Обжалованию не подлежит

Существует старая примета: если первый день весны встретить с открытыми окнами, весь год будет лёгким. Если первый дождь весны застанет тебя на улице — смоет все тревоги. Если первый цветок, распустившийся в твоём саду, подарить любимому — любовь не увянет. Чимин не верил в приметы. Но этой весной — первой весне за пять лет, которую он встречал без блокаторов, — всё казалось ему наполненным смыслом. Каждая капля дождя. Каждый порыв ветра. Каждый цветок. Особенно первый. --- Март пришёл в Сеул робко, неуверенно, словно сам не до конца верил, что зима закончилась. Снег, лежавший на крышах с декабря, истаял, обнажив серую черепицу. Деревья вдоль Хангана стояли ещё голые, но на кончиках ветвей уже набухли почки — тугие, блестящие, готовые вот-вот лопнуть зеленью. Воздух пах мокрой землёй, талым снегом и чем-то неуловимым — обещанием тепла. Чимин стоял у открытого окна в их спальне и смотрел, как солнце поднимается над городом. Чонгук ещё спал — в последнее время он работал допоздна, готовя дело Ким Ынджи к слушанию, и Чимин запретил будить его раньше девяти. Судейским тоном. С формулировкой «в интересах сохранения здоровья подсудимого». Подсудимый не возражал. В доме было тихо. Только ветер шевелил занавески, да где-то далеко, внизу, шумели первые машины. Чимин вдохнул полной грудью — без блокаторов, без страха, без брони — и почувствовал, как внутри разливается спокойствие. Не счастье. Не эйфория. Именно спокойствие — глубокое, уверенное, правильное. Так, как должно быть. Он больше не прятался. Он больше не боялся. И сегодня он собирался сделать кое-что важное. Он закрыл окно, прошёл на кухню и начал готовить завтрак. Не просто чай с тостами, как обычно. Омлет с овощами, рис, суп из водорослей, нарезанные фрукты. Целая церемония. Он двигался тихо, стараясь не звонеть посудой, но когда начал взбивать яйца, из спальни послышался шорох, а затем — знакомый хриплый голос: — Кто-то умер? Чимин обернулся. Чонгук стоял в дверях кухни — взлохмаченный, в мятых домашних штанах и футболке, которая была ему мала в плечах. Он щурился на свет и выглядел так, словно его только что выдернули из самой глубокой фазы сна. — С чего ты взял? — спросил Чимин, возвращаясь к омлету. — Ты готовишь завтрак. В будний день. В шесть утра. Либо кто-то умер, либо ты собираешься сообщить мне что-то ужасное. — Никто не умер. И я не собираюсь сообщать тебе ничего ужасного. — Чимин перевернул омлет на сковороде. — Просто... сегодня важный день. — Какой? — Первый день слушаний по делу Ким Ынджи. Чонгук моргнул, просыпаясь окончательно. — Точно. Сегодня. В десять. — В десять. И я подумал, что адвокату перед важным процессом нужен хороший завтрак. Я слышал, это улучшает аргументацию. — Где ты это слышал? — В суде. От свидетелей. — Свидетели врут. — Возможно. Но завтрак всё равно готов. Садись. Чонгук сел за стол, всё ещё глядя на Чимина с подозрением. Чимин поставил перед ним тарелку, чашку с чаем, положил салфетку. Потом сел напротив и начал есть свой омлет — аккуратно, маленькими кусочками, как привык. — Ты нервничаешь? — спросил Чимин. — Немного, — признался Чонгук. — Это первое громкое дело после разворота фирмы. Если я выиграю — это будет знак. Если проиграю... — Ты не проиграешь. — Чимин отложил палочки и посмотрел на него серьёзно. — Ты знаешь закон. Ты знаешь улики. Ты знаешь, как работать с судьёй — я слышал, судья Чхве довольно прогрессивен для альфы. У тебя есть показания эксперта, записи камер, поддержка коллег истицы. Ты выиграешь. — Ты так уверен? — Я судья. Я знаю. — Чимин чуть улыбнулся. — Кроме того, я буду в зале. Если что-то пойдёт не так, я брошу в тебя судейским молотком. — У тебя нет молотка. Ты сегодня не председательствуешь. — Я возьму с собой запасной. Чонгук фыркнул, покачал головой и вернулся к омлету. Но плечи его заметно расслабились. Он больше не выглядел напряжённым. Он выглядел почти спокойным. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За завтрак. За поддержку. За то, что ты рядом. — Я всегда рядом, — ответил Чимин. — Это основной пункт нашего нового контракта. — Разве контракт не был аннулирован? — Был. Но я составил новый. Дома, в одностороннем порядке. Ты подписал его, когда спал. — Это незаконно. — Я судья. Я разрешил. Чонгук расхохотался, запрокинув голову, и этот смех был лучшим началом важного дня. --- Зал суда номер семь был меньше, чем те, в которых Чимин обычно вёл заседания, но такой же торжественный — высокие потолки, деревянные панели, запах старой бумаги и пыли. Судья Чхве, немолодая альфа с резкими чертами лица и очень умными глазами, заняла своё место и обвела присутствующих долгим взглядом. Чимин сидел в зале для публики — не как участник, как зритель. Рядом с ним сидела Ким Ынджи, невысокая омега с усталым лицом и очень прямыми плечами. Они познакомились за неделю до этого — Чимин, как и обещал, позвонил ей и рассказал свою историю. О блокаторах, о страхе, о том, как он пять лет прятался. И о том, как перестал. «Вы не одна, — сказал он тогда. — Нас много. Мы просто раньше молчали. Но теперь мы начнём говорить». И Ынджи поверила ему. Чонгук стоял перед судьёй — высокий, собранный, в идеально сидящем костюме. Его голос звучал спокойно и уверенно. Он говорил о дискриминации, о праве омеги на запах, о том, что блокаторы — это выбор, а не обязанность. Он цитировал Акт о равных возможностях, ссылался на прецеденты, приводил данные экспертизы. Он был хорош — очень хорош. Даже лучше, чем на процессе Юнги. Чимин смотрел на него и чувствовал гордость. Это был тот самый человек, который когда-то разорял омег в судах. Теперь он защищал их. И делал это блестяще. Адвокат школы — молодой альфа с неприятной улыбкой — пытался возражать: говорил об этике, о нормах, о том, что запах учителя может отвлекать учеников. Но его аргументы рассыпались под натиском фактов. Экспертиза подтверждала, что запах Ынджи слабый и не влияет на когнитивные способности. Ученики дали письменные показания, что никогда не чувствовали дискомфорта. Коллеги-учителя — двое альф и одна бета — выступили свидетелями защиты. К концу заседания даже судья Чхве, известная своей сдержанностью, чуть заметно кивнула, когда Чонгук закончил заключительную речь. — Решение будет объявлено завтра, — сказала она. — Заседание закрыто. Чимин не стал ждать вердикта. Он знал, каким он будет. --- На следующий день, когда судья Чхве зачитала решение — «Иск удовлетворить, увольнение признать незаконным, истицу восстановить в должности с компенсацией морального вреда» — Чимин не присутствовал в зале. Он ждал Чонгука дома. С особым ужином. И с особым вопросом. Весь день он простоял на кухне, готовя блюда, которые планировал неделями. Не просто ужин — пир. Пулькоги, кимчи-ччиге, креветки на гриле, несколько видов панчанов, рис, суп. На десерт — хотток, те самые блинчики с корицей и орехами, которые Чонгук готовил на Чеджу-до и рецепт которых Чимин тайно выпросил у его мамы по видеосвязи две недели назад. К семи вечера стол был накрыт. Свечи зажжены. Вино открыто. Джаз тридцатых годов тихо играл на проигрывателе. Чимин надел не домашнюю одежду, а свой лучший костюм — светло-серый, тот самый, в котором был на Совете директоров, — и теперь стоял у окна, нервно поправляя запонки. Он не нервничал даже перед процессом Юнги. Но сейчас у него подрагивали пальцы. Входная дверь открылась. — Чимин? — голос Чонгука звучал устало, но счастливо. — Ты дома? — В гостиной. Проходи. Чонгук вошёл, увидел стол, свечи, костюм Чимина и замер. — Что... — он огляделся. — Что происходит? У нас годовщина? Я что-то пропустил? — У нас нет годовщины, — ответил Чимин. — Мы никогда не назначали дату. Но я подумал, что сегодня — хороший день, чтобы её назначить. — Какую дату? Чимин глубоко вдохнул и шагнул к нему. Встал напротив — прямой, торжественный, с горящими глазами. Сунул руку в карман пиджака и достал маленькую коробочку. Чёрный бархат. Серебряная окантовка. Чонгук перестал дышать. — Чон Чонгук, — сказал Чимин, и его голос прозвучал так же твёрдо, как в зале суда. — Когда мы встретились пять месяцев назад, я считал тебя циничным адвокатом, который разрушает жизни омег. Ты шантажировал меня контрактом, влез в мою жизнь без спроса и перевернул её вверх дном. С тех пор ты спас меня от стимулятора, переписал акции, научился готовить хотток, изменил профиль своей фирмы, выиграл дело Ким Ынджи и стал человеком, без которого я не представляю своей жизни. Я, Пак Чимин, судья окружного суда Сеула, прошу тебя стать моим мужем. Официально. Настояще. Без контрактов. Без пунктов о расторжении. Без права на апелляцию. Пожизненно. Он открыл коробочку. Внутри лежало кольцо — простое, серебряное, с тонкой гравировкой по ободку. Никаких бриллиантов, никакой показной роскоши. Только серебро и свет. Чонгук смотрел на кольцо, на Чимина, снова на кольцо. Его глаза подозрительно блестели. — Ты... ты серьёзно? — голос у него сел, стал хриплым, почти шёпотом. — Я никогда не шучу на свидетельской трибуне. И дома тоже. — Но это... это должен был сделать я! — Почему? — Чимин приподнял бровь. — Потому что ты альфа? — Нет! Потому что я адвокат! Я должен был подготовиться, всё продумать, устроить тебе романтический вечер, а ты... ты опять меня опередил! — Я судья, — сказал Чимин с лёгкой улыбкой. — Привыкай. Я всегда выношу решение первым. Чонгук рассмеялся — хрипло, сквозь слёзы, — и шагнул к нему. Взял коробочку из его рук, посмотрел на кольцо, потом на него. — Да, — сказал он. — Конечно, да. Как ты вообще можешь спрашивать? — Я судья. Я обязан задавать вопросы. — Тогда я адвокат. И я отвечаю: да. Да, я согласен. Да, я хочу быть твоим мужем. Официально. Настояще. Пожизненно. Чимин взял кольцо из коробочки, взял левую руку Чонгука и аккуратно надел кольцо на безымянный палец. Оно село идеально — как будто было сделано специально для него. Что, впрочем, так и было: Чимин две недели назад тайком измерил его палец ниткой, пока Чонгук спал. Чонгук посмотрел на кольцо, потом на Чимина, потом опять на кольцо. И вдруг рассмеялся — громко, счастливо, запрокинув голову. — Ты невыносим, — сказал он. — Я знаю, — ответил Чимин. — Именно поэтому ты меня любишь. — Именно поэтому я тебя люблю. — Чонгук притянул его к себе, обхватил обеими руками и поцеловал так, словно это был их первый поцелуй — и одновременно последний, словно в этом поцелуе было всё, что они не сказали словами. За окном сгущались сумерки. Сеул зажигал огни. Где-то далеко шумели машины, гудели клаксоны, звенел колокол буддийского храма. А в пентхаусе на последнем этаже два человека стояли посреди гостиной, обнявшись, и мир вокруг них становился на своё место — окончательно и бесповоротно. --- Свадьбу сыграли в апреле, когда зацвела сакура. Чимин настоял на скромной церемонии — никаких толп, никаких репортёров, никаких советов директоров. Только самые близкие. Хосок, разумеется, был шафером — он так разволновался, что чуть не уронил кольца, но Чонгук поймал их на лету. Ким Намджун зачитал стихи собственного сочинения — получилось немного неловко, но искренне. Мать Чимина, впервые за много лет покинувшая свою квартиру, сидела в первом ряду и молча плакала — то ли от счастья, то ли от сожаления, что так долго отсутствовала в жизни сына. Чонгук тоже плакал. Когда Чимин произносил клятву — ту самую, из гостиной, про «пожизненно, без права на апелляцию», — он не выдержал и всхлипнул. Потом долго оправдывался, что это была аллергия на сакуру. Аллергии на сакуру у него не было. Они обменялись кольцами, расписались в книге регистрации, выпили шампанского с гостями. А когда стемнело, уехали вдвоём на Ханган — туда, где Чимин когда-то бегал по утрам, пытаясь убежать от своих чувств. Теперь они стояли на набережной, держались за руки и смотрели, как огни города отражаются в тёмной воде. — Мы сделали это, — сказал Чимин. — Сделали. — Ты жалеешь? Чонгук повернулся к нему — в свете фонарей его лицо было мягким, молодым, счастливым. — О чём? О том, что ты шантажировал меня контрактом. Что мы жили вместе фиктивно. Что ты готовил мне ужины и спорил со мной до полуночи. — Я жалею только об одном, — сказал Чонгук. — Что не встретил тебя раньше. Что потерял столько лет, будучи циничным дураком. Что не знал, что где-то есть ты — человек, который посмотрит на меня в зале суда и скажет: «В вашем контракте дыра размером с танкер». — Я помню этот момент, — Чимин улыбнулся уголками губ. — Ты тогда расхохотался. Я подумал: «Какой странный альфа. Я его уничтожил, а он смеётся». — Я смеялся, потому что понял: ты — тот самый. Тот, ради кого стоит меняться. Тот, кто не боится. Тот, кто будет стоять до конца. Чимин поднёс его руку к губам и поцеловал кольцо на безымянном пальце. — Приговор окончательный? — спросил он. — Обжалованию не подлежит, — ответил Чонгук. И они пошли домой — по весеннему Сеулу, под цветущей сакурой, держась за руки. Два человека, которые когда-то были врагами, а теперь стали друг для друга всем. Которые прошли через шантаж, стимуляторы, суды, страхи и выбрались с другой стороны — вместе. Навсегда.