращаются? — Возвращаются. — Чимин поднял глаза и улыбнулся. — Медленно, но возвращаются. Чонгук наклонился и поцеловал его в висок — осторожно, чтобы не помешать работе. — Я рад, — сказал он. — Ты заслуживаешь хороших воспоминаний. — Ты тоже. Вечером, когда блюда были готовы, Чимин накрыл на стол. Белая скатерть, свечи, тарелки, бокалы для рисового вина. Чонгук вытащил из шкафа старый виниловый проигрыватель, который купил на блошином рынке год назад, и поставил пластинку — джаз тридцатых годов, хриплые саксофоны, потрескивание, тёплый, живой звук. — Ты всё продумал, — сказал Чимин, оглядывая комнату. — Свечи, музыка, ужин. — Я адвокат. Я всегда готовлюсь к процессу. — Это не процесс. Это ужин. — Это процесс под названием «встреча Нового года с любимым человеком». — Чонгук подошёл, обнял его со спины, положил подбородок на плечо. — Я хочу, чтобы всё было идеально. Ты заслуживаешь идеальный Новый год. — Ты тоже, — ответил Чимин и накрыл его руки своими. Ровно в девять вечера раздался звонок в дверь. Хосок явился с букетом белых лилий и бутылкой французского шампанского — явно дорогого, явно купленного специально по случаю. Он был в новом костюме, при галстуке, с аккуратно уложенными волосами. Чимин, открыв дверь, на секунду замер. — Хосок, — сказал он. — Вы... вы выглядите потрясающе. — Спасибо, господин Пак. — Хосок чуть поклонился. — Я хотел соответствовать. — Соответствовать чему? — Важному моменту. — Хосок прошёл в гостиную, оглядел стол, свечи, проигрыватель. — Это прекрасно, — выдохнул он. — У вас очень красивый дом. Чимин посмотрел на него — на этого скромного бету, который три года подавал ему кофе, сортировал документы и никогда, ни разу не пожаловался на ледяной характер своего начальника. И внезапно почувствовал, как глаза защипало. — Хосок, — сказал он. — Идите сюда. Хосок удивлённо подошёл. Чимин взял у него букет, передал Чонгуку, потом обнял секретаря — коротко, но крепко, почти по-дружески. — Спасибо, — сказал он. — За всё. За эти три года. За то, что терпели меня. — Господин Пак... — Хосок явно растерялся. — Я просто делал свою работу. — Вы делали больше. Вы были рядом, когда я сам этого не замечал. Я ценил это тогда и ценю сейчас. Хосок часто заморгал — кажется, он тоже боролся с подступающими слезами. — Вы изменились, — сказал он тихо. — Вы стали... мягче. Теплее. Это всё господин Чон, да? — Отчасти, — ответил Чимин, отпуская его. — Но главное — я сам. Просто потребовалось время, чтобы понять, что быть живым — это не слабость. — Это сила, — подхватил Чонгук, появляясь из кухни с подносом закусок. — Садитесь, Хосок. Сегодня вы не секретарь. Сегодня вы гость. — Я... спасибо. — Хосок сел за стол, всё ещё немного ошеломлённый. — Я никогда не был на новогоднем ужине у начальства. — Это не ужин у начальства, — поправил Чимин. — Это ужин у друзей. Хосок промолчал, но его уши покраснели — и Чимин понял, что это, кажется, первый раз за три года, когда он назвал Хосока другом. Ужин удался. Они ели креветки в чесночном масле, мраморную говядину на гриле, кимчи-ччиге, которое Чонгук варил по бабушкиному рецепту, пили шампанское и рисовое вино, смеялись и разговаривали. Хосок, поначалу скованный, постепенно расслабился и рассказал историю о том, как однажды случайно перепутал папки и подал Чимину на подпись документ с нарисованным на полях котёнком — его племянница разукрасила черновик, а он не заметил. — Я помню этот документ! — воскликнул Чимин. — Там был котёнок с бантиком. Я подумал, что это вы так творчески решили меня поддержать. — Я чуть не умер от ужаса, когда вы открыли папку, — признался Хосок. — Но вы просто посмотрели на котёнка, подписали документ и вернули мне. Ни слова не сказали. — Потому что котёнок был милый. Я не мог на него сердиться. Чонгук расхохотался и чуть не подавился вином. — Ты, — сказал он, указывая на Чимина, — судья, которого боится весь Сеул, не мог сердиться на нарисованного котёнка? Это нужно внести в протокол. — Я внесу это в твой личный файл, — парировал Чимин. — Под грифом «секретно». — У тебя есть на меня личный файл?! — Конечно. Я судья. Я собираю информацию на всех подозрительных адвокатов. — Я подозрительный?! — Очень. Ты готовишь мне завтраки, читаешь стихи и мурлычешь по утрам. Подозрительнее некуда. Хосок тихо смеялся, глядя на них, и в его глазах было что-то очень тёплое, почти умиротворённое. Он никогда не видел своего начальника таким — смеющимся, шутящим, живым. И он был счастлив оттого, что это наконец случилось. --- Ближе к полуночи они выключили свет и зажгли свечи. Пластинка закончилась, и теперь тишину нарушало только тихое шипение фитилей и далёкие хлопки петард — город начал праздновать заранее. Снег за окном усилился, крупные хлопья кружились в свете уличных фонарей, укрывая Сеул белым одеялом. Хосок, деликатно сославшись на усталость, ушёл около половины двенадцатого — попрощался, ещё раз поблагодарил за ужин, забрал с собой контейнер с остатками кимчи-ччиге, который Чонгук заботливо упаковал. Чимин и Чонгук остались вдвоём. — Есть традиция, — сказал Чонгук, беря два бокала и недопитую бутылку шампанского. — Встречать полночь на крыше. — У нас есть выход на крышу? — Конечно. Я же говорил, это пентхаус. Там терраса. И вид на Сеул. — Я живу здесь полгода и никогда не был на террасе? — Ты был занят. Дела, блокаторы, Юнги. Но теперь ты свободен. Пойдём. Он взял Чимина за руку и повёл к винтовой лестнице в углу гостиной, которую Чимин всегда считал кладовкой. Лестница вела наверх, к маленькой двери, а за дверью открывалась терраса — просторная, с деревянным настилом, уличными обогревателями, мягкими креслами и видом, от которого перехватывало дыхание. Сеул лежал внизу, как россыпь драгоценных камней на чёрном бархате. Огни небоскрёбов, огни мостов через Ханган, огни далёких районов, убегающих к горизонту. Снег кружился в воздухе, не долетая до земли, — ветер подхватывал его и уносил вверх, создавая иллюзию, что они стоят внутри снежного шара. — Боже мой, — выдохнул Чимин. — Почему ты не показал мне это раньше? — Берёг на особый случай. — Чонгук накинул ему на плечи плед, который предусмотрительно захватил с собой. — Ты замёрзнешь. — Я не замёрзну. Я из Пусана. Я привык к холоду. — Пусан — тёплый город. — Там ветер с моря. Он ледяной. Чонгук обнял его сзади, укутывая пледом и собой одновременно. Они стояли на краю террасы, глядя на город, и молчали. Где-то внизу, на площади перед мэрией, собиралась толпа — крошечные фигурки, разноцветные огни, музыка, приглушённая расстоянием. Часы на башне мэрии показывали без пяти двенадцать. — Знаешь, — прошептал Чимин, — я никогда не отмечал Новый год. По-настоящему. В детстве дед устраивал формальные приёмы, на которые я не хотел ходить. В университете я сидел над учебниками. В суде — работал допоздна. Это мой первый Новый год. — И как тебе? — спросил Чонгук. Чимин повернулся к нему, оказавшись лицом к лицу, и в свете уличных фонарей его глаза блестели — не от слёз, а от счастья. — Это лучший Новый год в моей жизни, — сказал он. Часы на башне начали бить. Удары разносились над городом — низкие, густые, тяжёлые, как сердцебиение. Один, два, три... — Есть ещё одна традиция, — сказал Чонгук, беря его за руки. — Загадывать желание на двенадцатом ударе. — Я не верю в желания. — А ты попробуй. Вдруг сработает. ...семь, восемь, девять... — Ладно. — Чимин закрыл глаза. — Я загадал. — Что? — Нельзя говорить. Иначе не сбудется. — Ты же не веришь. — Теперь верю. ...десять, одиннадцать, двенадцать. Последний удар колокола разнёсся над городом и затих. И в наступившей тишине Чонгук наклонился и поцеловал его — долго, нежно, с той особенной бережностью, с которой целуют только самых дорогих людей. Снег кружился вокруг них, и город внизу взорвался фейерверками — красными, зелёными, золотыми. Но они ничего не видели. Они видели только друг друга. — С Новым годом, — прошептал Чимин, отрываясь от его губ. — С Новым годом, мой судья. — Этот год будет нашим, — сказал Чимин. — Он уже наш, — ответил Чонгук. И он был прав.