Зов пустоты

— Гнездо? Сатору нехотя приподнимает голову, выпутывая её из одеяла, но так и не находит в себе сил поднять её достаточно высоко, чтоб посмотреть на гостя — утыкается виском в одну из подушек, утопая в ней половиной лица; нормальный обзор перекрывает очередное одеяло. Ткань ощущается тяжелой на коже, грубой, почти что наждаком. Он бы с большим желанием помылся металлической губкой, чем ворочался сейчас в собственном гнезде. Голова, словно отлитая из чугуна, клонится ниже, грозясь надломить шею, когда он снова пытается её приподнять.  Преддверие гона — тяжелое, болезненное, — ломит всё тело судорогами, мучает жаром. Хочется зарыться с головой в снег, забить им ноздри, чтоб не ощущать ничего, кроме блаженного холода и колющего запаха; хочется рычать диким животным на всё, что хоть немного вызывает раздражение.  — Сатору? Точно. Сугуру.  Он подходит ближе — Годжо чувствует его запах так, словно может слакать его прямо из воздуха. Краем глаза он улавливает знакомый цветочный узор заплатки на джинсах. Здесь, наверное, воняет травяной лавкой; Годжо облизывает губы, пытаясь спробовать с них чужой запах — от своего тошнит уже так сильно и долго, что он перестал быть различимым.  — Ты всегда строишь гнёзда для гона?  Ах да. Гнездо. Ебучее гнездо.  Годжо недовольно фырчит, хмурясь, зарывается лицом в одеяло и скорее чувствует, чем действительно слышит, как зарождается в глотке болезненный рокот — голову накрывает очередным приступом боли от лишнего движения. Он не хочет сейчас распинаться перед Гето об особенностях своего гона, не хочет рассказывать о том, как ощущается всё вокруг, когда его догоняют первые симптомы, не хочет казаться таким, блять, жалким.  Он вообще, если честно, не хотел, чтобы Сугуру знал.  Все знают, что гнёзда — удел омег. Это их попытка защититься от мира и отыскать комфорт, спрятаться, утопиться в запахе альфы, окутать себя им, чтобы хоть немного ощутить заземление и опору. Так ему всегда говорила мать, когда находила в ворохе одеял в преддверии гона.  Сатору, это совсем не то, что ты должен делать. Ты же не омега. Вылезай оттуда. Годжо громко фыркает прямо в одеяло и пытается нырнуть в него головой. Вот же… его, словно породистую зверушку, чуть ли не дрессировали в стенах родного дома, грозясь тем, что носитель такой фамилии не может испытывать слабости; они скрупулезно искали и выдирали из него с мясом все его страхи, чтобы сделать достойным наследником; иногда холили и лелеяли, когда он делал то, что нравилось семье, даже если это вводило его в состояние ужаса. Но, блять, стоило лишь разок поддаться собственным чувствам и попытаться найти опору, когда стало совсем хуёво… Сатору. Давай же, вылезай оттуда. Ты должен быть сильным, Сатору. Какой альфа прячется в гнезде? Ты с ума сошёл? Сатору. Сатору! саторусаторусаторусатору Он не железный. Он не может постоянно нести голову высоко, а позвоночник держать прямым, когда даже дома ему не дают сгорбиться; он не может делать вид, что гон не приносит ему дискомфорта и не может игнорировать желание спрятаться, когда родственники снова и снова оценивают его, словно вазу на полке фамильной коллекции, а не человека.  Первый гон грозился выломать ему ногти на руках — так он цеплялся за всё, что мог, лишь бы не заныть и не получить выговор; второй гон загнал в угол комнаты, а оттуда его выдрала мать, подогнав на семейное застолье, а потом сама всегда ловила его за руку раньше, чем он успевал спрятаться. Сатору, детка, прятаться — удел слабых. Ты стискиваешь зубы и улыбаешься, понял? Там гости. Ты же Годжо.  Нет, серьезно, что за хуйня? Он же был ребёнком. Нахуя было его так мучать? Сатору недовольно ворчит, натягивая одеяло на макушку, когда воспоминания снова обтачивают тупые зубы об его мозг. Зачем было удивляться, когда после всех этих насильных выдираний «в свет», он резко преисполнился желанием строить гнёзда?  В них безопасно и тепло. В них можно прятаться. Это твоя территория. Это охуительно. — Эй, Сатору. Блять, Сугуру. Сугуру здесь. Наверняка задыхается в его полынном запахе. И наверняка ждёт объяснений. Стоит там и пялится на его гнездо, ожидая хоть какого-то ответа… Но, блять, ему сейчас тяжело даже шевелиться, не то что пытаться говорить что-то хотя бы мало-мальски звучащее логично и по-человечески.  Чужой запах тонко пробивается даже сквозь одеяло. Наверное, Сугуру подошёл ближе.  Сатору его обожает, но сейчас предпочёл бы его не видеть и не слышать. — Можно… — чужой голос нерешительно ломается, так непривычно, что Годжо даже выныривает из одеяла, игнорируя головную боль. Сугуру обычно не про нерешительность. Он про спокойствие и уверенность, про усталые, но ровные вздохи и тёмные круги под глазами, но не от отчаяния, а от «я придумаю и сделаю». Сатору щурится, вглядываясь в чужое лицо. Фиолетовые глаза блестят даже в полумраке комнаты, брови жалостливо сходятся к переносице. — Блять, это будет звучать слишком. Забей. О, он знает в чём будет состоять его «можно». Он чувствует это кожей. Это чешет его гордость под подбородком и гладит по загривку. — Говори. — собственный голос дерёт глотку. Плевать. Сугуру молчит так долго, что появляется ощущение, что он в итоге просто молча уйдёт. Может, не из квартиры, а лишь на кухню, но точно уйдёт.  Может, не стоило давить на него. Может, будь Сатору не в преддверии гона, он бы спустил всё глупой шуткой прямо со своего языка. Но… так захотелось ткнуть во внезапную неуверенность палкой. Узнать, что же там, за неизвестной гранью. Сугуру, тихо вздохнув, кивает в сторону свободной части кровати:  — Можно к тебе в гнездо? Блять, да. Годжо шумно выдыхает, чувствуя, как чешутся клыки; оторвать взгляд от этих нежно-решительных глаз кажется невозможным. Вопрос в самой своей сущности безумный — только полный идиот будет пытаться вторгаться на территорию другого альфы, будучи альфой. Тем более, когда территория раскрывает всю уязвимость. Но, блять. Годжо соврёт, если скажет, что под его кожей не зачесалось всё от нетерпения, что желание утробно поурчать не всколыхнулось пожаром из самого живота, когда он услышал вопрос, который действительно ждал услышать. Хотел услышать.  Кто-то просится в его гнездо; кто-то спрашивает разрешения, чтобы вторгнуться; кто-то не вытягивает его с его же территории, а демонстрирует уважение; кто-то трепещет перед его гнездом, несмотря на то, что оно принадлежит не омеге. И, блядский боже, этот кто-то — Гето Сугуру.  О, будь он омегой — точно бы потёк.  — Вперёд. — Годжо едва уловимо, чтобы не спровоцировать очередной всполох боли в черепе, машет головой в сторону свободной части кровати, неуклюже подтягивая к себе ногу, чтобы освободить ещё немного пространства. Внутри роится что-то глупо-уставшее, что так и подбивает поправить пледы, одеяла и подушки, но он только лениво расползается по одеялу, к которому прилипал последние несколько часов. Плевать. Сугуру не воротит нос от самого гнезда, так что это уже победа. Насрать, насколько оно презентабельно.  Он слишком вымотан, чтобы активно шевелиться и прихорашиваться перед человеком, который совал ему два пальца в рот, чтобы избавить от грозящего ему алкогольного отравления, а потом убирал последствия.  Сугуру, несмотря на согласие, не шевелится.  — И чего ты встал? — Сатору недовольно ворчит, снова укладываясь виском на одеяло, и снова так, что часть обзора закрыта тканью. Гето мнётся, прижимаясь к краю кровати. — Давай уже.  — Ты… — Сугуру неопределённо взмахивает рукой, наконец-то ставя колено на самый краешек постели, но дальше не двигается — застывает каменным изваянием, — Не включишь, типа, территориальность, и не решишь вцепиться в меня зубами? Сатору вяло хлопает глазами — глазом, ведь второй, вжатый в одеяло, открыть будет верхом идиотозма, — пытаясь осознать сказанное. О. Он тянет носом воздух, с удовлетворением замечая, что всё это время запах Сугуру никуда не девался — его, плотный и насыщенный, кажется всё ещё можно попытаться ухватить губами прямо из воздуха, если постараться. Грязная надежда на то, что ладаном провоняется и он сам вместе с гнездом, заинтересованно поднимает голову. Очень, блять, по-альфьи, молодец, Сатору.  — А должен? — Гето чуть сдвигается, наклоняя тело, и опирается рукой о постель, когда не слышит никаких признаков нервозности в чужом голосе. Годжо внезапно ощущает, какой же горячей и нагретой ощущается его собственная кожа, как же кипит кровь в венах и варит внутренности, омывая их. Ему жарче, чем обычно; блять, он почти горит. — Я чуял твой запах всё это время, но всё ещё ничего такого не чувствую. — Но не в гнезде же. Сугуру медлит, робко усаживаясь в постели — одна нога всё ещё касается пола, — и словно совсем не знает, куда же себя деть. Интересно, он бывал в гнезде у омеги в течку? Сильно ли это разнится с тем, что он мог себе представить, когда увидел это чёртово гнездо? Годжо, несмотря на смятые чужим телом одеяла на краю кровати, всё ещё не чувствует никакой ярости. Ничего похожего на то, что он ощущал, когда мать варварски растаскивала из его кровати подушки и одеяло, одно за другим; ничего из того, что взбрыкивалось в нём диким зверьём, когда отец пытался подойти к комнате и нарушал территорию своим запахом. Ладан, оседающий вокруг, и правда ничуть не бесит.  Может, у Сугуру в принципе успокаивающий эффект. Может, дело в том, что Сатору не отказался бы вжаться в чужую шею и слизать запах прямо оттуда, попутно соскребая его и зубами, чтоб наверняка.  — Нормально? Нежные-нежные глаза, боже, что они с ним сделают? Годжо фыркает, вжимаясь лицом в одеяло, и пытается снова натащить его себе на голову. О, Сугуру так прав в том, что Сатору захочет вцепиться в него клыками, но совсем не по той причине, которая была озвучена. Он вгрызётся в него, как вгрызалась Ева в запретный плод, и не будет жалеть ни секунды перед своим падением. В самом грязном и не библейском смысле Сатору хотел Сугуру в этом гнезде. Он же сомневался, что может просто присесть на то место, которое ему уже выделили. Какой же он идиот. Заботливый, но полный полудурок. — Скажи, Сугуру, — он говорит прямо так, в ткань одеяла, не заботясь о том, насколько глухо звучит голос. Плевать. На всё плевать, — Ты совсем еблан? — С чего бы такие заявления? — Я сам тебе выдал приглашение войти в гнездо, с чего должно быть не «норм»? Чужой вздох — самая привычная из всех эмоций, залог стабильности, индикатор «ты такой как обычно» и «всё как всегда» — звучит так громко и выразительно, словно Гето не отказался отвесить бы ему подзатыльник. — Сатору, я понятия не имею, как будет вести себя в собственном гнезде альфа. — он молчит и, судя по проминающемуся матрасу, пытается усесться поудобнее, может, даже подтягивает и вторую ногу с пола. В его тихом молчании, в паузе, в сопении, в запахе, что становится лишь тяжелее, так и слышится непроизнесённое «я даже не задумывался, что альфы могут строить гнёзда». Годжо уверен, что в этой голове точно крутится что-то такое, но он никогда не произнесёт ничего подобного вслух — он слишком хорошо воспитан, чтобы прибивать подобной фразой человека, что и так от него шкерился со своими гнёздами. — Тем более, такой, как ты… Как мне ещё реагировать? — Можешь молча. Он снова вздыхает.  Годжо вторит его вздоху, пытаясь улечься удобнее. Его не смущает собственный стояк и не смущает тяжелый запах полыни — если бы Сугуру хотел избавиться от удушающего амбре травяной лавки, он бы уже открыл окно, — ведь он в преддверии гона, что вот-вот разольётся тяжёлой горячей липкой волной по его телу и утянет его в удушающий трип, но… то, что его смущает… о, это сидит в его гнезде и, по ощущениям, почти не шевелится. Между ними всегда искрит то, чему нельзя давать названия, когда вы два альфы, но Годжо, будучи от рождения ударенным, совсем таких слов не боится. Страшно, что может бояться Сугуру. Хотя боится ли человек зверя, если сам просится в его логово? Годжо приоткрывает глаза и стягивает с головы одеяло, смотря на ладную фигуру, устроившуюся в его гнезде. Чужие глаза смотрят в ответ. Изучающе и — он уверен, что ему совсем не чудится — жадно. И, если честно, досадно, что этот разговор придётся вести в такой обстановке, но Сатору готов поклясться, что умрёт, если выпустит в итоге Сугуру из гнезда, даже ни разу не вжав зубы в его кожу.  Он прочищает горло, лениво скользя взглядом по чужому телу, но снова возвращается взглядом глаза в глаза, когда всё-таки решается вытолкнуть пару слов из горла:  — Как думаешь, я смогу принять твой узел? Эта хуйня вырывается случайно. Разрушительно желание, которое возникает внезапно. Как там? Зов пустоты? Вся его жизнь, всё время, которое он проводит рядом с Сугуру — альфой, блять, как и он сам — это зов пустоты. Это опасно, но ему хочется. Хочется узнать, что же там за чертой. Взгляд Сугуру, прямой и едва ли не стеклянный, внезапно смягчается. Он смешливо фыркает, но взгляда не отводит — так, лишь в неверии едва-едва качает головой, как будто услышал что-то невинно-глупое.  — Так вот как гон ударяет в голову самому гениальному студенту универа? Сатору недовольно стонет, кое-как отрываясь от одеяла на неверных локтях; тело тяжелое и непослушное, едва ли не вибрирующее от напряжения. Но смотреть на Сугуру лишь одним глазом из-за положения лёжа, когда можно сразу двумя — настоящее преступление. — Мне в голову бьёшь только ты. — нога, затёкшая от неудобной позы, возмущённо покалывает, когда Годжо приподнимает её, чтобы ткнуть пальцами в чужую коленку. Приходится перекатиться с бока на спину, теряя зажатое меж коленей одеяло и открывая на чужое обозрение ещё и стояк, ничуть не скрытый жалкой тканью домашних шортов. — И ты это видишь, я знаю.  Он ведь Сатору Годжо. Умнейший студент университета и надежда отечественной науки. Будущая светлая звёздочка всей нации, а ещё самая хорошенькая мордашка на факультете и затычка в каждой активистской бочке. Он не умеет быть тихим и скромным, у него атрофировались эти функции — он настоящий взрыв во плоти.  Так с чего бы голос звучит так ломко и тихо, когда он разговаривает с Сугуру? Это, конечно, настоящая комедия — задавать себе такие вопросы, заведомо зная на них ответ, но, пожалуй, Годжо нравится быть немного в драме. Быть немного заранее расстроенным и накрученным, чтобы не биться головой о стену, когда настанет неприятное будущее. Если настанет.  Сугуру укладывает ладонь на его голень, аккуратно отлаживая костяшку. Взгляд спускается к месту, где пальцы ласкают кожу, почти невинно поднимается к коленке, а потом абсолютно спокойно, ладно и текуче ускользает к очевидной эрекции. Сатору не стыдно, нет — он сам позвал его в собственное гнездо, прекрасно чувствуя своё состояние, — но кровь в его венах, по ощущениям, почти воспламеняется. Кинешь спичку — рванёт, как от бензина. — Я думал, что ты пьёшь подавители. Отвратительное начало прелюдии. Мозг подсказывает, что это и не прелюдия вовсе, но кого ебёт? Годжо фыркает, пяткой ударяя чужую коленку, но не вырывается из хватки, которая его и не отпускает. Сугуру пытается обхватить его голень пальцами в кольцо, но больше ничего не предпринимает, взглядом из-под ресниц рассматривая что-то в области саторовской коленки. Боже, и правда придётся разговаривать. — Ел их, пока матушка пихала. Сейчас завязал, потому что врач сказал, что я ёбнутый, если продолжу этой хуйнёй заниматься. Типа… и так подростком себе организм посадил. Гето кивает, оглаживая голень всей ладонью, как будто пытается механически отвлечься от того, что происходит в его голове. Сатору не может его винить, ведь сам вывернул на него ведро с занятными фактами. Ну, вроде тех, где он спокойно приглашает его в гнездо — и сам факт наличия гнезда у альфы, да — и спрашивает о том, влезет ли в его задницу чужой узел. Вау, феерически.   — Мне просто интересно… у тебя дисфория какая-то? Кризис? Давай найдём тебе психолога, или…  Сатору тупо пялится в чужое спокойно лицо, перерезанное морщиной меж плотно сведённых хмурых бровей. Кажется, Сугуру что-то там ещё говорит, но у Годжо остаётся лишь белый шум на периферии. Он всё бестолково хлопает ресницами и пытается осознать чужие слова, глядя на губы, что всё продолжают двигаться, но они — слова, конечно, не губы, ведь в губах смысла слишком много — кажутся абсолютно лишёнными смысла.  Блять, нет. Его Сугуру не может вот так всерьёз отталкивать его, когда он искренен с ним. Его Сугуру совершенно точно взаимно к нему тянется, искря от напряжения, когда их тела, даже если мимолётно, соприкаются. Его Сугуру не может взаправду решить, что эти слова — съехавшие мозги, а не честность и прямота. Нет, ну правда. Что за хуйня? — Что за хуйня? Ничего умнее в его внезапно опустевшую голову не приходит. Сугуру вскидывается, глядя в его лицо. И Годжо уверен, что выглядит оно сейчас в крайней степени возмущенно — ещё чуть-чуть и его глаз задёргается, он это ощущает слишком хорошо.  — Ну… гнездо, узел… — Гето, тяжело вздохнув, трёт шею рукой, и отводит взгляд. Нервозность явно сковывает его по плечам, но он никогда не бегает от их разговоров, так что продолжает, натужно, словно голос приходится толкать сквозь препятствие, — Я подумал, что, может, семья так тебя заебала в детстве, что ты решил, что твоё тело, ну, знаешь… не очень твоё. И теперь у тебя травма или вроде того.  Он замолкает, но не нервно или потерянно, а так, как замолкает после любой своей вполне уверенной речи, после умного заключение, даже после обычного разговора. Годжо нравится его слушать, это всегда успокаивает: его голос всегда льётся спокойно и ровно, не вздрагивая и не грозясь надломиться, и даже сейчас, когда он явно растерял где-то ещё на пороге спальни свою уверенность, он не звучит слишком битым. Это, на самом деле, заземляет. Хотя Сатору всё равно очень хочет ему врезать. Прямо-таки по-ебанутому сильно, потому что это невыносимо. О да, он такой внимательный и трепетный, так волнуется о Сатору, но закручивает гайки сильнее, чем стоит, и получает совсем не то, что должен. Сатору звенит от напряжения, как эта самая перетянутая гайка.  — Ты ебанутый. — утверждением, не вопросом, как раньше. Хочется завалиться на постель, расслабив локти, и попялиться малёха в потолок, чтоб отпустило от абсурдности происходящего, но смотреть на чужое лицо хочется намного сильнее. И потому Годжо себя абсолютно варварски удерживает приподнятым на дрожащих локтях. — Да, совершенно точно потерял где-то все свои хвалёные мозги. — Я не… Сатору, не удержав рыка, что так и рвётся из его груди — лишь дай повод своей природе проявиться в гон, да, — резко смещает ногу с чужого колена. Проскальзывает по бедру, ровно вдоль шва на джинсах, но в пах упереться не успевает — ногу перехватывают чужие ладони. И взгляд на чужом лице — осоловелый, почти дикий. — Я не хочу ебаться с тобой, если ты хочешь свою дисфорию проверить, ясно? Я многое тебе позволю, но не это. — он звучит жёстко и отстранённо, и это невероятно бесит. Огрызается так, словно между ними не тянется это до неприличного откровенное напряжение, едва не высекающее пресловутые искры каждый раз. Из горла рвётся уже не рык — вой, и Годжо больно лягает ногой по бедру. Чужие пальцы тут же крепко обвиваются вокруг лодыжки, словно вернувшись на законное место. — Блять, да ты не можешь всерьёз быть таким идиотом! — он всё-таки валится на спину, закрывая лицо руками, и фырчит так натужно, словно в нём топится печь. Лицо горит, как раскалённое докрасна железо; полыхает от внезапно взвившейся ярости и от смущения, что нападает горной лавиной, сошедшей во внезапно погожий денёк. Он вспыхивает лишь от одной мысли, что он всё-таки скажет всё прямо, да ещё и в такой тупой ситуации. — Я не из эксперимента ебаться хочу с тобой, олух, блять. Судя по тишине, что едва ли не оглушает после грохочущего возмущенного голоса Сатору, Гето абсолютно теряется. Даже его руки, перехватившие ногу Годжо после попытки лягнуть чужое бедро, расслабляются, перестав сжиматься на коже.  Сатору пробует снова. Уже тише, мягче, давая каждой капле его усталости, пропитавшей всё тело, просочиться в голос: — Я знаю, что тебе тоже на меня не похуй. Так почему твоё не похуй — чувства, а моё — дисфория? — Чувства? Он повторяет это так тупо, топорно, совсем неосмысленно, словно действительно мог не расслышать или не понять. Сука, хвалёный Гето Сугуру. Тот самый, который гордость всех преподавателей и участник половины конференций, даже тех, что не по его направлению. — Ты не мог оглохнуть, блять. — Годжо вдавливает пальцы в веки с таким усердием, словно хочет сквозь них выковырять из себя глазные яблоки. — Сугуру, ты самый умный человек из всех, кого я знаю, где твои хвалёные мозги? Пальцы вокруг голени сжимаются сильнее.  О, Сатору соврёт, если скажет, что ему не нравится. — Ты ведь тоже не слепой. Ты знаешь, что нас взаимно тянет. — его голос в преддверии гона всегда хрипит и ершится, но сейчас это как-то совсем тяжко и жалко. Говорить ощущается настоящим испытанием, как и оттянуть руки от собственного лица, но Годжо вроде справляется и с тем и с другим. Он почти заставляет себя оторвать ладони от глаз, чтобы посмотреть в чужие. — В чём дело? Сугуру, оказывается, смотрит ему прямо в лицо. Смотрит и рассеянно поглаживает лодыжку, которую так и не выпустил из своей хватки. — Не хотелось выдать желаемое за действительное. — он смягчается, пожимая плечами; неуверенно расслабляется, наконец-то опускаясь на постель чуть ниже — упирается на согнутые локти так, что теперь Сатору не видно его лица. Придётся снова подниматься из своего положения лёжа, если он хочет не только слышать голос, но и успевать ловить эмоции. — Мы же оба альфы. Последнее — глухим отголоском всего прочего. Ёбаный бред. Годжо показательно громко фыркает и дёргает ногой, всё-таки проскальзывая ею к чужому паху. И делает он это настолько резко, что Сугуру даже не успевает среагировать — пальцы успевают сжаться на коже уже тогда, когда его поздно останавливать. Сатору скалится, чувствуя чужую эрекцию.  — И как? Сейчас тебя это волнует? Кажется, Сугуру задушенно и нервно посмеивается. Кажется, в его этих смешках можно различить «ты такой еблан», но никто не может исключать бредовые галлюцинации. Сатору всё-таки поднимается на локти снова. — Эй, я серьезно. — будь у него очки, он бы глядел сейчас поверх них, но приходится довольствоваться тем, что есть, так что он глядит из-под ресниц. — Тебя вообще это когда-то самого взаправду волновало? У Сугуру красивая улыбка, когда он не выёбывается и не ебёт себе мозги. Как сейчас, например. — Меня больше взволновало твоё гнездо. — Тогда иди, блять, сюда. Ближе. Я сейчас ёбнусь. — Годжо капризно протягивает гласные, роняя себя на постель, и протягивает ладонь, не глядя, в сторону Сугуру. — Мне очень надо тебя коснуться, а то иначе меня разорвёт.  Но Гето, словно сделав это своей главной фишкой дня, не двигается. Его ладанный запах становится гуще и заполняет собой пространство настолько сильно, что вызывает ощущение нахождения в храме, но на этом всё. Сам Сугуру, кажется, прирос к тому месту, где полулёжа устроился в гнезде. Это ужасно нервирует, но Годжо не может заставить себя ничего сделать: он уже сказал всё, что думает, и даже сам пустил его в своё гнездо. Дальше дело только за чужим решением, ведь, как бы сильно ему ни нравился Сугуру и как бы ни было очевидно ответное влечение, он не сможет его ни к чему принудить. Не захочет этого делать. Да, он действовал грязно только что, но сделать что-то ещё хуже? Нет, он не настолько в отчаянии. Хотя насчёт отчаяния стоит подумать ещё раз. — Слушай… — Сугуру, осёкшись на первом же слове, недовольно что-то бурчит себе под нос. — В общем. Если ты правда хочешь…  Сатору, прикусив губу, по-детски скрещивает пальцы. Возможно, немного показательно. Возможно, ему даже за это не стыдно. — …то иди сюда. Сам, Сатору. Вот в какую он игру играет, да? Годжо почти слышит урчание в чужом голосе, что так и рвётся сквозь эту неуверенную дрожь. Он бы посмеялся, может, над этим в другой ситуации, но сейчас — нет. Они оба делают что-то безумно странное, для них непривычное, так что им положено нервничать и вести себя глупо.  Оторваться от постели оказывается проще, когда есть конкретная цель. Сатору сопит, разминая затёкшие и сводящие мышцы — близость Гето делает с ним невообразимые вещи, которые только подстрекают преддверие гона выворачивать ему конечности. Ну и плевать. Он бы всё равно не отказался от произошедшего, даже если бы исход был другим. Хотя исход не совсем ясен и сейчас, но Сугуру, смотрящий на него прямо и, может, самую малость по-животному, не оставляет много места в его голове на «подумать».  — Если ты не конкретизируешь, то я лягу прямо на тебя. — кривая ухмылка тянет уголок рта Сатору в сторону. Сугуру, слишком легко принявший эту игру для человека, у которого дрожат и голос, и пальцы, ведёт плечом и пытается легкомысленно улыбнуться. Выходит напряжённо и почти неловко, но Годжо клянётся себе, что дразнить его за это не будет. Его самого можно дразнить за сегодняшнее до конца жизни — он знает.  — Ну так давай. Ха, не повторяйте ему дважды.  Сатору, шумно выдохнув, неуклюже подбирается ближе, едва переставляя колени в ворохе всего безобразия, лежащего в гнезде — подушки, пледы, пара толстовок, что сохранили на себе запах чужого кондиционера для волос после ночёвок, одеяло, — и замирает возле Сугуру. Наверное, стоит ему сказать, что этот взгляд из-под ресниц — сущее блядство, кричащее обо всех тех вещах, которые у него никогда бы не получилось скрыть, так что и трагедию ломать не стоило.  Но Сатору прикусывает язык и, помедлив, медленно наклоняется, ставя руки по бокам от Сугуру; замыкает его в своём пространстве, неудобно нависнув сверху. — Залезай уж. — шёпотом почти в губы, и Годжо, нервно кивнув, переставляет и коленки, ставя их вокруг чужих бёдер. Боже. Блядский, сука, боже. План не продумывался так далеко. И тело, едва ли не вибрирующее от подступающего гона, ничуть ему не помогает. — Хорошо. — Сугуру кивает, рассеянно глядя куда-то ему в лицо; бегает глазами, словно не может решить, куда ему смотреть, чтобы было хоть немного безопаснее, но, наверное, и сам прекрасно понимает, что такого места нет. Любой долгой взгляд — и здесь всё взорвётся. — Ладно. Давай ты расскажешь мне ещё кое-что. Ебаный, блять, зануда. Его самый любимый и умный Гето Сугуру. Его свет и моральный компас. Временами слишком правильный уёбок, выбирающий самые странные моменты. Вот он, лежащий под ним в грёбаном гнезде, улыбается ему, нервно облизывая губы, и предлагает поговорить. Хочет попросить что-то рассказать, когда их стояки разделяет только пара слоёв ткани, да дрожащие руки Сатору, на которые сейчас нельзя положиться, и его же выдержка, которая проиграет выдержке любого пятилетки, если перед ними обоими поставить вазочку с конфетами.  Катастрофа. И пиздец, конечно, тоже. Но отказать Сугуру? — Что хочешь услышать? — Про гнездо. Сатору протяжно страдальчески стонет и, отпустив себя, валится на бок рядом с Сугуру. Нет, это будет дурацкий разговор, и проводить его нос к носу — и член к члену — абсолютно не хочется. Но Гето, конечно же, трактует это по-своему. Он снова хмурится, как хмурился ещё совсем недавно, и ёрзает по постели, явно почувствовав себя неуютно. Дурак. — Я… чёт не то сказал, да? — Да не, — Годжо отмахивается, морща нос, и прикрывает глаза, пытаясь сосредоточиться на воспоминаниях о детстве. Сложно сказать, за какую же нить ему потянуть, чтобы рассказать побольше; сложно представить, с чего же ему начать, чтобы не затронуть ещё кучу вещей, — Просто разговор не для моментов, когда я хочу лечь всем телом на кого-то, находясь в гоне. А так всё путём. Абсолютно бездарный сарказм, неостановимо скользнувший в его голос, Годжо и не думает останавливать. Сугуру рядом довольно хмыкает — ну, хоть кому-то смешно. Приходится специально открыть глаза, чтобы увидеть чужое позабавленное лицо. Вот бы не потерять эту лёгкую атмосферу, когда он начнёт пояснять про гнездо и своё чёртово детство. Ему так не хочется выковыривать их обоих из дебрей ужасов фамильного поместья Годжо обратно после этих откровений, потому что занесёт их явно далеко. Сатору уже почти скучает по этому моменту, где они могут пофыркать и посмеяться, потому что только полному легкомысленному идиоту удастся поверить в возможность сохранить атмосферу во время разговора про детские травмы.  Хотя… он ведь Годжо Сатору, верно?  — Бля, ну тут и рассказывать особо нечего. Ты и сам знаешь, что мать у меня на приколе и всегда хочет, чтоб я достойно показывал себя… Тем более, как альфа. — он фыркает, закатывая глаза так сильно, что это даже немного больно. — Мне никогда не разрешалось давать слабину — отсюда и подавители, да. В этом ты прав, конечно… наелся я их за всё это время знатно. Дерьмо. В общем… Сугуру рядом находит его руку своей. Вау.  Они всегда были тактильными друг с другом, но вот так, лёжа рядом друг с другом в гнезде… это что-то новенькое. Что-то настолько иное, что Годжо даже зависает на несколько добрых секунд, просто наслаждаясь чужим прикосновением. Сугуру, тем не менее, никак не реагирует на эту заминку, видимо, зная Сатору лучше, чем он сам.  Возможно, он бы подогнал его в другой ситуации, сказал бы ему какое-нибудь «ну и?» или «эй, Сатору, ты уснул?», но здесь он молчит. Годжо чувствует его взгляд на своём лице и чувствует прикосновения чужих пальцев к собственным; он чувствует тепло, даже жар, накрывающий его с головой от этих жалких крупиц чужого внимания. Боже, он так в нём повяз. Сатору сжимает чужую ладонь в своей и, вздохнув, продолжает. — Короче, ты и сам знаешь, что я даже и с омегой-то никогда не бывал. Типа репутация, вся хуйня, а потом и не особо хотелось. Ну… — с бока приходится перевернуться на спину, потому что от неудобной позы затекает всё на свете, и это, на самом деле, обидно, потому что так не очень-то видно лицо Сугуру, лежащего рядом. Хотя сейчас, после этой неловкой паузы, означающей не что иное как «ну а потом я встретил тебя и из всех в мире хотел только тебя, вот такой прикол, ха», это, пожалуй, даже к лучшему, — Ты понял. Чужие пальцы крепче сжимаются вокруг его ладони. — Ну поясни уж. — Блять, ну… Это неловко. Тем более, когда разговор начинался совсем с другого, а тут резко перетёк в такое вот нечто. Он, может, и Годжо Сатору — умнейший студент, заносчивая задница и громогласная затычка в каждой бочке, но всё ещё самое неловкое дерьмо, когда речь касается чего-то более откровенного. В конце концов, его мать правда постаралась, чтоб всякие подобные мелочи его не заботили. Сугуру тихо посмеивается, поглаживая большим пальцем кожу на тыльной стороне ладони.  — Ладно, Сатору. Я понял. Не покраснеть не выходит — Годжо ощущает, как его и без того раскалённая кожа нагревается ещё сильнее. Он обязательно скажет то, что должен сказать. Просто чуть попозже.  — Так вот. Мне было ебануто обидно, что я должен быть как какой-то ебучий терминатор. Вот эти все «ты же альфа, Сатору!», понимаешь? Да похуй мне, кто я. — он бурчит, хмурясь от воспоминаний, когда передразнивает материнский голос. В груди что-то неприятно чешется и сжимается от всплывающих в голове ощущений из прошлого. — И однажды я просто решил во время гона спрятаться в комнате. Накидал на кровать все подушки и одеяла, которые там нашёл, и, не дыша, остался в этом ворохе. Понадеялся, что мать решит, что я просто охуел и устроил на кровати свалку. Ну и… — Там оказалось безопасно. — голос Сугуру врывается внезапно, спокойный и твёрдый, как какой-нибудь там гранит. Годжо с горечью хмыкает, кивая в согласии, и всё-таки поворачивает голову набок, чтоб взглянуть на чужое лицо.  Ему не нравится эта печальная улыбка и безумно тоскливые глаза. Ему не нравится, когда Сугуру всё пропускает через себя. — Да. Безопасно и охуенно спокойно. Даже тогда, когда меня начали подавителями пичкать, было круто там прятаться. — ком в горле совсем маленький по сравнению с тем, что возникал там раньше, когда приходилось вспоминать о детстве и юности, о тех моментах, которые преследовали всю жизнь до поступления. — Ну и… я привык, получается. Сам себя приучил к гнезду, так что теперь это практически потребность.  — И ты?.. — лукавая улыбка на губах Сугуру не даёт даже толком взгрустнуть — Годжо понимает, что за глупая подначка его ожидает. — Да иди ты! Не ощущаю я себя омегой, блять.  — Я хотел спросить про эти толстовки, которые ты мне на ночёвку давал, но ладно.  — О-о, блять, ещё хуже… — Сатору воет, свободной рукой с усилием потирая лицо, но вторую не вырывает из чужой хватки. Не-а. Это слишком приятно. — Да. Да, блять, Сугуру, и я таскаю в гнездо вещи, пахнущие человеком, который мне ебануто симпатичен. Доволен? Он так очевидно бесится и наверняка покраснел, как юная девица, но этого стоило ожидать. Может, Гето хотя бы позабавится с этого. В конце концов, откровенный разговор не мог пройти без смущения и стыда, так что Годжо даже не чувствует себя уязвлённым.  Сугуру даже не смеётся.  — Ну и что ты молчишь? — странное ощущение чешется прямо под кожей вместе с горячечным жаром накатывающего гона и смущением. Интересно, как его прибьёт, когда в голове окончательно оформится мысль, что он в собственном гнезде с ним? — Сугуру? Годжо, не выдержав, косит взгляд в сторону.   О, эти очаровательные глаза такие завораживающие, когда зрачок теснит собой весь цвет; Сатору нервно прочищает горло, не в силах отвести взгляд. — Так и будешь молчать? — голос всё равно обламывается и хрипит, спотыкаясь и нисходя на шёпот.  — Да, мне нравится смотреть на то, как ты смешно смущаешься.  И ухмыляется, сука, глядя с этим своим азартом, что наверняка колется шилом в жопе. Но смягчается тут же, как-то неуклюже покачивая головой — ну да, лёжа это делать явно неудобно, — как только Годжо раскрывает рот, чтобы парировать эту нападку.  — Прости, просто… я правда немножко… м-м, поплыл, наверное. Ну, от твоих слов про «симпатичен». Ты не слишком часто откровенен.  — О, неужели? Вечно спокойный Гето Сугуру? — Заткнись, Сатору. Я пытаюсь говорить. — он недовольно сопит, с небольшим усилием сжимая пальцы вокруг ладони, всё ещё в них сжатой. Как подростки, ей-богу — но Годжо соврёт, если скажет, что ему не нравится. — Точно норм, что… ты этим поделился? Тебе не нужно время? Ты можешь рассказать что-то ещё. Удержать улыбку, так и рвущуюся от умиления, не выходит — Сатору широко скалится, морща нос. — Ты такой милый, это пиздец. — Я волнуюсь, идиот.  — О, да забей. — кажется, Сугуру хочет сказать что-то ещё, так что приходится вскинуть свободную ладонь, чтоб дать понять, что не стоит перебивать. Хочет послушать? Ладно. — Нет, серьёзно. Я в норме. Да, мать с отцом часто ворчали, что я лох какой-то, а ещё, что веду себя, как течная омежка, но… Кому не похуй? Я имею в виду, что да, они мне в башку знатно насрали, но это в прошлом. Я не обижусь, если ты решишь пошутить, что я омежка, окей? Вот что я хочу сказать.  — Тогда моя омежка? — о, Сугуру привстаёт на локте и играет бровями так нелепо, что хочется толкнуть его обратно.  — Фу, блять, нет. Я передумал. — Сатору хохочет, закрывая ладонью глаза, и не верит, что они правда как-то пришли к этому. Голова всё ещё гудит, но это уже настолько привычно и далёко, что как-то всё равно. — Я врежу тебе, если ты ещё раз предложишь меня отвести к психотерапевту и полечить дисфорию, понял?  — Это значит, что меня ты тоже хочешь повязать? Плохая тема. Сатору перестаёт хохотать, раздвигая пальцы так, чтоб взглянуть сквозь них на Сугуру. Тот внимательно смотрит в его лицо, ожидая ответа. Возможно, чуточку слишком плотоядно для того, кто просто ждёт реплики в разговоре, но кто Годжо такой, чтоб судить? Он бы сам его сожрал. — Что значит «тоже»? — Ты что-то говорил про мой узел. С вязкой тебя мы уже определились, так что по поводу меня? О, блять, как же чешутся клыки. — Ты как-то быстро принял ситуацию. — Сатору убирает ладонь с лица окончательно, теперь комкая в ней одеяло. Опасно, блять.  — Сатору, не хочу тебя шокировать, но я полагаю, что хочу тебя не меньше, чем ты меня. И, возможно, даже дольше. — И вот мы здесь. Сугуру улыбается, укладывая свою свободную ладонь ему на щёку: — Да, здесь. Я влюблён в тебя, я принял мысль того, что узел — вопрос времени и подготовки. Так что? Конечная, блять. Вот что. Годжо коротит от той честной прямоты, с которой Сугуру говорит ему такие вещи; тело, и без того взвинченное и напряжённое, нещадно сводит и трясёт от этого нежного прикосновения к щеке. Всего лишь от жалкого касания.  Невозможно так легко и просто рассказывать людям про свои чувства и мысли, а особенно такие — в этом Годжо убеждён. По крайней мере, у него это всегда вызывает огромные проблемы, ведь искренние разговоры — не его конёк. Чего стоило ему просто признать, что Сугуру ему — ха-ха, блять, три раза! преуменьшение века —  симпатичен. А он в ответ выдал это. Сказал так легко, словно не вызвал внутри Годжо этим настоящий пиздец и чрезвычайную ситуацию локального масштаба. Он вообще осознаёт свою власть и все последствия?  Хорошо, если да, потому что в обратном случае он явно даже приблизительно не представляет масштабы того, что может делать его рот. И речь, конечно же, только про слова.  Годжо, едва привстав, пялится на него так внимательно, что это, наверное, выглядит крипово. Совладать бы с собой как-нибудь. — Ложись на спину.  Чужие глаза восхитительно щурятся; Гето издевательски медленно убирает ладонь с щеки.  У Сатору нет столько терпения — он рывком поднимается и толкает Сугуру в плечо, тут же забираясь верхом. Жажда — нет, не жалкое желание, так это называть нельзя — ударяет в голову с элегантностью тепловоза и простреливает вдоль позвоночника. Годжо открыто стонет, потираясь членом о чужую промежность. — Блядство. Я успел забыть, насколько возбуждён. Блять, чёрт бы тебя побрал… — он склоняется ниже, упираясь руками в постель по бокам от Сугуру. Голова, пустая и бесполезная, тяжёлая, тоже тянет вниз; глаза, чтобы не ёбнуться от переизбытка ощущений, приходится зажмурить.  — Какой же у тебя грязный, блять, рот. — руки Сугуру — на бёдрах. Несдержанно сжимаются поверх шортов, но почти сразу же ныряют кожа к коже, минуя ткань. Сатору дёргается всем телом, давясь от того, как ощущаются чужие пальцы.  — Ну так, блять, заткни.  Дёргают его за шею совсем не как омежку — это точно. Сугуру вжимает его в себя, в свои губы, с болью давя ладонью на заднюю часть шеи. И это так охуенно. Сатору едва успевает за ним — бестолково раскрывает рот, давая его вылизать, и едва ворочает собственным языком.  Много. Всего так много. Его бёдра дрожат, уставшие от судорог, которыми мучало его преддверие гона, и совсем не дают двигаться; руки, почти ставшие бесполезными в тот момент, когда Сугуру дёрнул его вниз, практически уложив на себя, тоже вот-вот подведут. Хочется зарыться пальцами в чужие волосы, но Годжо не уверен, что не рухнет, испортив всё, если оторвёт одну от кровати, чтоб сделать это.  Сугуру отстраняется, рукой зачёсывая ему чёлку назад. Губы и кожа вокруг блестят от слюны. Животное. Наверное, он сам выглядит ещё хуже.  — Давай-ка сядем.  Сатору глупо хлопает глазами, искренне не понимая, как им, блять, может помочь смена положения из лежачего в сидячее. Нет, правда, ещё чуть-чуть и он зубами порвёт на Сугуру футболку — возможно, не метафорически и глупо, но он вот-вот сделает это, — а он предлагает посидеть?  — Что? — Сядем, Сатору. У тебя уже все мозги вытекли? — Ну, — он облизывает губы от остатков чужой слюны, которая — пиздец — отдаёт ладаном. Серьезно, даже слюна? Это очень горячо. Это должно быть горячо? — Ты очень постарался. — Мы просто поцеловались. И этот выразительный взгляд обязательно бы как-то рассмешил Сатору, но не тогда, когда в этих глазах зрачок плавает огромным пятном. Сейчас на «ха-ха» вообще не тянет. Тянет только вмять чужое тело обратно в кровать.  Но Годжо всё равно хмыкает, пожав плечами. Сложно, конечно, делать вид, что ситуация ничуть не напрягает буквально всё ниже пояса — бёдра дрожат, член болезненно пульсирует, — но ладно. Ладно, он подыграет. — Я буквально девственник, чувак. Я вроде уже упоминал сегодня. Сугуру морщится, закатывая глаза. И, поняв, что ситуация всё-таки сбавила градус, отстраняет от себя Сатору, чтоб сесть в постели. Он отодвигается к изголовью, чтоб привалиться к нему спиной, и, на самом деле, это должно бы выглядеть предельно тупо и неловко, но великолепный Гето Сугуру, конечно же, делает даже это с аккуратностью и текучестью большой дикой кошки. Сдвинуться с места так и не выходит — Сатору просто бестолково на это пялится.  А потом Сугуру смотрит на него и снова морщится. На этот раз уже показательно. — Что? — Ты серьёзно назвал меня «чувак»? Сатору, неудивительно, что ты девственник. — О, знаешь что? Отвали. — он фыркает, усаживаясь на кровати, и отворачивается, потому что, ну. Это правда неловко. Шея, наверняка ярко-красная от смущения, просто полыхает. — Я привык к этому слову, так что… отвали, да. Сугуру тихо посмеивается и, на самом деле, этот звук скорее нежный, чем действительно насмешливый, но Сатору всё равно не может заставить себя посмотреть в его сторону.  — Сатору, чувак, иди сюда. — и, ну, ладно, это смешно, так что он, не удержавшись, хохочет и Гето — тоже.  — Ладно, я понял.  — Отлично. — Чувак. — Годжо, хмыкнув, щурится, смотря на смешливо-нежное лицо Сугуру. — Хорошо, так что?.. И вместо ответа он делает нечто абсолютно нехорошее: хлопает себя по бедру. Приглашающе.  В голове у Сатору — ебаный вакуум. — Иди сюда.  И кто он такой, чтоб отказываться? Блять, да никто. Он нуждался в одном только мановении пальчиком от Сугуру, чтоб согласиться на что угодно, а здесь — настоящее приглашение. Годжо, сглотнув слюну, неуклюже подбирается ближе и, помедлив, опускается на предложенное место.  Ёрзать хочется, но, сука, боязно. Годжо колотило от того, как они валялись в постели пару минут назад, а здесь… никто не гарантирует, что он не ёбнется на месте. Сугуру, почти урча, укладывает ладони ему на бёдра и — святый, блять, Боже, — приподнимает ногу ровно так, чтоб упереться в промежность Сатору. Дыхание перехватывает тут же. Годжо сжимает пальцы на чужих плечах так сильно, что раздаётся болезненное шипение.  — Двигайся. — Ты… — Сатору, шумно вдохнув несколько раз — грудь ходит ходуном, — на пробу двигает тазом, буквально потираясь о чужое бедро и, всхлипнув, утыкается в чужую шею. Ноги дрожат от напряжения так сильно, что ещё немного и он точно свалится. Хочется обвинить Сугуру хоть в чём-то, но голоса едва хватает на хриплый шёпот, — Ноги не держат. — Я знаю. Двигайся. — и, боже, блять, правый, сам протягивает его таз по своему бедру, крепко вжав пальцы в кожу сквозь ткань. — Ты же этого хотел. Как псина, которую трясёт от желания повязать кого-то, да? — И чей ещё рот грязный.  Сатору скулит — боже, какой стыд, он правда может издавать такой звук? — и, дрожа от напряжения всем телом, унизительно двигает бёдрами. Сжимает меж ними чужую плоть, облачённую в эти ебануто жёсткие джинсы, и протягивает себя вперёд и назад, пытаясь кончить. Как псина, блять. Использует чужую ногу, чтоб угнаться за собственным оргазмом — до чего он докатился? Сугуру, едва ли не урча прямо в ухо, вскидывает бедро выше и Сатору, вскрикнув, валится на него бесполезной тряпкой. — Да тебя колотит. — неверяще и наверняка улыбаясь — это так хорошо слышно в его голосе, Сатору знает эту интонацию. — Помочь тебе, дорогой? Обращение бьёт по его затылку кочергой, заставляя жалко захныкать. Какой же он, оказывается, плаксивый на пороге оргазма.  — Помочь? Сугуру не ждёт ответа — Сатору это знает, но хрипит «да», тычась ему носом в шею. Он дышит густым и сладким запахом ладана, наконец-то имея возможность его слизать, да ещё и прямо с железы. И дурак ли Сатору, чтоб упустить такую возможность? Нет. Так что он широко ведёт языком по чужой коже, утробно урча от одной мысли, что вкус на языке — не выдумка. Он вылизывает горло самого привлекательного мужчины на всей ебаной планете, а тот ни разу не против, что они оба альфы.  Напротив — стонет ломко и хрипло, дрогнув всем телом. Попался. — Я тебя понял.  Сатору, если честно, похуй, что Сугуру там понял. Он, фыркнув в ответ, делает ещё одно щедрое движение языком вдоль железы и впипывается клыками в изгиб, переходящий в плечо. Чей рык раздаётся первым — не разобрать. Однако, чужое бедро, так грубо вскинутое вверх, не даёт сомневаться, что Сатору своего добился — Сугуру совершенно точно завёлся. Он проталкивает его руками по бедру с таким остервенением, что это почти больно, и, будь у Годжо возможность, он хныкал и ныл бы в голос, но его зубы похоронены в чужой коже. Так что скулит он прямо в изгиб плеча. Руки сами лезут выше, поглаживают затылок и вплетаются в волосы, распуская пучок. Наверное, он делает это всё неаккуратно и небрежно, но едва ли в действительности соображает — то, как его покачивает на своём бедре Сугуру, не оставляет в голове ничего. Ладони лезут ему под шорты, царапая кожу; Сатору, разжав зубы, зализывает прокушенное место. Возможно, немного неуклюже, потому что рвущиеся из глотки стоны не дают сосредоточиться. — Блять… я, блять… — хочется попросить Сугуру быть побыстрее и сжать его бёдра сильнее, хочется попросить пиздеть без умолку, ведь у него так хорошо получается, но всё, что у Сатору выходит — шумно дышать, сосредоточившись на движениях тазом. Не свалиться, несмотря на то, что ноги уже подкашиваются, не повиснуть тряпкой на Сугуру. Хотя Сугуру точно выдержит его вес и это тоже плохая мысль. Сатору рычит, жмурясь. Почему всё, что касается Сугуру, приводит его в такой восторг? Почему он такой горячий во всём? Его больно дёргают за волосы, вынуждая откинуть голову. Взгляд напротив — дикий. — Ты скоро? Годжо мелко кивает, сжимая бёдра. Наверное, его рот перемазан в чужой крови и в собственных слюнях, но Сугуру, кажется, это не волнует. Он, как загипнотизированный, пялится на его губы, руками заставляя двигаться на себе снова и снова.  Изверг. — Давай, детка, ещё чуть-чуть. Детка. Годжо задушенно стонет, дёргая Сугуру на себя, и впивается в его рот с таким напором, будто хочет сожрать. Хотя едва ли это будет далеко от правды: он бы с радостью сейчас снова впился в него зубами, такого горячего и взведённого.  Слюна с кровью мешаются между их губ, стекая по подбородку. Грязно и мокро. Сугуру, рыча, лижет его губы и неаккуратно сталкивает их зубами. Это больно, но не настолько, чтобы останавливаться — Годжо прихватывает зубами чужую нижнюю губу в отместку. Меж их ртов так влажно, что шея снова теплеет от смущения, стоит только ему услышать мокрое чавканье.  Ему не хватает совсем чуть-чуть, чтоб кончить — Сатору чувствует то, как член, возбужденный слишком долго, истекает предэякулятом, пропитывая шорты. Интересно, на джинсах Сугуру уже остались следы? Эта мысль выбивает его из реальности на пару секунд. Хоть бы остались.  Сугуру снова дёргает его за волосы, на этот раз заставляя запрокинуть голову и, словно животное, кусает его горло под подбородком. Так, чтобы было видно в любой одежде, чтобы нельзя было скрыть. Не так опасно, как Сатору, не у самой железы, но ничуть не менее собственнически — в этом сомнений нет. Ебаный, блять, Гето Сугуру. Сатору стонет, безвольно опускаясь на чужое бедро, и часто дышит, пытаясь хотя бы просто восстановить дыхание. Перед глазами плывёт. — Я сейчас сдохну. Удивительно, что он ещё способен говорить. Сугуру, урча, зализывает его шею, деланно-спокойный, но Сатору слышит его сбитое дыхание. Он такой же размазанный.  Схватив чужую руку за запястье и отодрав намертво вжатые в его тело пальцы, Годжо тянет резинку шортов вниз.  — Сатору?.. — Пожалуйста. Они сталкиваются глаза в глаза. Едва ли не обезумевшие, жадные и взведённые. У Сугуру красивые глаза — это правда, но лучше, чем сейчас, они не были никогда. Потемневшие до глубокого фиолетового, расширенные, ловящие любое движение так, словно Сатору — его жертва. Оказывается, кровь, оставшаяся на губах после укуса, и правда выглядит привлекательно.  Они тут оба двинутые.  — Сугуру. Годжо не уверен, расслышал ли Гето своё имя в его скулеже или же среагировал на сам звук, но рука, свободная от его хватки, тут же опускается на член. Сугуру медленно проводит по всей длине, и то, насколько легко скользит ладонь, почти что неловко. Насколько он влажный от их неловкого петтинга? Мысль про то, что, будь он омегой, то потёк бы от Сугуру, кажется теперь такой смешной. Он ведь и так потёк, блять.  Хочется выпросить поцелуй; хочется пялиться на заворожённое лицо напротив, не отрываясь; хочется снова его укусить. Он такой красивый и так отлично считывает всю ситуацию, держа её под контролем, что Годжо не может решить, чего же он хочет больше. Получается только бестолково любоваться, снова ухватившись ладонями за плечи, уже наверняка покрытые синяками, и беспомощно стонать.  Сугуру снова вжимается своим ртом в его, лениво лижет язык и небрежно движет губами. Целует настолько неаккуратно, что слюна стекает с подбородка, капая ниже. Они — полный, блять, беспорядок. Ебаный хаос. Это всепоглощающе настолько, что мыслей не остаётся — одни лишь ощущения. Жалкая попытка двигать губами в подобии поцелуя проваливается — они, вжавшись друг в друга раскрытыми стонущими ртами, едва ли целуются взаправду.  На последнем движении чужой руки Сатору колотит так, что перед глазами на секунду всё темнеет; он едва не кусает Сугуру, когда оргазм заставляет его крупно вздрогнуть всем телом.  В голове, такой тяжёлой, кажется, звенит.  И боль, разрывающая его череп с самого утра, становится слабее. Сатору распластывается на чужом теле безвольной тряпкой, утирая лицо об уже испачканную футболку.  — Самое ебанутое начало гона в моей жизни. — он едва шевелит губами, всё ещё ощущая дрожь в ослабевших коленях. Сугуру молчит, лениво собирая пальцами сперму с его члена. Это почти болезненно после оргазма, но сил противиться уже нет.  — Не зарекайся.  Приходится неудобно склонить голову набок, уперевшись виском в чужое плечо, чтоб взглянуть на лицо Сугуру хотя бы одним глазом. С этого ракурса видно хуёво, но он явно улыбается и — господи, блять, боже, — заметив чужой взгляд, тянет руку ко рту, чтоб слизать сперму. Фу, она же наверняка отдаёт полынью. Хотя Сатору будет самым завравшимся человеком в мире, если хотя бы попробует сказать, что ему это не нравится. Гон, даже не настигший его, снова горячит тело.  — Прекрати дразниться. — Не могу. Ты такой отзывчивый, что я не могу отказаться от возможности увидеть больше.  — Я тебя, блять, укушу. Я смертельно заебался. Сугуру смеётся, чистой рукой приглаживая его волосы, и Сатору льнёт к этому прикосновению. — Я шучу. Отдохни, я принесу воды. Он опускает его на постель, явно стараясь уложить так, чтоб было во что зарыться, если Годжо этого вдруг захочется, и это так умиляет, что Сатору не может снова сдержать улыбку. Как будто он не может двигаться после оргазма и теперь его можно только передвигать. Смешно. Он, отбив чужие руки, сам заворачивается в одеяло. — Ты даже не даёшь мне о тебе позаботиться, варвар. — Ты достаточно обо мне позаботился, окей? — Сугуру в ответ только закатывает глаза, укоризненно качая головой, но всё-таки выпрямляется, вылезая из гнезда. В изгибе его плеча краснеет укус, а на футболке остались разводы крови, как и на подбородке, а на джинсах, оказывается, правда есть влажное пятно от чужого предэякулята, но это… это что-то греет внутри груди Сатору. Он — причина этого пиздеца и он доволен. — Только от воды не откажусь. — Я тоже. Так что придётся подождать. — Гето фыркает, утирая ладонью бардак с лица, но выходит это неважно — явно придётся умываться. Сатору не может перестать пялиться, в любом случае. — Но я не оставлю тебя тут умирать от обезвоживания, обещаю. — Ага, я знаю. — он тычется носом в одеяло, пытаясь забраться в кокон, как делал в детстве. Чего-то все-таки не хватает во всей это ситуации. Чего-то… — Эй, Сугуру. Чужая спина, почти пропавшая за дверным проёмом, останавливается. Гето разворачивается, внимательно глядя на него, нервно теребящего кончик одеяла в руке. — М? Наверное, он знает, что услышит. Это тяжело, но… Сатору не трус. Он может это сказать, потому что Сугуру этого заслуживает. Может. — Я… — заминка выходит совсем короткой, случайной. У него просто внезапно перехватывает дыхание. Говорить о чувствах оказывается такое, блять, испытание. — Я тебя тоже. — Сугуру произносит это легко, словно отбивает его шутку, и довольно ухмыляется, словно увидел что-то в действительности забавное. — Я принесу тебе воду и просто так, ты в курсе? И, улыбнувшись, скрывается в коридоре.  Сатору, вздохнув, ворчит своё «люблю тебя» в одеяло. Однажды. Однажды он скажет.