Если позволит ему приблизиться

– Да отцепись ты от меня, исчадье ада! Зуко не знает, как оказался в такой ситуации. Он смотрит на кота. Кот смотрит на него. Шипение. Сверкание когтей. На руке оказывается еще одна царапина. Да чтоб его! Зачем он вообще полез вытаскивать этого застрявшего в водостоке, жалобно вопившего во все горло засранца?! Вот так и делай добрые дела! Сам же потом за них и огребаешь. Теперь стоит здесь: под проливным ливнем, без зонта, с истекающими кровью, исцарапанными руками и с посланцем ада в них, который, кажется, задался целью его убить. Вместо «спасибо», очевидно. Просто восхитительно. По-хорошему стоило бы отшвырнуть его от себя и пойти дальше. Это не проблема Зуко. Он и так уже сделал сверх того, что должен был – спас этого мелкого, неблагодарного поганца из западни, в которую тот сам угодил. Дальше пусть выживает самостоятельно. Так устроен их мир. Никто никому ничего не должен. Но… Зуко вновь смотрит на него. Он такой маленький. Промокший. Несчастный. Беззащитный комок грязи и воды. Ну да, когти у него вполне рабочие, так что не совсем беззащитный, только вот от реальной опасности они не спасут. Зрелище довольно-таки жалкое. Конечно, еще этот поганец переполнен злобой – но иногда злоба, наоборот, только мешает выживанию, а не помогает. Уж Зуко знает. Вспыльчивый характер принес ему немало проблем. Вот и этот сейчас – царапает того, кто его спасает. Какая же до боли знакомая ситуация. У дяди Айро из-за него осталось немало ранений, пусть и не буквальных. Почему-то у Зуко не находится сил для того, чтобы гаденыша вышвырнуть. Черт. Ну и что теперь делать?! – Ой-ой-ой, кто это у нас тут такой промокший и умилительный? Уруруру… – слышится вдруг совсем рядом с Зуко ласковое воркование очень уж знакомым голосом, и он резко вскидывает голову. Этого еще не хватало! Тот факт, что не заметил чужое приближение, он списывает на шум дождя и на свои ужасные смертельные ранения, которые его отвлекли. Ладно, может, со смертельными он чуть-чуть драматизирует. Но имеет право, когда и без того кошмарная ситуация становится еще кошмарнее. Потому что это Сокка. Ну конечно же, это Сокка, который прикрывает голову от дождя курткой и, без какого-либо следа стыда или совести, врывается в личное пространство Зуко, подаваясь вперед, вытягивая руку, чтобы почесать пальцем кота в его руках под подбородком, и принимаясь с ним ворковать. Какое омерзительное, тошнотворное, кошмарное зрелище. Эта его мягкая, явно не очень осознанная улыбка, теплый и добрый взгляд, ласковое выражение красивого лица… Отвратительно! Так еще и кот, этот мелкий предатель, как только Сокка принимается почесывать за ухом – моментально успокаивается, перестает вырываться и пытаться выцарапать Зуко глаза, и даже сквозь шум барабанящих по земле капель можно услышать его урчание. Эй! Как насчет вспомнить, кто на самом деле здесь его спаситель, а?! Ни секунды справедливости в этом мире. Делать что-нибудь хорошее такое неблагодарное занятие! Но и без того ужасная ситуация становится еще хуже, когда Сокка вдруг переводит взгляд с кота на Зуко, видимо, наконец вспомнив о том, кто именно это исчадье ада держит. Лучше бы не вспоминал. Потому что улыбка его тут же становится еще шире, глаза загораются ярче, и он жизнерадостно произносит: – Вообще-то, я сейчас обращался к тебе, пламенный красавчик! Зуко закатывает глаза с такой интенсивностью, что где-то от этого звука должна сойти лавина. Это просто Сокка. Который где-то семьдесят процентов времени вызывает у него такую реакцию, а остальные тридцать хочется приложиться ладонью ко лбу. – Ты, как и всегда – невероятно раздражаешь, – ворчит он, но даже вполовину не так злобно, как собирался. – А ты, как и всегда – приветливый лучик солнца, развеивающий окружающий нас мрак! – радостно парирует Сокка, от чего глаза закатываются только сильнее, еще немного, и Зуко начнет беспокоиться, выкатятся ли они обратно, пока ладонь уже начинает тянуться ко лбу. – Итак, где ты подобрал это очаровательное создание… – тут он переводит взгляд обратно на кота и, всем своим видом демонстрируя, что обращается именно к нему, продолжает вновь воркующим голосом: – Неужели, такое сокровище, как Зуко, просто лежало где-то на дороге, бесхозное? Согласен, это совсем не дело… Но разве ж можно так с ним обращаться, исцарапывая ему руки? – ласково гладит кота по макушке Сокка. Но затем его курточка начинает сползать на бок, так что он перестает гладить кота для того, чтобы поправить ее на своей голове. Конечно же, мелкий адский гаденыш тут же переходит из умиротворенного и довольного режима в режим атаки, злобно шипит и впивается когтями в руку Зуко, которому приходится прикусить щеку изнутри, чтобы не издать никаких болезненных звуков. Почему он все еще этот посланца преисподней держит, скажите пожалуйста? Вот и у него нет на это ответа. Заметивший случившееся Сокка сдавленно ругается себе под нос, а затем начинает делать что-то совсем уж нелепое – частично оставляя курточку на себе, вторую ее половину накидывает на голову Зуко так, что их лица оказываются в считанных дюймах друг от друга. Когда обе его руки освобождаются, он тянется, чтобы осторожно забрать кота из чужих ладоней. Учитывая, что при этом Сокка полностью сосредоточен именно на исчадье ада, а Зуко неплохо умеет видеть в темноте, лучше большинства людей – в воцарившейся под курткой полутьме он незаметно смотрит на это находящееся слишком близко глупое лицо, скользит взглядом по глупым, смягчившимся чертам, игнорируя странное сжатие в грудине. А Сокка тем временем хмуро, но ласково воркует: – Ну и что ты творишь, а? Прекрати его калечить. Такой хорошенький, но такой злобный… Вы с ним нашли друг друга, да? Прямо-таки не отличишь, – фыркает он, вновь поднимая взгляд на Зуко, который может заметить хитрые, нахальные искры в его глазах, которые находятся сейчас настолько близко, что можно различить все их оттенки и блики… …неа. Все. Хватит. Он отказывается иметь со всем этим дело. Как только кот оказывается в руках Сокки, то его предательский зад моментально успокаивается, опять принимаясь довольно урчать, пока уютно устраивается в больших, похоже, очень удобных ладонях. Не то чтобы его можно за это винить – выглядят они и правда удобно… Но это все уже слишком для Зуко, так что он отступает на шаг, как раз собираясь сбросить с себя накинутую на них куртку, и равнодушно бросает: – Отлично. Теперь он – твоя проблема. При этом я обращаюсь к вас обоим, – демонстративно переводит Зуко взгляд с Сокки на кота и обратно, давая понять, что они с этого момента проблема друг друга, и припечатывает: – А я сваливаю. Но прежде, чем он успел бы сделать еще шаг и наконец все-таки отсюда уйти, метнувшийся вперед Сокка перехватывает кота одной рукой, а второй с немного паническим видом тянется за Зуко и удерживает его, сгребая в кулак промокшую футболку и подтягивая обратно с частящим: – Нет-нет-нет! А ну стоять! Я был бы не против забрать эту прелесть себе… Это я про вас обоих… Но у Катары аллергия на котов! Потому что у нее аллергия вообще на все хорошее, – сбивается он в беззлобное ворчание, немного убавляя уровень паники, и вздыхает уже спокойнее. – Так что я не могу его забрать. Это придется сделать тебе, – на этих словах Сокка вновь решительно пихает кота в руки Зуко, который также решительно отказывается его забирать, качая головой. – Помимо того, что в мои планы не входило завести себе кота, он же меня ненавидит. Это что, твой тайный план по моему убийству, Сокка? – ехидно спрашивает и вскидывает Зуко бровь, и теперь приходит черед Сокки закатывать глаза. – Вот вечно ты весь такой драматичный и пафосный. Моя честь не выдержит царапин, нанесенных вражеской лапкой этого котеныша! – принимается театрально передразнивать он Зуко, который вдруг радуется полутьме под курткой, потому что Сокка вряд ли заметил, как у него дернулся уголок губ. – Ну же. Всего лишь несколько царапин тебя не убьют. Хотя выглядит действительно неприятно, – морщится он, опуская взгляд на руки Зуко. А затем Сокка вдруг резко выпрямляется, принимая до настораживающего решительный вид, и продолжает тверже: – Так. Ну все. Я живу в пяти минутах отсюда. Папы и Катары сейчас нет дома, так что два котенка… То есть, ты с котенком можете обсохнуть, потом мы обработаем твои царапины, и ты наконец придешь к единственно возможному выводу, что тебе точно нужно забрать его к себе, чтобы он мог о тебе позаботиться… – Я точно не приду к такому выводу, – сухо прерывает его Зуко, но Сокка только легкомысленно отмахивается. – Да-да, ты весь такой большой и злой плохой парень, знаю. И ты стоял здесь под дождем, спасал котенка и терпел все царапины от него, все равно не отпуская и не бросая на произвол судьбы именно потому, что ты большой и злой плохой парень, – небрежно бросает Сокка с короткой, слишком знающей ухмылкой, и Зуко пытается возмутиться: – Ничего я не… – Ага. Конечно. Потом расскажешь, какой ты местный поганец, огненная булка, – отказывается слушать его Сокка. – А сейчас – пошли. После чего он понадежнее перехватывает одной рукой котенка, а пальцами второй сжимает запястье Зуко и тащит его за собой. Вообще-то, хватка совсем слабая, вырваться из нее не составило бы никакого труда, даже драку затевать не нужно, так что он вполне мог бы сейчас пресечь весь этот абсурд, развернуться и уйти. Но почему-то этого не делает, продолжая следовать за решительно двинувшимся вперед Соккой, который оставляет свою куртку Зуко, а кота прячет себе за пазуху, скрывая от дождя, зато сам оказывается под его прицелом – хотя вряд ли есть разница. Они уже все до последней нитки – или последнего комка шерсти – промокли. Может ли ситуация стать еще хуже?

***

Очевидно, может. Потому что вскоре Зуко переступает порог квартиры Сокки, пытаясь понять, как вообще оказался в этой ситуации. Раньше он здесь никогда не был по очевидным причинам – они не друзья, их нельзя даже назвать хорошими знакомыми. Просто учатся вместе в выпускном классе, из-за чего неизбежно пересекаются. Иногда соревнуются, иногда спорят, иногда Сокка дразнит его – речь же о Сокке, куда без этого? Но и все на том. Никаких поводов бывать друг у друга дома. Кроме, очевидно, одного нежданно-негаданно свалившегося на голову исчадья ада, которое сейчас явно продумывает планы по убийству Зуко. Проходя вглубь квартиры и пытаясь понять, какого черта вообще здесь делает, он очень пытается не любопытствовать и не оглядываться слишком сильно по сторонам, ощущая себя все более и более неловко. Оглядывайся-не-оглядывайся, а все равно сложно не уловить теплую, семейную, уютную атмосферу дома, висящие на стенах фотографии, тут и там валяющиеся вещи, которые не создают неприятный беспорядок, просто придают этому месту ощущение легкого, мирного хаоса, в котором, скорее всего, все его обитатели отлично умеют ориентироваться. Хотя, если Зуко хоть что-то знает о Катаре – ее наверняка ужасно раздражает даже одна вещь, лежащая не на положенном месте. А если хоть что-то знает о Сокке – то он наверняка разбрасывает их просто из принципа, чтобы немного ее побесить. Пф. Ладно, стоп. Зуко отвлекся. Он как раз открывает рот, чтобы сказать, что собирается уходить – какого. Черта. Он. Вообще. Здесь. Делает? – но потянувший его в свою комнату Сокка уже устраивает мокрого кота на полотенце в кресле, а второе полотенце к швыряет в Зуко, чтобы следом за этим, зарывшись в шкаф, швырнуть в его еще футболку и штаны. Когда он наконец выпрямляется, оборачивается и сталкивается с недоумевающим взглядом, то отмахивается. – Нужно же тебе после душа переодеться во что-то сухое. Не бойся, одежда чистая, так что можешь не брезговать, – фыркает Сокка, и Зуко поджимает губы, чтобы не сказать – брезговать он и не собирался, проблема совсем не в этом, просто… Что происходит? Но у него не остается ни единого шанса задать хоть один здравый вопрос, потому что его, немного всем происходящим оглушенного, Сокка уже тащит в направлении ванной, позывает, где чьи шампуни и гели для душа. – Вот это – катары. Если вдруг возьмешь, она будет в ярости. Так что ни в чем себе не отказывай, – лучезарно улыбается он. После чего, озорно подмигнув – разворачивается, выходит и захлопывает за собой дверь, оставляя недоумевающего Зуко стоять посреди ванной с полотенцем, футболкой и штанами Сокки в руках. Что? Отряхнувшись и выйдя из оцепенения, он вздыхает и решает, что раз уж все так обернулось и в любом случае оказался здесь… Так что Зуко все-таки принимает наскоро душ, осознавая, как сильно продрог под дождем только тогда, когда оказывается под теплыми струями воды – почти кипятком, потому что именно такой душ он обычно и принимает. Его отношения с холодом вообще довольно странные – у него горячая кровь, как нравится говорить дяде, и согреваться Зуко умеет без проблем, но при этом холод не выносит на дух и быстро становится в таких условиях раздраженным, взвинченным, вялым, апатичным, злым… В общем, самый разнообразный спектр негативных эмоций и ощущений, да. Шампуней и прочих вещей Катары Зуко избегает больше, чем огня, с которым у него как раз отношения вполне неплохие. Он отлично знает, какой она может быть в гневе – жуткое явление, – и, в отличие от Сокки, не собирается обращать его на себя. Ему-то, как брату, сколько бы эти двое вечно ни спорили, умереть точно ни грозит, как бы сильно ни вывел Катару из себя. Но вот Зуко таким преимуществом не обладает. Было бы довольно глупо умереть от руки девочки-подростка из-за ее… Шампуня. Лучшим вариантом оказывается использовать то, что принадлежит Сокке, и это странное чувство – ощущать на себе тот запах, который обычно исходит от него. Не то чтобы Зуко давно и хорошо знает, как он пахнет. Неважно. Заткнитесь. Когда он выключает душ, то несколько секунд колеблется, но затем вздыхает, приходя к логичному умозаключению, что одеваться после этого обратно в свои холодные, мокрые, омерзительные из-за этого вещи – не вариант. Даже если бы сразу после прихода сюда забросили их в сушилку, для этого понадобилось бы время. А что ему делать до тех пор? Так что все-таки приходится использовать одежду Сокки. Чувство оказывается еще страннее, чем использовать его шампунь. Неважно. Зуко не будет об этом думать. Когда он выходит и отправляется обратно в комнату Сокки, то обнаруживает его, уже переодетого в сухое, с полотенцем на плечах и волосами, распушенными и взъерошенными вместо привычного «волчьего хвоста», как сам это называет. Он сидит на кровати, подоткнув под себя одну ногу, и играет с котом, таким же взъерошенным, как и он сам, выкупанным и высушенным настолько, насколько это возможно. А Зуко не без удивления понимает, что под всей налипшей на него от уличной жизни грязью он ослепительно белый и пушистый, как облако, и сейчас, когда позволяет Сокке тискать себя, урчит и сам подставляется под пальцы, кажется сущим крохотным ангелом. Но Зуко как никто знает, что за всем этим фасадом скрывается самый настоящий демон. Он переводит взгляд на Сокку – и замирает. Теперь можно уже не в полутьме, а при ярком свете рассмотреть, как тот мягко улыбается, тепло посмеивается, длинные пальцы бережно почухивают кота за ухом, черты лица расслабленные и ласковые, он изучает всем собой довольство и спокойствие, а на это исчадье ада смотрит с такой нежностью, что упору начать завидовать. …Зуко моргает. Что это он сейчас такое подумал? Нет. Чушь какая-то. Неважно. Откашлявшись и этим обозначив свое присутствие, Зуко моментально жалеет обо всех своих жизненных решениях, потому что Сокка поднимает на него взгляд и ситуация становится только хуже, когда, стоит им посмотреть друг на друга – и также, как и там, под дождем на улице, его улыбка становится шире, а взгляд начинает сиять ярче. Неуютно дернув плечом и сохраняя каменную маску на лице, Зуко произносит так официально и равнодушно, как может: – Спасибо за одежду и остальное. Я постираю и верну все завтра. А сейчас мне пора… – Куда это тебе пора?! – тут же возмущенно вскидывается Сокка, и его улыбчивое выражение лица сменяется недовольным. – Ты что, собираешься обратно под дождь, чтобы через три секунды опять промокнуть? Даже зонт у меня не попросил, дубина! Да и вообще, там льет так, что никакой зонт не поможет. Так что подожди хотя бы, пока дождь не закончится. И вообще, куда ты собрался один? У тебя здесь пассажир имеется, – вновь расплывается он в улыбке, поднимая исчадье ада, которое одним своим взглядом на Зуко вновь выражает всю свою истинную суть, скрытую за ангельским фасадом. Он почти уверен, что глаза котов не должны выражать никаких эмоций, а тем более такой жгучей неприязни. Но тем не менее. – Как и сказал, не собираюсь я его с собой забирать, – тут же открещивается Зуко. – Раз у Катары аллергия, отдай его кому-нибудь еще. – А я и отдаю. Тебе, – невозмутимо отвечает Сокка, и Зуко пытается хмуро настоять: – Я не собираюсь… – Еще как собираешься. – Ты вообще меня слушаешь, Сокка? – Не тогда, когда ты несешь чушь, Зуко. – Я вообще-то не один живу. У меня дядя!.. – Ой, да знаю я твоего дядю, – закатывает глаза Сокка, и Зуко только запоздало вспоминает, что, да, эти двое действительно знакомы. Черт. Это не добру. Увы, оказывается прав, потому что Сокка уже расплывается в какой-то слишком уж торжествующей улыбке, будто это упоминание ему только на руку играет. Продолжает чуть напевно и необоснованно-самодовольно: – Он своего дорогого, несравненного, сияющего приветливым солнцем племянника просто обожа-а-ает. Даже не пытайся спорить. Мы оба знаем, что это правда. Ставлю на то, что даже если бы ты притащил к вам домой целый зоопарк, твой дядя только начал бы радостно придумывать, где их всех разместить и как прокормить. Так что – один кот? Пф. Уверен, он будет счастлив. К сожалению, ничего из этого Зуко действительно не в состоянии поспорить. Мог бы хоть попытаться, если бы Сокка не был знаком с дядей… Но это не так. Так что он решает подойти к вопросу с другой стороны. – Может быть, и у моего дяди аллергия на котов, – на пробу бросает Зуко, но Сокка вскидывает брови и скептично спрашивает: – А у твоего дяди есть аллергия на котов? – …нет, – недовольно признает нахмурившийся Зуко, понимая, что солгать у него все равно не получится, слишком нелепо и слишком отмазкой это звучит, учитывая, насколько запоздало мысль выдал. В ответ Сокка весело смеется. Это приятный звук. Не очень-то мелодичный, слишком громкий, нестройный, царапающий слух – но теплый, настоящий, искренний, из-за чего с лихвой компенсируются все недостатки и Зуко мог бы слушать его часами… Так. А ну хватит! – Почему я вообще спорю с тобой о том, забирать мне кота или нет? – раздраженно спрашивает он, скрещивая руки на грудной клетке в попытке всеми способами оградиться от Сокки, и твердо продолжает: – Мне не нужен кот. Все. Точка. Можешь его обратно на улицу выбросить, если хочешь. Мне все равно. Округлив глаза в преувеличенном ужасе, Сокка демонстративно закрывает коту уши, прижимая их к морде, и выпаливает: – Прекрати говорить такие жестокие вещи! Кексик может тебя услышать! – Кексик? – скептично переспрашивает Зуко, и Сокка пожимает плечами, убирая руки с ушей и перестав театральничать. – Мне же нужно его как-то называть, – отвечает он. – А это отличный вариант. Он же… или она… выглядит, как… ну… Кексик, воздушный и милый. Даже не пытайся отрицать! – с фальшивой строгостью припечатывает Сокка, ткнув в направлении Зуко пальцем. А затем поднимает кота на руки, разворачивает к нему мордой, прижимает к своей щеке и, на этот раз придав глазам жалобное, просящее выражение, драматично провозглашает: – Но ты только посмотри на него. Посмотри-и-и! Разве он не прелесть, разве не чудо? Как ты можешь даже думать о том, чтобы вышвырнуть его на улицу? Хотя не пытайся обманывать меня, Зуко. Я знаю, что ты все равно этого не сделаешь. Притворяйся большим и злым плохим парнем сколько угодно, а меня все равно не проведешь, – прищуривается он с непоколебимым и упрямым видом. После чего опять принимается драматично ныть: – Но я не могу оставить его у себя даже ненадолго! Поверь мне, никто из ныне живущих не захочет столкнуться с Катарой, у которой обострилась аллергия. Никто. Это – чудовище, к которому наш мир не готов. Ты представляешь, какая она в такие моменты становится злющая? Ух! Ну, а еще это все-таки опасно для нее… – очевидно, что именно это – настоящая причина, как бы Сокка ни пытался притвориться небрежным на последних словах. – Так что ты должен забрать кота к себе. Это твой долг. От этого зависит твоя честь. А я знаю, как тебе дорога твоя честь! Ну ты просто посмотри-и-и-и-и на него, – опять произносит он еще протяжнее, делая глаза особенно большими, жалобными и несчастными, при этом прижимая ближе к своему лицу кота, который, в свою очередь, смотрит на Зуко, как на говно. Он переводит взгляд с Сокки на кота. Обратно. А потом еще раз. Несмотря на это жаждущее крови Зуко выражение на котовьей морде, сходство на лицо, и он не успевает остановить себя до того, как ворчит: – А ты еще говорил, что это я с котом не отличим. Лицо Сокки тут же светлеет, озаряется улыбкой и искрами в глазах, он весь воодушевляется и радостно, дразняще тянет: – О-о-о… Так ты считаешь меня котенком, Зуко? – Скорее, раздражающим исчадьем ада, – невозмутимо поправляет Зуко, но ни капли не задетый Сокка только смеется в ответ. – Ладно, и так подойдет, – неоправданно довольно отвечает он, чтобы тут же немного посерьезнеть, добавляя: – Но правда, Зуко. Тебе нужно его забрать к себе. Уверен, вы с ним обязательно подружитесь… – Сразу после того, как он исполосует мне лицо как-нибудь ночью, – сухо отвечает Зуко. Лицо Сокки искажается. Он морщится, опуская куда-то взгляд… и морщится еще сильнее, принимаясь ворчать: – Черт. Точно, твои руки. Отследивший направление этого взгляда Зуко понимает, что именно на руки Сокка и смотрит. Вообще-то, там действительно нет чего-то по-настоящему смертельного – ну, несколько царапин, кровь уже почти не идет, ничего такого, что стоило бы внимания. Можно просто забыть об этом, само скоро заживет. Но Сокка уже перехватывает кота вместе с полотенцем одной рукой и поднимается с кровати, направляясь к Зуко с хмурым: – Пошли обработаем твои боевые раны, парень горячий, как свежезажаренные лепешки. О, Агни. Где только Сокка все это берет? Как у него получается каждый раз выдумывать новое нелепое обращение? Но если обращать на это внимание и возмущаться, он только воодушевляется и принимается активнее их выдумывать. Так что остается лишь игнорировать. – Не надо ничего обрабатывать. Это ерунда, – пытается отмахнуться Зуко, и Сокка закатывает глаза, недовольно заворчав: – Это говорит мне парень, который совсем недавно чуть не умирать собирался из-за нескольких царапин. Но нет, не ерунда, – тверже произносит он. – Эта прелесть, – кивок в сторону кота, – еще недавно состояла больше из грязи, чем из кота. Так что обработать точно нужно. Пошли. Он опять хватает за запястье, таща его за собой. Ужасная привычка, с которой ему точно нужно завязывать.

***

Тем не менее, Зуко опять ничего на этот счет не говорит, позволяя себя тащить. По каким бы то ни было причинам. Неважно.

***

Когда они оказываются на кухне, Сокка устраивает кота на стуле вместе с полотенцем и, со строгим и совершенно не убедительным видом тыкнув в него пальцем, припечатывает: – Ты, Кексик, должен сидеть здесь и только здесь, никуда не убегая. Потому что мне и так придется сделать масштабную уборку прежде, чем придет Катара, а ты даже не представляешь себе, как я ненавижу убирать. Так что, каким бы милошом ты ни был, но мне не нужно, чтобы ты разбрасывал везде свою шерсть еще сильнее. Ясно? Зуко в это время невпечатленно за происходящим наблюдает. Серьезно? Сокка разговаривает с котом так, будто действительно верит, что тот его поймет. Нелепо. Точно совсем не мило. Тем не менее, что-то, кажется, срабатывает – может, интонации и выражение лица, а может, коту просто лень шевелиться, что скорее всего. В любом случае, он действительно сворачивается послушным клубком, который, кажется, не собирается никуда передвигаться в ближайшее время. Выглядящий вполне довольным собой Сокка разворачивается к Зуко: – Так, теперь ты, – и указывает пальцем все с тем же совершенно неубедительно строим видом уже на него. Чуть раздараженно взглянув на Сокку, Зуко сухо отвечает: – Прекрати обращаться со мной, как с котом. – Прекрати вести себя, как гордый и независимый кот, и я перестану, – фыркает в ответ Сокка, после чего отходит к шкафчикам, открывает один из верхних, вытаскивает оттуда аптечку и возвращается обратно к Зуко. Затем тянется к его руке, и когда тот понимает, к чему все идет, уворачивается и хмуро бросает: – Я и сам могу… – До чего же вредный и несговорчивый кот, – ворчит Сокка и тут же расплывается в улыбке. – Но все равно очаровательный. – Ты… – зло начинает Зуко, но Сокка прерывает его. – Это я о нем, конечно, – указывает он на свернувшееся клубком исчадье ада, притворяющееся облаком, и с самым невинным, ни на секунду не обматывающим Зуко видом продолжает: – А ты о чем подумал? В ответ на самый разраженный взгляд, какой только может изобразить Зуко, Сокка, конечно же, просто смеется. Опять. – Ты же понимаешь, что я все равно от тебя не отстану, пока лично не смогу убедиться, что все твои боевые раны обеззаражены? Так что лучше сразу сдавайся, Зуко, и пройди через эту пытку антисептиком. Так мы быстрее закончим, – весело заявляет он. Хотя Зуко понимает, что с Сокки действительно станется доставать его до тех пор, пока наконец не добьется своего, он мог бы много чего сделать – запретить, развернуться и уйти, попытаться настроить кота против него, чтобы во имя справедливости с царапинами щеголяли они оба… пусть и последнее вряд ли сработает, конечно. Но Зуко лишь обреченно вздыхает и ворчит: – Ладно. Только давай побыстрее. Сокка светится. Стоит отдать ему должное – он действительно не тратит времени даром, тут же приступая к работе. Действует максимально осторожно, но при этом и никакой медлительности в его действиях нет. А Зуко очень, очень старается не обращать внимание на то, как ощущаются руки Сокки на собственные – немного мозолистые, грубоватые на ощупь, но в касаниях бережные настолько, что это граничит с нежностью. Глупость какая. Так что он выдыхает с облегчением – точно именно облегчением, – когда Сокка наконец заканчивает и вскидывает руки с довольным: – Та-да! – Ты умеешь клеить пластыри на кожу. Поздравляю, – сухо отвечает в ответ на него ликование Зуко, оглядывая, тем не менее, действительно аккуратно прилепленные пластыри, закрывающие самые крупные царапины. Закатив глаза, Сокка ворчит: – Вот и вся тебе благодарность. Но, хотя он не выглядит и не звучит по-настоящему обиженным, после секундного колебания Зуко все-таки произносит немного скованно, но искренне: – Спасибо. Сокка опять светится. Да чтоб его. Ну, теперь Зуко точно пора уходить. Хотя дождь там до сих пор, судя по звукам, льет, а зонта у него нет, и просить не хочется, и промокнуть опять и впрямь было бы глупо, и… и, может, пока что не так уж и пора, раз его не прогоняют. Хотя и доводить до точки, когда прогонят, все-таки не хочется. Но Сокка вместо того, чтобы тактично – или не очень – указать ему на выход, вдруг принимается как-то неловко мяться, нервным жестом зарывается пальцами в свои растрепанные волосы, и немного нелепо тянет: – Э-э-э… В общем… Может, хочешь поужинать? Удивишься, но я правда неплохо готовлю. Когда понял, что папа и сестра безнадежная катастрофа в этом, пришлось учиться самому. Но только Катаре не говори, что ее навыки готовки отвратительны. Она все еще это отрицает и всегда ужасно оскорбляется… Хотя нет, говори, – нахально, но все еще немного нервно ухмыляется он, лихорадочно частя фразами так, что не остается ни шанса вклиниться и ответить. – Я к тому, что у нас со вчера еще осталось. Тебе не нужно ждать, пока я что-то приготовлю. Поэтому, если ты не против… А вот его, думаю, пока что лучше больше не кормить, – фыркает принявшийся Сокка чуть веселее и кивает в сторону кота. – Он уже одним махом уничтожил полбанки консервов, пока ты был в душе, и я бы поставил на то, что заблюет здесь все, если дать ему еще. А. Ну, это объясняет, почему исчадье ада не вопит и не требует пожрать. Но после этого Сокка наконец все-таки замолкает и вопросительно вскидывает брови, а Зуко осознает, что ответить ему все-таки придется. Более того, перспектива вместе поужинать кажется не такой уж и плохой, даже наоборот… Именно это – отрезвляющий и верный признак того, что нужно ответить. – Э-э-э, нет, спасибо, – по итогу тянет Зуко, потому что это уже слишком огромное испытание для него, а сегодняшний день и без того их достаточно подбросил. – Там дождь уже почти закончился, так что я пойду, наверное… – взгляд в окно подсказывает, что, да, льет уже действительно не так сильно, вполне терпимо, из-за чего он совсем не чувствует разочарования, вот ни на мгновение. Но ему мерещится, что в выражении лица Сокки на секунду разочарование как раз мелькает, правда, оно уходит так быстро, что Зуко почти уверен – все-таки показалось. Да и с чего бы ему чувствовать себя разочарованным? Наоборот, радоваться должен, что незваный гость наконец свалит. А Сокка уже опять пытается придать своему лицу неубедительно-строгое выражение и, указав на комок шерсти, припечатывает: – Но уйдешь ты вместе с ним. – Сокка, – вздыхает Зуко. – Я не знаю, что за таланты укрощения исчадий ада у тебя имеются, но это с тобой он – хороший, пушистый и милый. А со мной превращается в клубок ярости. Ты что, и правда моей смерти хочешь? – Да не умрешь ты, – небрежно отмахивается Сокка. – Он будет хорошо себя вести. Пока Зуко скептично на него смотрит, он уже наклоняется к коту, чешет его за ухом, от чего тот выворачивается из клубка и довольно потягивается, опять заурчав, а Сокка принимается наставлять его с уже знакомой псевдо-строгостью: – Ты же будешь хорошо себя вести, правда, Кексик? Давай докажем ему, что никакое ты не исчадье ада, а самая умиляшечная умиляшность, которую только можно придумать, – но все его попытки изобразить строгость разбиваются о ласковые, воркующие интонации, и Зуко закатывает глаза. А затем Сокка подхватывает кота и подходит к нему. Указывает на него пальцем, при этом глядя в наглую котячью морду, и продолжает, пусть не очень убедительный в строгости, зато решительный: – Вот. Это теперь твой хозяин. Ну, или ты его хозяин. Тут уж сами решайте, не знаю, как там у вас это устроено. В общем, выбор у тебя между ним и улицей. Так что все очевидно, да? Себе я тебя оставить не могу, как бы ни хотел. Я уверен, что Катара начала бы обожать тебя с первого же взгляда, хотя все равно все старательно отрицала бы. Но дурацкая аллергия не разрешит тебя оставить. Да и вообще, это он, – опять тычок в сторону Зуко, – тебя спас. Не смотри на всю эту угрюмую рожу и ауру не-подходи-или-я-сожгу-тебе-лицо. На самом деле он хороший парень. Правда. Просто почему-то предпочитает это скрывать. Так что ты везунчик и тебе с ним будет хорошо, но только если сам будешь хорошо себя вести. Потому что, если продолжишь царапаться и нападать, то я не могу его винить, если он решит тебя кому-нибудь отдать. А я уверен, что лучше варианта, чем Зуко, тебе не найти. Ну так что, мы договорились? Какое бы недоверчивое и скептичное лицо Зуко ни корчил, наблюдая за тем, как Сокка с абсолютно серьезным видом втолковывает все это коту, он все равно чувствует подозрительное и совсем не неприятное шевеление у себя в грудной клетке. Но игнорирует это, сухо отвечая на все услышанное: – Сокка. Это кот. Прекрати разговаривать с ним так, будто он может тебя послушаться. Он тебя даже не понимает. Потому что это… ну как бы… кот. – Во-первых, это не кот, а максимум котенок. Серьезно, ты не умрешь, если используешь хоть одно уменьшительно-ласкательное слово, Зуко, – беззлобно ворчит Сокка, переведя на него взгляд, а затем, как-то очень уж подозрительно и настораживающе свернув глазами, продолжает: – А во-вторых – сейчас мы и проверим, насколько мои разговоры и увещевания сработали. После чего он без предупреждения впихивает кота в руки Зуко, который от неожиданности из-за такого поворота действительно подхватывает его и прижимает к себе. Зуко смотрит на кота. Кот смотрит на Зуко. Зуко флегматично думает о том, что сейчас ему лицо все-таки когтями исполосуют. А потом… этого не происходит. Почему-то. Кот смотрит на него с ненавистью, кажется, мощью в тысячи галактик, но, тем не менее, не пытается не только поцарапать, но даже просто вырваться, лишь снисходительно и недовольно позволяя Зуко себя держать. Сокка светится и радостно восклицает: – Вот видишь, я же говорил! Подняв на него взгляд, Зуко смотрит с ошарашенным недоверием и все, что может из себя выдавить – только короткое: – Как? Потому что это начинает походить на магию. Иначе он не может объяснить, как Сокка так укротил этого монстра, при этом только ласково с ним воркуя. – Просто у меня огромный опыт в общении с недоверчивыми, вредными, гордыми котами, – самодовольно произносит он, при этом слишком уж многозначительно взглянув на Зуко и вскинув брови, но тот напрочь игнорирует любой возможный подтекст в этих словах и только обреченно вздыхает: – Похоже, теперь я застрял с этим исчадьем ада. – Ха! Я так и знал, что ты его заберешь! Можешь сколько угодно скрывать, что у тебя есть сердце, Зуко, но меня все равно не проведешь! – ликующе и победно вскидывает руки вверх Сокка, а затем подается вперед, опять врезаясь в личное пространство Зуко. Наклоняется и принимается почесывать за ухом кота, который тут же начинает выглядеть куда менее убийственным, пока он опять начинает ворковать: – Я буду скучать по тебе, Кексик. Но ты в надежных и хороших руках. Мне бы в такие. Зуко и сам не знает, что именно подталкивает его к тому, чтобы сказать следующие слова. Возможно, в него вселился демон. Тот самый, который вознамерился доломать ему жизнь. Но тем не менее он, глядящий на воркующего, теплого, светлого Сокку, вдруг брякает: – Ты можешь как-нибудь прийти и навестить его, если хочешь. Что? Какого хрена Зуко сейчас это сказал? Нет… Что? Что?! А Сокка уже поднимает на него взгляд огромных, засиявших недоверчивым воодушевлением глаз, и переспрашивает тихо: – Правда? – Нет, – тут же на автомате открещивается от своих предыдущих слов Зуко, испугавшись самого себя. – Не было такого, тебе послышалось. Я точно не говорил, что ты можешь прийти ко мне и проведать это исчадье ада. Что за чушь. С чего бы мне? Закативший глаза и чуть сникнувший Сокка ворчит: – Ну, теперь я точно знаю, что мне не послышалось, – а затем выпрямляется, переставая гладить тут же переставшего урчать кота, и, замявшись, вновь нервно проводит ладонью по волосам прежде, чем с редкой для него неуверенностью продолжить: – Слушай… Я и правда был бы рад прийти к тебе… Только ради Кексика, конечно! – как-то слишком уж поспешно добавляет он. – Но я не хочу навязываться. Если ты настолько против, то я, конечно, об этом больше даже не заикнусь… Почему-то вид вот такого, неуверенного, запинающегося и сомневающегося Сокки заставляет Зуко нахмуриться – так неправильно это ощущается. Вот если бы он сейчас подловил на слове и заявил, что теперь точно с визитом нагрянет, было бы проще его одернусь, осадить, запретить приходить. Но когда он выглядит вот так. Говорит о том, что не хочет навязываться… Зуко знает, что пожалеет об этом. Чувствует, как уже начинает жалеть. Но, тем не менее, все равно вздыхает и ворчит: – Ладно. Ты действительно можешь как-нибудь прийти. – О, здорово. Спасибо! – тут же воодушевляется и загорается Сокка и, увы, когда он вот такой, радостный и сияющий, улыбчивый и довольный, это ощущается куда более правильно и успокаивает что-то внутри. Свечение от него исходит настолько яркое, что Зуко едва удерживается от того, чтобы зажмуриться. Во что он ввязался?

***

Прежде, чем они с исчадьем ада уходят, Сокка все-таки впихивает ему зонт в придачу к вещам Зуко, которые тот забирает. А еще читает длиннющую лекцию о том, что нужно котам и как за ними ухаживать. А еще опять предлагает остаться на ужин. А еще снова ноет из-за своей предстоящей уборки. А еще… Находит уйму тем для разговора и нытья, из-за которых уход Зуко все откладывается и открывается. Но вот он наконец все-таки стоит у входной двери, с рюкзаком за плечом, зонтом в руках, котом за пазухой, одетый в вещи Сокки – включая и его куртку, тот даже хотел свои кроссовки одолжить, чтобы не пришлось идти в мокрых, но это уже было бы слишком. Едва получилось отказаться и убедить, что не нужно. – Может, мне тебя провести? – спрашивает Сокка, и Зуко закатывает глаза. – Я как-нибудь найду дорогу, Сокка. – Ладно-ладно, какие мы самостоятельные, – ворчит в ответ Сокка и тут же расплывается в улыбке, воодушевленно добавляя: – Ну, позаботьтесь там друг о друге. – Я надеюсь хотя бы просто не умереть, – сухо отвечает Зуко.

***

Смех Сокки продолжает преследовать его даже после того, как дверь за спиной наконец захлопывается. Какой кошмар.

***

Дядя Айро, конечно же, оказывается от кота в восторге, чего и следовало ожидать. Но хуже то, что восторг, как вскоре выясняется, более чем обоюдный. Серьезно? Зуко что, единственный, кого это исчадье ада ненавидит и перед кем показывает свое истинной лицо? Да что он такого сделал-то?! Вот так и всякие комки шерсти! – А есть у этого чудесного создания имя? – спрашивает дядя, ласково почухивая за ухом вольготно устроившегося на его руках кота. – Нет, – даже в собственных ушах чрезмерно поспешно выпаливает Зуко, из-за чего дядя бросает на него недоверчивый, неубежденный взгляд и все-таки приходится, скрипя зубы, выдавить из себя: – …Кексик. – О, это подходит идеально! – радостно смеется дядя и с теми же воркующими нотками, что и у Сокки, обращается к коту: – Ты такой хороший котенок, правда, Кексик? – этот хороший котенок, бросив полный презрения взгляд в сторону Зуко, принимается урчать похлеще трактора в руках дяди. – Но мне все-таки сложно поверить, что это чудесное имя придумал мой дорогой племянник. – Потому что это и был не я, – морщится Зуко. Хотя дядя поднимает на него взгляд и непонимающе вскидывает бровь, вопросоч он все-таки не задает, только мычит себе под нос рассеянное: – Хм, любопытно… Звуча при этом так, что Зуко настораживается и твердо решает – даже если, если, Сокка сюда и придет, нужно проследить за тем, чтобы он ни за что не пересекся с дядей. Тот факт, что эти двое знакомы, уже сам по себе та еще катастрофа, но не нужно ее усугублять тем, что они еще и общаться начнут – потому что тогда точно скооперируются против Зуко и его жизнь будет кончена. Они отправляются в магазин, чтоб купить все нужное для кота, и этот поход оказывается той еще пыткой, потому что чуть не ежесекундно приходится останавливать дядю от того, чтобы он скупил вообще все игрушки для котов, которые только существуют. На что Зуко добровольно подписался?

***

Ну… Почти добровольно.

***

Как ни странно, ему, по крайней мере, удается дожить до следующего утра. Более того, еще и обойдясь без новых царапин. Поразительно, но внушения и разговоры Сокки, похоже, и впрямь действуют. Может, он действительно маг какой-нибудь? Мастер по усмирению исчадий ада? Но, хотя кот продолжает смотреть на Зуко, как на говно – когти не распускает. А еще теперь отказывается отзываться на что-либо, кроме Кексика. Любые попытки придумать ему новую кличку – в том числе и со стороны дяди – провалились. Остается только смириться. Когда не очень-то довольный всей этой ситуацией Зуко впихивает Сокке в руки пакет с его одеждой, буркнув раздраженное: – Спасибо. Тот, ни секунды не смущенный интонациями, воодушевляется и жизнерадостно интересуется: – Ну и как там Кексик? Насколько я могу судить, новых царапин у тебя нет… Вы с ним уже лучшие друзья? Спите в одной кровати? Он сворачивается на тебе клубочком и замурмуркивает тебя? А твой дядя в восторге от него? Уверен, что да. Уж он-то, в отличие от тебя, обычно не притворяется, что у него нет сердца... – Все в порядке. Я дожил до утра, аллилуйя. Кот твердо намерен превратить мою жизнь в ад, так что отлично себя чувствует. А теперь – отвали, – сухо рапортует в ответ на этот шквал вопросов Зуко и уже разворачивается, чтобы уйти. Но расхохотавшийся Сокка, конечно же, догоняет его и тянет: – Да ладно тебе, Зуко! Мне нужно чуть больше информации… Намного больше информации… Знаешь, как я уже скучаю по Кексику? Зуко подавляет тяжелый вздох. С этим пор что, так постоянно будет?

***

Проблема в том, что да. Это действительно продолжается. Теперь Сокка на регулярной основе пристает к нему с вопросами о Кексике. Которая, к слову, все-таки девочка, они с дядей, мастера в определении котячьего пола, со временем наконец приходят к этому гениальному выводу. Так что становится все сложнее удерживать дистанцию с Соккой, а Зуко, между прочим, потратил годы на то, чтобы ее установить. Они знакомы вот уже больше восьми лет. С тех самых пор, когда Зуко в десять лет переехал к дяде и поступил в эту школу. Поначалу Сокка на дух его не выносил и очень демонстративно ненавидел – как и все остальные, впрочем. Просто он, в отличие от подавляющего большинства, был в состоянии хотя бы высказать ему все в лицо, а не плевался грязью и ядом в спину, как делали почти все. У него даже были для этого вполне обоснованные причины, так что Зуко ни за что не винит. Учитывая, кем был его отец. Известный политик, автор множества законов, направленных против почти всех, кто не привилегированные белые цисгендерные мужчины. Особенно против всяких народностей, которые он всегда презирал, считая дикарями, не достойными даже находится рядом с ними. А семья Сокки – как раз из числа таких. Несмотря на то, что вроде бы очевидно, какие ужасы продвигал отец Зуко, пропагандирующий угнетение других людей по признакам вроде цвета кожи, у него все же была огромная поддержка среди избирателей, учитывая, что большую часть населения как раз и составляют такие же, как он сам – привилегированные белые цисгендерные мужчины. Так оставалось до тех пор, пока наконец не нашелся тот отчаявшийся, озлобленный человек, которому его законы поломали жизнь и которому удалось прорваться через многочисленную охрану, чтобы убить отца. Наверное, учитывая, насколько плохим человеком был и насколько такой исход заслужил, Зуко не должен испытывать к этому факту вообще никаких эмоций. Тем более что именно он стал причиной смерти мамы – пусть не убил ее сам, но довел до этого. Тем не менее, это все еще оставался отцом Зуко. К сожалению. Нет, его не жаль – получил именно то, что заслужил. Но даже сейчас, больше не будучи десятилетним наивным ребенком, по-настоящему ненавидя этого человека и точно не желая его возвращения, иногда Зуко испытывает скорбь по нему. Или, может быть, это скорее скорбь по семье, которой из-за него никогда не было. По всему тому теплому, уютному и правильному, что его усилиями было потеряно еще до того, как мог бы это получить. Дядя Айро для Зуко – отец в куда большей степени, чем когда-либо был этот человек. Чем когда-либо смог бы стать. После всего случившегося дядя хотел забрать к себе и Зуко, и его сестру, Азуку, но у них была альтернатива – родственники отца, полностью поддерживавшие его политику и согласившиеся забрать их к себе. Скорее всего, лишь ради хорошей, выгодной рекламы, как предполагает он теперь, обдумывая ситуация более ясным, взрослым сознанием. Потому что эти люди были ничем не лучше отца. Тем не менее Азула, которой тогда было восемь, без каких-либо сомнений выбрала остаться с ними и не оглядывалась. С тех пор Зуко никогда ее больше не видел. Они не переписывались. Не созванивались. Ничего. Ему очень ясно дали понять, что не стоит пытаться связаться – она сама это и сделала. Нельзя сказать, что они были слишком близки в детстве. Самый большой уровень привязанности, который Азула проявляла к нему – это попытки его утопить. Тем не менее, иногда Зуко по ней скучает и даже не жалеет об этом. Она – не их отец, даже если иногда до ужаса его напоминала. Связь потерялась и с их общими друзьями, Мэй и Тай ли, так что единственным человеком, который остался у Зуко, был дядя. Но он об этом не жалеет. Научился терпеть все презрение и оскорбления, которые получал от окружающих. Убедил себя, что ему никто больше и не нужен, а друзья – это так, красивая сказка для кого-то другого. Иногда его взгляд против воли скользил к Сокке – улыбчивому, жизнерадостному, легко находящему общий язык с людьми, всегда искреннему как в своем счастье, так и в своей злости. Но затем напарывался на его направленный на себя, полный презрения взгляд – и отворачивался. Говорил себе, что точно не хотел бы себе такого друга. Точно. А потом что-то случилось. Дядя как-то приехал в школу за Зуко, который задержался после урока, пока убирал кабинет, как дежурный – никто и никогда не хотел ему помогать, даже те, кто дежурил вместе с ним, но это нормально, ему одному было даже проще. Зато издевок терпеть не приходилось. К моменту, когда он наконец выбежал наружу, но обнаружил своего дядю, разговаривающим с Соккой. Вот так эти двое и познакомились. Они стояли, что-то обсуждали и смеялись, а у Зуко от этой картины неприятно сжалось сердце. Он знает, что слишком тихий, нелюдимый, и при этом вспыльчивый, а дядя заслуживает племянника получше. Это достаточно очевидно. В тот день подумалось, а если бы вместо него был кто-то вроде Сокки – жизнь дяди была бы гораздо проще, верно? Но Зуко проглотил это ощущение и шагнул вперед, привлекая к себе внимание, и оба к нему тут же повернулись. Реакцией дяди на него была вполне ожидаемая теплая улыбка, от вида которой, тем не менее, что-то напряженное внутри расслабилось. Но реакцией Сокки вместо обычного презрения почему-то оказалось что-то, похожее на вину и то, как он почти сразу потупил взгляд. Тогда Зуко нахмурился и проигнорировал это. Он до сих пор не знает, о чем в тот раз разговаривали эти двое, но после того случая отношение Сокки стало меняться. Меньше презрения – больше вины. Все меньше и меньше грубых слов, пока они полностью не сошли на нет. Неловкие попытки заговорить. Предложения поиграть вместе. Все это было куда хуже, чем его ненависть, и заставляло Зуко все сильнее напрягаться, ощетиниваться, отгораживаться от него и огрызаться – потому что слишком походило на жалость. Он просто не мой найти никаких других причин для этих изменений. Чтобы дядя ему ни рассказал, похоже, Сокка начал его жалеть, а этого Зуко не собирался терпеть ни от того. Даже от него. Тем более от него. Но дело не только в этом и даже не в первую очередь в этом. Еще он интуитивно чувствовал, что если позволит Сокке приблизиться, если позволит себе к нему хотя бы немного привязаться, решить, будто они и впрямь могут быть друзьями, это с большой вероятностью по итогу обернется тем, что предстоит узнать – все было лишь построено на жалости и он себе чего-то надумал. Это обязательно разрушится тем или иным образом, потому что не может такого быть, чтобы кто-то настолько хороший и яркий мог по-настоящему хотеть с ним дружить и не разочаровался бы в нем. Потом из-за этого будет слишком, слишком больно. А Зуко в жизни и так боли хватило. Если по-настоящему узнает его и то, каково это – быть рядом с ним, то как потом от этого отказываться? Так что он отталкивал Сокку, как мог, и его друзей в том числе, которые и сами со временем начали со своим дружелюбием к нему лезть. Сначала это была только Катара, которая все еще поглядывала на Зуко с подозрением, но немало смягчилась и ярости в ее взгляде стало куда меньше. Потом к ним прибавился Аанг – поступивший в их школу мальчишка на несколько лет младше них, который, кажется, ненавидеть и злиться не умеет по определению и способен подружиться с кем угодно, но сильнее всего сдружился все-таки с Соккой и Катарой. Затем еще появилась Тоф, слепая, воинственная, угрюмая девчонка, способная, похоже, одним взглядом запугать кого угодно. Эти четверо сдружились так сильно, что иногда, глядя на них, Зуко ощущал укол зависти, но все равно дистанцировался от любых их попыток – в особенности от попыток Сокки – с ним подружиться и втянуть его в свою компанию. Не понимая, почему они вообще пытаются. Ему все это не нужно. Не нужно.

***

Только вот, хоть Зуко и убеждал себя в этом годами, по-настоящему поверить самому, что не нужно, так и не получилось. Но даже перед собой он всегда мог притворяться.

***

А теперь появляется какая-то Кексик и из-за нее так долго выстраиваемые стены начинают идти трещинами, потому что становится все сложнее и сложнее Сокку на расстоянии держать. Пока что он ничего не говорил о том, чтобы прийти и навестить исчадие ада, но это только пока что, а Зуко мысленно проклинает себя. Ну что его дернуло это сказать и самому предложить?! Теперь уже от своих слов не откажешься. Тем более, что он и так пытался, но из этого все равно ничего не вышло. Но Сокка довольствуется одними фотографиями – которые исправно приходится для него делать, чтобы не слушать нытье на эту тему, – и в гости не напрашивается. Не напрашивается. Все еще не напрашивается. Зуко не разочарован. Ни секунды. Что за идиотизм. С чего бы? Его просто раздражает нахождение в постоянном напряжении из-за того, что в любой момент Сокка может нагрянуть к нему домой, а это не очень-то приятная перспектива. Стоит заметить, что по большей части не из-за него самого, а просто потому, что Зуко в принципе не фанат чьих-либо визитов, или, тем более, визитов-сюрпризов. Хотя и в самом Сокке проблема имеется. Потому что это… Сокка. Он яркий, шумный, тот, кого всегда много, а Зуко так и не научился его игнорировать за все годы знакомства, хоть и неплохо притворяется, что это так. Ну и как потом делать вид, что внимание на него не обращает, если Сокка еще и ворвется в собственный дом, засияет и заискрит там улыбкам и разговорами, оставит напоминающий о себе след везде, где побывает, на всем, к чему прикоснется, даже если физических следов не будет никаких? Какой кошмар! Тем временем исчадье ада растет такими темпами, что кажется – однажды в их квартире вместо кота будет жить тигр. Более того, дядя в этой поганке еще и души не чает в то время, как к Зуко комок шерсти продолжает относиться, как к своему слуге. Она больше ни разу не выпускала когти, зато смотреть, как на говно, не перестала. Идиллия. Все-таки Зуко привыкает к существованию кота в их с дядей квартире, и хотя это вредная пушистая засранка, которая только притворяется хорошей перед остальными – ладно, она более-менее терпима. Ну а если из-за этого пришлось превратиться в насыпателя корма и какашкоубирателя… Что ж. Такова его судьба, видимо. Отец бы гордился! Его сын – профессиональный какашкоубиратель для пушистого исчадья ада! Звучит гордо. Зуко бы с радостью посмотрел на его лицо, когда он это услышал бы. Хотя нет, если ради такого пришлось бы опять увидеть этого человека – то не надо. По итогу фотографий с растущей Кексик становится все больше и больше, Сокка умиляется из-за них все активнее и активнее, но – до сих пор ни словом обмолвился на тему того, чтобы прийти и потискать ее. Да чтоб его!

***

В один из дней Зуко просто впихивает опять приставшему к нему с требованием фотографий Сокке телефон, отмахнувшись от него, мол, сам смотри и листай. Дело, конечно же, исключительно в том, что к числу своих новых званий он не собирается добавлять еще и листателя фотографий. А совсем не в том, что близость Сокки, его плечо, касающееся собственного, то, как щекочет кожу в районе плеча и шеи дыханием, когда он хихикает, прочие подобного рода выбивающие из колеи мелочи – все это слишком. Хотя это все действительно слишком. Так что Зуко оставляет его одного листать, умиляться, ворковать, а сам возвращается к книге, которую читал. Да, он читает бумажные книги на переменах. Заткнитесь все. Но, хочет или нет, а краем глаза он продолжает отслеживать реакции Сокки, это происходит само собой. Просто у него слишком яркая мимика и за ним всегда занимательно наблюдать. Неважно. В любом случае, Зуко легко замечает тот момент, когда он вдруг перестает листать фото и странно замирает с непонятным выражением лица и большим пальцем, замершим над экраном. А потом вдруг случается совсем уж невиданное – смуглые щеки Сокки заливает краской. Это не то чтобы совсем незнакомое и невозможные зрелище. Он краснеет не слишком часто, но такое случается – в основном, когда флиртует с какими-нибудь симпатичными девчонками, и Зуко знает это по чистой случайности, а не потому, что то и дело тайком за ним наблюдает, конечно же. Не было такого. Хотя стоит заметить, что несколько раз это случалось и рядом с самим Зуко, во время их разговора, но он так и не смог отследить причины – может, очередная симпатичная девчонка на фоне проходила или еще что. Какое ему дело? А теперь – вот. Сокка краснеет из-за чего-то в телефоне Зуко. Стоит признать, что зрелище выходит… не вызывающее отвращение. Как-то так. Одна из причин, почему вообще позволил ему взять свой телефон – Сокка все-таки умеет улавливать границы, как ни странно, и понимает, когда куда-то и во что-то лезть не нужно. Например, точно осознает, что не стоит лазить по чужому телефону, так что Зуко уверен, что кроме папки с фотографиями, где одна сплошная Кексик – что все-таки за ужасная кличка! – он никуда не заходил. Так что он мог там такого увидеть? Несколько заинтригованный, Зуко поднимается, и заглядывает ему за плечо, проверяя, что там такого, и чуть не ударяется лицом о стену. О нет. Только не это. За что? Потому что там он сам. Спящий. С Кексик, развалившейся на его грудной клетке. Дело в том, что так уж получилось – в один из дней, когда Зуко мирно себе лежал и читал книгу, эта паршивка запрыгнула ему на грудную клетку и принялась с самым невозмутимым и хозяйским видом комфортно там устраиваться, укладываться. Бросив на нее равнодушный взгляд, он тогда сухо бросил: – Ты же понимаешь, что я – не твоя лежанка? Но в ответ он получил настолько строгий и острый вам-слова-не-давали зырк от вольготно устроившейся Кексик, что осталось только обреченно вздохнуть, перехватить книгу поудобнее и проворчать, безнадежно признавая: – Видимо, я и есть твоя лежанка. Терпеть не могу это признавать, но, кажется, Сокка был прав, когда сомневался, кто из нас с тобой чьим хозяином будет. В ответ на это он получил мявк, который прозвучал так самодовольно, как точно не должны звучать коты. Но когда Зуко попытался осторожно почесать засранку за ухом, флегматично думая о том, не оттяпают ли ему сейчас руку по локоть, то, удивительное дело, но не получил ни сверкания когтей, ни еще каких-либо по-котячьему возмущенных реакций. Только включение внутреннего урчащего трактора. Стоит признать, это было не неприятно. После этого он обзавелся еще одним званием – персональная котячья лежанка. Это стало превращаться в рутину и привычку – засранка просто запрыгивает на него, как на свой личный матрас, а Зуко рассеянно чешет ее за ухом, продолжая себе читать. Он вынужден признать, что урчание – звук довольно… успокаивающий. Даже умиротворяющий. Как эдакая небольшая терапия, только бесплатная. Конечно, никому не нужно знать. Особенно Сокке. Он же станет совсем нестерпимым! Но сейчас – вот это. Идиотские фотографии. Даже не помнит, когда именно таким образом успел уснуть! Зуко почти может услышать злорадное хихиканье своего дядюшки, который, очевидно, это фото и сделал. Ну кто ж еще-то? – А ну-ка отдай, – ворчит Зуко, игнорируя то, как теплеют собственные щеки, и тянется, чтобы телефон забрать. Но в этот момент Сокка невовремя приходит в себя, отмирает, взвизгивает и отпрыгивает: – Нет уж! Там еще есть… Мне нужно увидеть все! Переслать себе! Это же такой компромат! То есть, величайшее достояние всего мира. Один котенок спит на втором котенке! Шок! Сенсация! А ты говорил, что вы не друзяшки. Еще какие друзяшки… – принимается жизнерадостно частить широко улыбающийся и все еще краснеющий Сокка, уворачиваясь от любых попыток телефон отобрать. – Друзья не используют своих друзей как лежанку, – хмыкает Зуко, но в ответ получает возмущенное: – Еще как используют! Я бы с радостью на тебе поспал. Или позволил тебе на мне поспать. Любой вариант устроит. О, боги воды, ты только посмотри на свое умиротворенное спящее личико! Я простой смертный, Зуко! Мое сердце не выдерживает таких зрелищ! Но, ах, я умру в восемнадцать от сердечного приступа таким счастливым… – Что за клоун, – закатывает глаза Зуко, прекращая свои бесполезные попытки телефон отобрать и мысленно проклиная дядю, который еще и не одну фотографию сделал, а, похоже, устроил целую фотосессию. Этим теперь наслаждается принявшийся опять листать фотографии Сокка. Ну конечно. Он пытается припомнить, рассказывал ли дяде, что регулярно показывает этому придурку фотографии исчадья ада? Почти уверен, что вскользь упоминал, когда все-таки необдуманно поделился историей о том, кто именно автор кошмарного имени Кексик, да и в целом предысторией появления кота в их жизни. Просто потому, что дядя – единственный человек, которому безоговорочно доверяет, и привык делиться с ним всем. К сожалению. Вот, сейчас за это сплачивается. Зато это объясняет, почему он сделал фото не на свой телефон, чтобы потом добродушно дразнить, а именно на телефон Зуко – явно тщательно спланированная диверсия по его смущению. Знал же, что Сокка наверняка их увидит! Его дядя – самый лучший и самый ужасный человек в мире, удивительным образом в себе это сочетающий. – Кексик уже такая взрослая, – жалобно хнычет тем временем Сокка, демонстративно шмыгая носом и притворяясь чуть не убитым горем. – А я пропускаю все этапы ее взросления. Она, наверное, уже совсем меня забыла… – Тогда ты мог бы напомнить ему о себе, – вдруг вырывается из Зуко бездумное. Хотя он тут же захлопывает рот, замирая, когда осознает, что он сейчас ляпнул и что это подразумевает – слишком поздно. Ущерб уже нанесен. Сказанных слов не вернуть и не притвориться, будто их не было. Пялившийся до этого в телефон Сокка поворачивает к нему голову так резко, что у него хрустит шея и Зуко морщится от этого довольно-таки болезненного звука. Пару секунд они смотрят друг на друга в повисшей тишине. – Э-э-э… – наконец нелепо и неловко тянет Сокка с широко распахнутыми глазами. – То есть… Я бы, конечно, с радостью… – его только-только начавшее возвращаться к привычному цвету лицо опять начинает краснеть. Картина все-таки получается не просто не вызывающая отвращения, а, возможно, но только возможно, даже… Милая. Совсем чуть-чуть. В адрес парней вообще используют такие слова, как милый? Сокку бы это оскорбило? Зная его – вряд ли, скорее, он пустился бы в пляс от восторга, стоит его так назвать. Потому Зуко никогда вслух этого не сделает. О чем он вообще думает? Но мысли быстро возвращаются к текущему моменту, потому что Сокка сразу же совсем сникает, выдавливает из себя несколько неестественных, каких-то болезненных смешков, неприятно царапающих и слух, и что-то внутри, за ребрами. А затем отводит взгляд, зарываясь пятерней в волосы, прежде чем тихо продолжить: – Но ты, наверное, ничего такого не подразумевал и случайно это сказал. Так что, видимо, суждено Кексик меня забыть, – криво и фальшиво улыбается Сокка, а Зуко озадаченно хмурится. Это еще что такое? Что вообще сейчас происходит? – Ты, кажется, был достаточно решительно настроен на то, чтобы навещать это исчадье ада. А теперь что, свалил всю заботу об этом комке шерсти на одного меня? – недовольно спрашивает он, складывая руки на грудной клетке и сам не зная, зачем это говорит. Ему точно не хочется видеть Сокку в своем доме. Никого не хочется там видеть, если уж на то пошло. Так зачем вообще продолжать этот диалог? Но… Что-то здесь не так. И в принципе все это непохоже на Сокку. И немало раздражает. И Зуко хочет понять, в чем его гребаная проблема. Да, есть уйма рациональных доводов все это сказать. Точно. Главное, убедить самого себя. Или хотя бы попытаться. – Эй, ничего я не сваливал! – возмущенно вскидывается Сокка, возвращая взгляд на него, но тут же опять сдувается. – Просто… Ты не очень хорошо отреагировал, когда предложил мне прийти, а я действительно не хочу навязываться. Мне казалось, я только-только смог выбраться из списка тех, кого ты ненавидишь. Точно не хочу туда возвращаться, – как-то совсем горько договаривает он. Что-то в этой вселенной идет очень, очень не так, если всегда улыбающийся, сыплющий сарказмом и шутками Сокка выглядит настолько потерянным. Так не должно быть. Ощущение, что это рушит какие-то основополагающие парадигмы или еще что. – Я тебя не ненавижу. Никогда не ненавидел, – опять бездумно и тихо выдыхает нахмурившийся Зуко – рядом с Соккой это с ним происходит все чаще. Вот такие импульсные и слишком честные слова, которых произносить не собирался. Надо прекращать это, а то еще войдет в привычку. Но почему-то очень не нравится мысль о том, что Сокка может считать – и считает, похоже, – будто Зуко его ненавидит или когда-либо ненавидел. Даже изобразить этого никогда не пытался и не подозревал, что у него отчего-то сложилось такое ощущение. Да, он старался избегать Сокку по возможности, но дело тут совсем не ненависти. Так где просчитался настолько сильно, что создал такое впечатление? Или дело в том, что у него в принципе вечно угрюмое лицо, так что сложно перепутать? Сказать это в любом случае того стоит, потому что Сокка тут же немного приободряется, светлеет лицом, неуверенно улыбается и спрашивает: – Правда? Закатив глаза, Зуко ворчит, просто чтобы этот идиот себе чего не надумал: – Ты, конечно, меня раздражаешь. Но ненависть? Это слишком сильно, – а следом, на этот раз осознавая, что собирается сказать, но все же не останавливая себя от этого, Зуко добавляет: – Я считаю, что у нас с тобой должна быть совместная опека над этим монстром, а ты от обязанностей уворачиваешься. Я не собираюсь в одиночку нести за нее ответственность. Так что просто приходи и терпи сам эту засранку. – Правда-правда? – воодушевляется и загорается еще сильнее Сокка. Кажется, опять закатанные с видом прекрати-задавать-тупые-вопросы глаза служат ему достаточным ответом, потому что он не дожидается словесного подтверждения и продолжает частить все более взбудораженно: – Когда мне можно прийти? Ничего, если прямо сегодня? Я ужасно соскучился по Кексик! Хочу воочию понаблюдать за тем, как она использует тебя в качестве лежанки! А твой дядя будет? Он у тебя такой классный! Не в последнюю очередь потому, что ему нравится тебя смущать и у него отлично получается это делать… – Я сейчас пожалею о своих словах, – прохладно прерывает его Зуко, но когда Сокка опять сникает и начинает выглядеть, как потерянный щенок – вздыхает. Прикидывает, что дяди сегодня не должно быть до самого вечера – нет, к такой катастрофе, как встреча этих двоих, он точно не готов, – и наконец, предпочитая не думать о том, в какой ужас ввязывается, со вздохом произносит: – Ладно, можешь прийти сегодня. – Уи-и-и-и! – радостно восклицает Сокка, даже чуть подпрыгивая на эмоциях, и безнадежно закачавшему головой Зуко приходится отвернуться, чтобы скрыть дернувшую уголки губ короткую улыбку. Но он тут же опять оборачивается, вспомнив кое о чем важном, и, придав себе суровый вид, вытягивает вперед руку с коротким: – Телефон. Сокка в очередной раз сникает, приобретая вид несчастного щенка. Он это специально, что ли? Или у него все-таки само собой получается? Но на этот раз Зуко не ведется, многозначительно перебирая пальцами, мол, давай сюда, и получает жалобный скулеж. – А можно мне еще посмотреть? – Нет. – А можно себе переслать? – Нет. – Ну хотя бы одну? – Нет. – Почему ты такой жестокий? – Жизнь вообще жестока, – беспощадно припечатывает Зуко, и горестно вздохнувший Сокка с бухтением себе под нос телефон ему все-таки отдает. Вот так-то лучше.

***

Ну или нет. Потому что Зуко только что добровольно подписался на самый настоящий кошмар и, возможно, все же стоило вместо этого предоставить Сокке компромат… в смысле, так умилившие его фотографии в полное пользование. Как ему теперь пережить сегодняшний день?

***

А после уроков он отправляется домой не один – с Соккой. Катастрофа. Хотя стоит признать, что он – не самая плохая компания для прогулки со школы. Очень даже наоборот. Увы. В целом, Зуко привык быть один и умеет одиночеством наслаждаться, но и он вынужден признать, что человек – существо социальное, и даже ему самому иногда нужно общение, чтобы не рехнуться. Факт, без которого отлично обошелся бы. А Сокка – приятный собеседник. Да, он шумный, яркий и веселый, но при этом не подавляющий и не чрезмерный, не какой-нибудь наивно-альтруистичный оптимист, безоглядно верящий в этот мир, как, например, его друг Аанг. Который, безусловно, хороший человек, но иногда его светлый взгляд на реальность так сложно понять. Но в Сокке есть трезвый взгляд на мир, скептицизм, прагматизм, здоровая степень цинизма. Он при этом и не пессимист, а, скорее, реалист, оценивающий окружающий мир таким, каков он есть, и не приукрашивая, и не пытаясь выставить жизнь хуже, чем на самом деле. Не то чтобы Зуко только сейчас об этом узнал. Нет, он всегда знал, как всегда знал и то, что ему приятно общаться с Соккой, с которым они во многом сходятся в мировоззрениях, хоть и часто при этом спорят. А может, именно поэтому спорят – им интересно покрутить-повертеть разные ситуации с различных точек зрения, чтобы понять, где истина. Оба предпочитают тяжелую и болезненную правду приятной и все упрощающей лжи. Поэтому, как бы Зуко ни пытался дистанцироваться от него, полностью это никогда не получалось. Он просто не мог, не находил внутренних сил лишить себя того, чтобы поспорить или посоревноваться с Соккой. Слишком это увлекательно. Отличная тренировка для мозга, учитывая еще и то, что они находится приблизительно на одном интеллектуальном уровне, хоть и местами сильны в немного разных аспектах. От чего становится только интереснее, потому что им всегда есть, что сказать и дать друг другу. Но в этом и проблема! Зуко и так знает, какой Сокка раздражающе-замечательный и как здорово находиться с ним рядом, ему не нужно узнавать еще больше, как раз этого и пытался годами избегать, спасибо большое! Тем не менее – он узнает. Неотвратимо. Прекрасно. Ужасно. К моменту, когда они добираются до дома Зуко, то успевают устроить полномасштабный спор о том, что лучше – баскетбол или волейбол, чтобы по итогу осознать: они оба считают пинание мечей довольно бессмысленным занятием и не особенно одобряют, даже если и не осуждают. Им просто от этого скучно. Стоило прийти к этому выводу, и Сокка хохотал так, что впору начать беспокоиться, не задохнется ли так, и даже Зуко пришлось прятать улыбку за ладонью. Наконец, они переступают порог квартиры и оба замирают на пороге, потому что их тут же встречает презрительный, воинственный взгляд Кексик, так и вопящий… …вы кто такие и чего сюда приперлись, здешняя королева вас не звала. Вау. Именно так и следует встречать своего хозяина любому добропорядочному коту, следующему всем котячьим заветам, верно? Это все шерстяные засранцы такие, ну, засранцы, или только Зуко настолько повезло? Но вот Сокку это, похоже, никак не смущает. Он уже присаживается на корточки, вытягивает ладонь и принимается ворковать с умиленным видом. – Кексик. Прелесть моя. Как же я по тебе соскучился. Ты еще помнишь дядюшку Сокку? Сегодня я узнал, что у меня, оказывается, совместная опека над тобой, но я все это время пренебрегал своими обязанностями. Прости меня, Кексик. Я обязательно исправлюсь. Хотел принести тебе вкусняшку, но большой и злой дядюшка Зуко отказался идти со мной в магазин, – острый зырк в стороны Зуко, который остается к этому равнодушен. Он действительно отказался. Было у него неприятное чувство, что это превратиться во второй поход за котячьими штуковинами с дядей, только, может, еще хуже, и опять придется играть роль здравого смысла, останавливая Сокку от бессмысленных покупок. А ему и одного раза с лихвой хватило. Подписываться опять на это добровольно? Нет, оставьте себе. Поняв, что реакции не добьется, он бросает еще один донельзя осуждающий взгляд на Зуко, поворачивается обратно к исчадью ада и продолжает ворковать. – Но я обязательно принесу тебе вкусняшку в следующий раз, Кексик. Ты только посмотри на себя. Стала уже такой большой и красивой. Прямо-таки белоснежный барс. Я восхищен и очень хочу тебя потискать. Ты разрешишь мне себя потискать, Кексик? – Надеюсь, он тебя цапнет, – мстительно бросает Зуко с непроницаемым видом и закатывает глаза, когда Сокка на него шикает. Еще секунду-другую Кексик смотрит на него снисходительно-оценивающим взглядом, но затем наконец подходит ближе, нюхает пальцы с важным видом и, видимо, убедившись в том, кто именно находится перед ней, наконец благосклонно трется мордой о руку Сокки, который восторженно визжит и тут же тащит ее к себе на колени, устраиваясь прямо на полу и переплетая ноги. – О-о-о, так ты меня помнишь, Кексик! Кто самая лучшая девочка? Кто заслуживает всех вкусняшек мира? Жестокий дядюшки Зуко совсем тебя вкусняшками не балует, да? Он заслужил того, чтобы использовать его, как лежанку. Пусть от него хоть какая-то польза будет… – Эй! – возмущается Зуко, сбрасывая кроссовки за задники, и едва удерживаясь от желания швырнуть одним в Сокку, пока тот хихикает. – Ладно-ладно. Уверен, от тебя есть еще какая-нибудь польза. Ты очень многофункциональный большой и злой плохой парень. Например, можешь убирать за нашей принцессой какашки, как ее верный подданный… – Почему я вообще разрешил тебе прийти? – Задаюсь тем же вопросом, – смеется Сокка, валяясь на спину и вольготно устраиваясь прямо на полу, ничем не смущенный, пока Кексик вся растекается по нему довольной пушисто-котячей массой. Наблюдающий за этим зрелищем Зуко игнорирует щемление в грудине и ворчит: – Вы с кексиком буквально виделись только один раз в жизни. Почему мой кот все равно любит тебя больше, чем меня? – Потому что я – само очарование. Как меня не любить? – лучезарно улыбается Сокка. Самое ужасное в том, что Зуко нечем это оспорить, особенно в момент, когда оказывается под прицелом глупой лучезарной улыбки. До чего же это все раздражает. Так что он только цокает языком, пытаясь хотя бы изобразить скептицизм и насмешку, раз уж высказать их не получается, а почухивающий урчащую трактором Кексик за ухом Сокка ответа и не дожидается, уже продолжая: – И вообще, думаю, Кексик все еще не простила тебе тот факт, что ты ее спас, вот и притворяется, будто терпеть тебя не может. Это же такое смертельное оскорбление, как ты вообще посмел! Была задета ее честь! – округляет он глаза в притворной смеси осуждения и ужаса. Но затем вновь ухмыляется, вскидывает со значением бровь и поддразнивающе спрашивает: – Никого тебе не напоминает, а, Зуко? Напрочь игнорируя любые намеки, которые могут нести в себе эти слова, Зуко легко пинает Сокку ногой в бок и недовольно бросает: – Это, конечно, очень заботливо с твоей стороны – то, что решил мне вытереть собой пол в коридоре. Но ты же потом будешь разносить по всей квартире ту грязь, которую здесь соберешь. Так что прекрати ерничать и поднимайся уже. – Какой же ты чистюля и зануда, – ворчит Сокка в ответ. Но звучит при этом до странного ласково – Зуко предполагает, что дело здесь в урчащей на нем Кексик, – и подниматься все-таки начинает, пусть и с преувеличенно громким кряхтением и не переставая неразборчиво бухтеть себе под нос. – Сокка. Тебе восемнадцать, а не восемьдесят. Прекрати притворяться, что встать с пола для тебя – непосильный труд, – закатывает Зуко глаза на все это представление. Бросив на него острый зырк, Сокка переводит взгляд на Кексик. Та тем временем как раз забирается к нему ему на шею и устраивается там, как пушистый воротник, при чем мимо внимания не проходит и то, что для этого она явно выпускает когти, чтобы вскарабкаться. Но Сокка даже вида не подает, что ему больно, ни разу не морщится. Ласково почухивая свой новый воротник под подбородком, он опять принимается ворковать: – Твой хозяин меня совсем не ценит, Кексик. Или твой подданный. Неважно. Нужно ли мне брать с тебя пример и начать его царапать и кусать? Потому что я могу. Только совсем не в невинном котячьем смысле. Я бы предпочел, чтобы это происходило в очень… интересных обстоятельствах, – на этих словах Сокка вновь переводит взгляд на Зуко и двусмысленно поигрывает бровями с широченной и жутко самодовольной улыбкой. А в ответ на еще один, чуть более сильный пинок теперь уже по бедру – только начинает хохотать. Зуко обреченно вздыхает.

***

За что ему все это? Где настолько провинился, что сейчас приходится терпеть такое? Может, он в прошлой жизни был каким-нибудь жутким тираном? Или тиранами были его предки, а ему теперь приходится за них расплачиваться? Возможно, все нации жили в мире, пока народ Зуко не развязал войну… Стоп. Что? Когда он стал настолько драматичным?

***

Если сам Зуко, побывав в гостях у Сокки, очень пытался и не любопытствовать излишне, и не оглядываться по сторонам, даже если получалось у него это плохо. То Сокка, в свою очередь, интерес вообще не скрывает. Напротив, очень и очень явно его выказывает. Он держит пушистую королеву на руках так, будто это ее трон и, пока они идут в комнату Зуко – неприкрыто пялится по сторонам, вытягивает голову, чтобы рассмотреть что-нибудь получше, периодически останавливается, прикипая взглядом к чему-нибудь, что привлекло внимание, вообще впитывает каждую деталь, которую видит, еще и вопросы время от времени задает без какого-либо намек на стыд или смущение. Неудивительно, кто они с Кексик так хорошо ладят – оба беспардонные засранцы. Хотя Зуко не то чтобы против. У них с дядей небольшая, но уютная квартира. От отца в наследство досталась приличная сумма денег и некоторая недвижимость, но ни один из них не особенно стремится все это использовать – оба достаточно нажились в роскоши и не особенно ее оценили, так что предпочитают обходиться необходимым минимумом. А скрывать Зуко нечего, так что пусть пялится, сколько захочет. Ему почему-то даже немного приятно, что Сокка проявляет такой интерес вместо абсолютного равнодушия. Хотя ничем этого не выказывает и перед ним, конечно, демонстрирует раздражение. Потому что нечего тут. Возомнит еще невесть что. Когда добираются до кухни, он готовит для них обоих чай, и Сокка, вообще-то, сам соглашается на такой вариант, хотя ему предлагались на выбор кофе, какао, сок, вода, ткнуть лицом в раковину, чтобы напился из-под крана и не капризничал. Но, тем не менее, на протянутую кружку он сначала бросает скептичный взгляд и корчит гримасу. – Если бы я хотел тебя убить, то выбрал бы способом поинтереснее, чем травить твой чай, – закатив глаза, сухо заявляет Зуко, и вскинувший на него взгляд Сокка весело фыркает: – О, вот в этом я ни секунды не сомневаюсь. Только затем, вновь посмотрев на кружку и обхватив ее ладонями, так театрально вздохнув, будто как минимум решается на прыжок-с-парашютом-без-парашюта, он наконец все-таки настороженно делает глоток. Замирает. Выражение его лица разглаживается, а брови впечатленного приподнимаются. – Уж ты, – пораженно выдыхает Сокка, недоверчиво глядя в кружку. – Надо же. Я даже не думал, что залитые кипятком засушенные листья могут быть настолько вкусными. – Советую тебе не называть чай залитыми кипятком засушенными листьями при моем дяде. Если, конечно, не хочешь попасть в список его злейших врагов. А, поверь мне, никто не хочет попадать в этот список, – флегматично отмечает Зуко, отпивая из собственной чашки. В преувеличенном ужасе округлив глаза, Сокка часто-часто кивает китайским болванчиком и с готовностью отвечает: – Понял. Запомнил. Самые хорошие и добрые люди в гневе страшнее всего, хоть их и очень сложно туда довести. Это я знаю по Аангу. А твой дядя – чудеснейший человек, и чтобы не стать его врагом я даже готов не называть залитые кипятком засушенные листья залитыми кипятком засушенными листьями. – Да, ты на верном пути. Именно так при нем и говори, а я буду наслаждаться нагрянувшим за этим зрелищем, потягивая то, что никто в здравом уме не должен называть залитыми кипятком засушенными листьями, – хмыкает Зуко. В ответ Сокка, конечно, смеется. Тот факт, что собственные слова вызвали такой эффект, стали источником этого доброго и теплого звука, делает что-то странное с внутренностями. Возможно, Зуко просто голоден. Он делает еще глоток. Благодаря дяде ему давно пришлось выучить урок о том, что чай – это не просто засушенные листья, залитые кипятком. При условии, конечно, что умеешь его правильно готовить. А уж дядя точно в этом мастер, передающий свое мастерство племяннику, который считает, что это куда более важное наследство, чем любые деньги, оставленные человеком, который был его биологическим отцом. Предполагалось, что Сокка просто придет потискать Кексик и… и все, дальше этого они ничего не обсуждали. Да в принципе ничего не обсуждали, только сам факт его прихода. Так и каким образом все должно выглядеть? Придет – тисканет – уйдет? Ну, это как-то глупо. Но при этом и сидеть, часами только тиская кота и ничего больше не делая – не очень правдоподобно. Так что Зуко не должен быть удивлен, что все не ограничивается этим и у них опять завязывается разговор. А потом спор. А потом речь заходит о домашнем задании, которое они достают и начинают делать, не переставая спорить. Сокка невероятно хорош в точных науках вроде математики, а Зуко больше по праву и истории, так что они принимаются помогать друг другу в том, где каждый слабее – хотя он предпочел бы назвать это принимаются друг друга критиковать. Так это звучит менее… Дружески. Более отстраненно, более сопернически, что как раз им подходит. Лишь бы даже в формулировках оставалась какая-то дистанция, а то Зуко и так едва все это выдерживает. По итогу, несмотря на постоянные споры, домашнее задание они доделывают в рекордные скоры, чтобы после этого… Начать спорить о том, что будут на ужин. Как дело вообще дошло до ужина? Они же только-только пришли! Куда подевалось все прошедшее незаметно время? Хотя сроки того, насколько именно Сокка заглянет, не обсуждались, но вряд ли подразумевалось, что задержится так надолго. Но он не заговаривает о том, чтобы уходить и не дергается в направлении выхода, а Зуко кажется невежливым его прогонять. …ладно, может быть, ему просто не хочется Сокку прогонять. Неважные детали. Все равно дяди сегодня придет, скорее всего, где-то под ночь – он встречается со своими друзьями из Белого лотоса для игры в пай-шо, что точно затянется надолго. Эти вредные, склочные старики вечно то принимаются то вспоминать былое, то спорить, то клясться друг другу в вечной верности, то развлекаться, без каких-либо существенных усилий заставляя всяких нахальных, наглых молодцев дрожать от страха перед толпой дряхлых стариков, которые клинками орудуют так, будто им по двадцать. Неплохая терапия по сбитию излишней спеси со всяких придурков. Зуко всех этих раздражающих представителей палеолита невероятно уважает. Хотя дядю, конечно, сильнее остальных. Но главное, что с Соккой он наверняка не пересечется и катастрофы не должно произойти, во сколько бы тот ни ушел. Если только, конечно, не уйдет где-нибудь под утром… чего точно не произойдет! Это уже слишком! Да и Кексик в абсолютном восторге от присутствия Сокки, оккупировала его колени, периодически перемещаясь на плечи, тарахтит довольным урчанием так, что ее где-нибудь на Марсе должно быть слышно, и не подает никаких признаков того, что в ближайшее время собирается своего подданного от рабства освободить. Впрочем, воркующего Сокку явно все устраивает, он и сам не выглядит так, будто собирается отпускать Кексик в ближайшее время. Разрушить этот тандем явно не под силу Зуко. Он ничего не может поделать. Совсем. Абсолютно. Эх, кажется, придется скрипеть зубами и терпеть такое удручающее присутствие здесь Сокки. Какое кошмарное испытание! А ведь действительно испытание, которое кошмарное именно потому, что оно совсем не кошмарное. Со стороны может показаться, что в этом нет никакой логики, но она точно есть в понимании Зуко! Так что они спорят, пока выбирают, что заказать на ужин. А потом спорят, пока выбирают, что посмотрят, пока будут есть. А потом снова спорят во время самого процесса просмотра фильма и поглощения доставленной пиццы. – Это какая-то неправдоподобная ерунда, потому что здесь отвратительно поставлена боевка! – возмущенно выпаливает Зуко. – Кто принимает такую боевую стойку? В каком месте это вообще боевая стойка?! Да ему бы с первого же удара голову снесли! – А я думаю, что этот фильм – говно, потому что у него огромные проблемы с логикой и сюжетом, – не соглашается вскинувшийся, недовольный Сокка. – Нет, я, конечно, согласен с тем, что интрига – это важно. Но выпихивать под финал совсем нового персонажа, который не упоминался ни разу, ни прямо, ни косвенно, а тем более даже мельком не появлялся – и утверждать, что это и есть главный злодей? Когда на него не было ни единого намека на протяжении всего фильма? Ну кто так делает вообще! Зуко уже открывает рот, готовый продолжить спорить, и для этого разворачивается к Сокке, уже собираясь начать сыпать аргументами о том, почему он неправ. Но когда они смотрят друг на друга, воинственные, недовольные – так и замирает с открытым ртом. Моргает. Переосмысляет весь случившийся только что диалог и наконец кое-то важное сознает. – Погоди, – в итоге уже куда менее возмущенно произносит ошарашенный Зуко вместо всего того, что сказать собирался. – Мы сейчас что… оба считаем этот фильм отвратительным, но все равно спорим о том, почему он отвратительный? Пару секунд растерявший всю свою воинственность Сокка с очень нелепым и глупым видом моргает, но затем в его глазах наконец появляется понимание. Он настолько же ошарашенно отвечает: – Похоже на то. Еще какое-то время они продолжают друг на друга пялиться, пока наконец не Сокка запрокидывает голову, засхохотавшись, а Зуко отворачивается, скрывая улыбку. Как нелепо. – Но я все еще считаю, что этот фильм ужасен в первую очередь потому, что у него отвратительная боевка! – принимается настаивать все еще посмеивающийся Сокка, и Зуко, конечно, просто из принципа с ним не соглашается. – Нет, провалы в сюжете и логике хуже. Они вновь смотрят друг на друга. Моргают. – Только это ты изначально критиковал фильм за сюжет и логику, – наконец, произносит Зуко, прокрутив в голове то, что они сейчас выпалили и осознав нестыковку, а Сокка вскидывает брови, замечая: – А ты – критиковал за боевку. Уголки губ у обоих дергаются, и Зуко приходится под предлогом принести-еще-залитых-кипятком-засушенных-листьев-тьфу-ты-то-есть-чая удалиться на кухню, чтобы, пока Сокка опять начинает хохотать, и самому тихо отсмеяться. Не-ле-по.

***

Если по отдельности они представляют собой более-менее терпимые локальные катастрофы. То вместе, похоже, превращаются в одну огромную.

***

Только уже сильно ближе к ночи Сокка начинает собираться домой, но с таким видом, будто ему меньше всего этого хочется. Сам, конечно, утверждает, что просто испытывает невероятные мучения из-за перспективы опять на определенный срок расставаться с Кексик, но Зуко почему-то хочется думать, что дело не только в этом. Он не будет размышлять о том, почему. Как глупо. – Ну… Эм, я пойду… – наконец произносит уже стоящий в дверях Сокка, и присаживается, чтобы последний раз почесать Кексик за ухом, неразборчиво воркуя при этом, пока эта засранка вовсю к его руке ластится. Затем он вновь выпрямляется, смотрит на Зуко неуверенно, нервно перебирает пальцами в воздухе и неловко продолжает, изображая шутливый тон: – Я все-таки куплю как-нибудь вкусняху для Кексик. Потому что королева этого достойна, конечно же, а я больше не собираюсь упускать возможность выполнять свои обязанности совместной опеки над ней. Может, ты потом предашь, чтобы она точно меня не забыла… – криво улыбается он, не сильно-то умело – вообще неумело – пытаясь скрыть неуверенность за наигранной легкомысленностью. Что опять за ерунда началась? – Сам передашь, придурок, – закатывает глаза Зуко, потому что это же очевидно, и Сокка тут же обнадеженно загорается, уже куда более воодушевленно выпаливая: – Так мне можно будет прийти еще раз? Конечно, нет, – хочет сказать Зуко, глядя в это глупое красивое лицо, на эту глупую теплую улыбку, в эти глупые искрящие глаза. Точно нельзя. Это же обернется для меня катастрофой. Уже начинает оборачиваться… – …да мне же Кексик когтями горло перережет во сне, если я не разрушу тебе еще прийти, – вслух ворчит Зуко, мысленно себя за это проклиная. Но когда Сокка в ответ радостно смеется, наконец полностью отпуская свою идиотскую, необоснованную неуверенность, и весь привычно загораясь, оказывается очень сложно жалеть о собственных словах. – Не клевещи на Кексик. Она не такая. Но я не буду слишком сильно тебя в этом убеждать, а то вдруг ты передумаешь, – жизнерадостно отвечает он. Утомленно потерев пальцами переносицу, Зуко ворчит: – Да вали ты уже. – Да валю я уже! – фыркает Сокка. Тем не менее, они у входной двери препираются еще по меньшей мере минут десять прежде, чем он все-таки уходит. Наконец-то.

***

Чтобы вскоре вернуться.

***

А потом еще раз. И еще. Все чаще и чаще со временем.

***

Столько лет Зуко потратил на то, чтобы установить между собой и Соккой расстояние, зная: если позволит ему приблизиться – пропадет. Но потом случается ливень, и исчадье ада, по совместительству Кексик, по совместительству кот, и глупый Сокка с его глупыми улыбками, глупыми глазами, глупым воркованием. С его глупым – прекрасным – всем. Зуко пропадает.

***

Конечно, Сокка приходит исключительно с целью навестить Кексик. Он сам это повторяет. Зуко это повторяет. Оба – очень старательно и часто повторяют. Исчадье ада сморит на них невпечатленным взглядом и, кажется, скоро приземлится мордой на лапу. Прийти-потискать-кота превращается в прийти-поиграть-в-видеоигры, и прийти-вместе-поделать-домашнее-задание, и прийти-и-вдвоем-пообедать-или-поужинать, и прийти-чтобы-поспорить-до-хрипоты-улыбаясь-при-этом-до-ушей, и еще уйму всяких других прийти. Но, конечно, все ради Кексик. Убедительно. Зуко все сильнее и сильнее нравится проводить время с Соккой и это проблема. Огромная. Именно то, чего он так старался избежать. Потому что ему это действительно нравится. Нравится все: наблюдать за его возней с Кексик; разговаривать с ним или спорить; ощущать тепло его тела рядом со своим на диване; ловить случайные, происходящие у них касания; наблюдать украдкой за тем, как он запрокидывает голову и смеется; даже просто вдвоем молчать. Сокка забавный, умный и дерзкий, ему явно доставляет невероятное удовольствие регулярно поддразнивать Зуко, но при этом он никогда не переходит ту черту, за которой поддразнивания превратились бы в обидные оскорбления. Потому что и уровень раздражения из-за всего этого на деле куда ниже, чем пытается изобразить. Каким-то образом ему всегда удается уловить разницу между тем, как Зуко ворчливо говорит ему свалить, не имея в виду это на самом деле, просто потому что он старик-в-теле-восемнадцатилетки – слова Сокки. И тем, когда он действительно хочет, чтобы от него отвалили. Грань тонкая. Даже сам Зуко не всегда ее улавливает, но вот ему это отлично удается. Несмотря на шумную и яркую натуру, Сокка на самом деле знает, где пролегает грань, через которую нельзя переступать, никогда не давит и умеет отступать, когда это нужно. С ним легко. Комфортно. Приятно. К такому просто привыкнуть. Это-то и ужасно. Что Зуко будет делать, если действительно привыкнет, а Сокка устанет от него, устанет делать что-то из жалости к нему, поймет, какой он на самом деле скучный и насколько не стоит потраченного времени? Это неизбежно произойдет. Не может быть такого, чтобы не произошло. Но стоит начать с ним общаться за пределами школы и обычных их соревнований или коротких споров – и отказаться от этого становится все сложнее. Вот поэтому Зуко и пытался его избегать. Знал же, что так будет! Как теперь из всего этого выбираться прикажете?! Так еще и друзья Сокки опять принимаются активнее к нему лезь: Катара посматривает со смесью дружелюбности и подозрения, то и дело находя надуманные поводы, чтобы с ним заговорить. Аанг, этот вечно неутомимый луч света – даже не пытается притворяться, будто их столкновения случайные, и вполне прямолинейно лезет со своим сияющим давай-дружить. А Тоф… Зуко вынужден признать, что у Сокки очень хорошие друзья и каждым из них – даже то и дело, кажется, пытающейся на чем-то подловить Катарой, – он восхищается. Да и ее за некоторую подозрительность не винит. Хотя брат и сестра вечно ругаются, очевидно, что они очень близки, преданы друг другу и нет ничего странного, если она с подозрением относится к угрюмому парню из жуткой семьи, с которым Сокка почему-то так жаждет подружиться. Но то, как Тоф, будучи слепой, справляется с тем, чтобы жить эту жизнь, делая это лучше, чем большинство зрячих, Зуко не может не уважать. У нее всегда есть при себе складная, прикрепленная к рюкзаку трость, но он ни разу. Ни разу. Не видел, чтобы та использовалась по прямому ее назначению. Зато уйму раз видел, как Тоф поколачивала ею каких-нибудь раздражающих придурков, а потом делала самое невинное лицо и отыгрывала карту невинной и неумелой слепой девочки, которая просто случа-а-а-а-айно пнула кого-то тростью, пока пыталась понять, куда идти. Разве можно ее за это винить? Она же такая маленькая, бедная и несчастная, а мир такой большой, грубый и жестокий… Ведь каждый раз срабатывает! Вот Тоф отыгрывает саму невинность – и на это ведутся. А вот отворачивается, прекращая свое успешное представление, и расплывается в злорадном оскале. Гениально. Хотя у Зуко все явнее появляется подозрение, что настоящая цель трости в том и заключается, чтобы придурков поколачивать. Он даже видел, как смеющийся Сокка несколько раз от нее едва уворачивался, хотя догадывается, что если бы Тоф действительно хотела бы по нему попасть – то попала бы. На первый взгляд она может показаться одиночкой, которой никто не нужен, но Зуко отлично видит, что ей просто лучше удается скрывать свою привязанность и защитнические инстинкты. Но они точно ничуть не слабее, чем у остальных троих.

***

Поэтому он совсем не удивлен, когда в один из дней, идя по коридору – болезненно ойкает, ощутив такой удар по ногам, что чуть не падает. А резко обернувшись в попытке понять, что это было вообще – сталкивается с белесыми глазами Тоф, которая их округляет во вполне знакомом, обманчиво невинном выражении и прикладывает ладонь к губам с ни капли не виноватым: – Упс. Моя вина. Прости, Искорка. Еще кое-что примечательное в ней – каким-то образом она всегда, всегда знает, кто именно перед ней. Поначалу Зуко даже подозревал, что, может, хотя бы какие-то силуэты видеть и что-то понимать по ним Тоф удается, но нет, ее слепота абсолютная, и все равно это никак не мешает ей распознавать людей перед собой. Игнорируя Искорку – как и обычно, давно привык, она его вечно так называет – Зуко против воли смягчается и уже открывает рот, чтобы ответить, мол, это ничего, все в порядке. Вот вроде бы знает, что вся эта невинность Тоф – притворная, а сейчас она даже не пытается притвориться виноватой и наверняка сделала это специально, по каким бы то ни было причинам. Но все равно Зуко ловит себя на том, что не может на нее злиться. Дело точно не в том, что он жалеет бедную-и-беспомощную-слепую-девочку, какой она точно не является. Зато настолько уважает за то, что Тоф как раз никакая не бедная и не беспомощная, что ладно, может и пережить один удар тростью. Хоть и не понимает, какого черта. Но прежде, чем Зуко успел бы что-то сказать, ее губы уже расплываются в одном из тех угрожающих оскалов, которые выдают ее истинную суть – их боялся даже мужчины раза в три больше Тоф, – и она добавляет: – Это тебе заочно, на всякий случай. Если вдруг обидишь Водяную башку. Несложно догадаться, что Водяная башка – это о Сокке. Ну а о ком еще? Да и сам неоднократно слышал от нее это прозвище в его адрес. Несколько растерявшись от такого заявления, Зуко уже открывает рот, чтобы возмутиться, потому что – эй! Это еще откуда взялось?! Уж он точно не собирается обижать Сокку! Если кто тут кого и обидит, то это скорее наоборот… Но точно неосознанно. Потому что на жестокого человека, который намеренно причинит боль в каком-либо из смыслов, Сокка точно не похож. А вот неосознанно? Не понимая, как сильно это ударит, когда все его дружелюбие закончится?.. Но ничего сказать Зуко не успевает, потому что Тоф, похоже, сделала все, что планировала. Она уже отточенным жестом складывает свою трость, прикрепляет обратно к рюкзаку, а затем, не дожидаясь никаких ответов, разворачивается и уходит, без какой-либо поддержки маневрируя между людьми так, будто видит лучше любого зрячего человека. Ну и что это сейчас было?

***

Но мимо внимания Зуко не проходит то, что и Катара с Аангом начинают швырять в него более завуалированными угрозами. Ну, как завуалированными. Катара вот во время баскетбола швыряет мяч в стену с такой силой, что чуть не пробивает ее, одновременно с прищуром и неприкрытой угрозой глядя на Зуко, так что посыл понять несложно, хотя возможные причины этого сильно озадачивают. А Аанг, пытаясь состроить хмурую и угрожающую гримасу – выходит умилительная надутая моська, – припечатывает как-то, что не позволит ему играть с Момо, если вдруг у Сокки испортится настроение. Ни кто такой Момо, ни почему Зуко должен отвечать за настроение Сокки, понять не получается, ну да ладно. Неважно. То есть, может, и важно… но как ему докопаться до сути, если никто ничего не объясняет, только странные угрозы швыряют?! По крайней мере он старается, чтобы, когда Сокка приходит проведать исчадье ада, дяди дома не было, и какое-то время это действительно работает, катастрофы удается избегать. Но вечность ему везти, конечно же, не могло. – Зуко! Я наконец нашел тот жасминовый чай, когда мне тогда так понравился. Сегодня такой чудесный день. Не хочешь составить своему дяде компанию и отведать со мной чашечку? – слышится из коридора жизнерадостное как раз в тот момент, когда Зуко и Сокка находятся в самом разгаре спора о том, что лучше – Марвел или DC. Хотя ни одному из них даже не интересны супергерои, конечно же. – О нет, – выдыхает застывший Зуко, округляя глаза в ужасе, пока осознание происходящего начинает на него накатывать. – О да! – в противовес ему воодушевленно выпаливает Сокка. После чего тут же восторженно вскакивает на ноги и уже выбегает из комнаты. – Дядя Айро! Не знаю, как Зуко, а я вот с радостью составлю вам компанию и отведаю жасминового чая, – слышится из коридора воодушевленное. В это время Зуко прикладывается ладонью к лицу с характерным звуком, задаваясь вопросом о том, с каких это пор Сокка называет его дядю просто дядей Айро и пытаясь понять, в какой момент что-то упустил настолько, что теперь происходит это. Вроде бы, дядя сегодня не должен был вернуться так рано. В последнее время Зуко стал внимательно отслеживать этот вопрос. Только вот… Вчера вечером они с Соккой заболтались по телефону, он все требовал включить видеосвязь и показать ему Кексик, вопя, что нет, до завтра подождать не может, ему нужно вот-прям-сейчас, острый недостаток умилительности в организме, смертельно-опасное явление, ты же не хочешь убить меня своим бездействием, правда, Зуко. По итогу проклинающему все свое существование Зуко пришлось на эти капризы поддаться, они разговаривали до самой ночи и, как осознает сейчас, он совсем забыл спросить у дяди о его планах на сегодня. О, Агни! Какой огромный просчет с его стороны, за который теперь придется расплачиваться. Тяжело вздохнув, Зуко бросает взгляд на Кексик, которая в ответ смотрит на него, как на говно – эта стабильность в жизни странным образом утешает и придает сил для того, чтобы встать и следом поплестись в коридор, предвкушая катастрофу. Странные у него, конечно, представления об утешении Но какая жизнь – такие и представления. А он никогда и не называл себя адекватным! К тому моменту, когда Зуко все-таки пересиливает себя и выползает из комнаты, дядя уже радостно смеется и провозглашает: – О, мой дорогой Сокка! Рад видеть в этом доме человека, готового оценить хороший чай. А Зуко приходится прикусить язык, чтобы не рассказать, как этот великий ценитель чая совсем недавно называл чай просто засушенными листьями, залитыми кипятком. Лучше уж воздержаться от комментариев и терпеть то кошмарное, жизнерадостно-сияющее зрелище, которое ему сейчас приходится лицезреть в исполнении этих двоих – он вдруг чувствует себя несчастным вампиром, выбравшимся на губительный для него свет и теперь едва удерживающимся от желания отшатнуться в отвращении зашипеть. Но Зуко точно не хочет, чтобы это зрелище превратилось в кровавую бойню, которую дядя умеет устраивать одним взглядом, если вдруг кто-то при нем смеет оскорблять чай. Приходится расставлять приоритеты и выбирать из двух зол то, которое терпимее. – О да! Чай? Просто обожаю! Совсем не понимаю людей, которые считают, что это просто залитые водой листья. Пф. Что за идиоты? – легкомысленно отзывается Сокка, и Зуко смотрит на него так, как Кексик смотрит на самого Зуко. То есть, как на говно. Считает это более чем обоснованным, после таких-то лицемерных заявлений. Но дядя, каким бы умным и проницательным ни был, всю свою проницательность всегда тут же теряет, когда дело доходит до чая и кого-то, кто готов отведать с ним кружку, наслаждаясь каждым глотком. Так что и сейчас ведется, довольно смеясь и хлопая Сокку по плечу, когда радостно отвечает: – Ты нашел себе отлично друга, Зуко. – Мы не друзья, – механически отвечает Зуко и мысленно морщится из-за такого тупого рефлекса, даже если продолжает твердить себе, что это правда. Не друзья. Никогда не были. Никогда не будут. То, к чему он прилагает много, много усилий. Особенно сейчас, когда они регулярно общаются и проводят время вместе у него дома. Ага. Отлично сработано, Зуко. А Сокка бросает на него какой-то странный, сложно читаемый взгляд, и тут ж отворачивается, бурча себе под нос чуть надуто: – Не из-за недостатка попыток с моей стороны. Ну, не поспоришь. Понять бы еще, зачем вообще нужны эти попытки, потому что пока что кроме варианта с жалостью никакого другого толкового в голову не приходит, а этот конкретный точно Зуко не устраивает и заставляет продолжать отпираться. Или пытаться это делатьт. Но Сокка тут же опять озаряется приветливой улыбкой, вновь взглянув на дядю Айро и следуя за ним на кухню для распития обещанного чая. На первый взгляд может показаться, что встреча этих двоих проходит очень неплохо, даже хорошо. Они легко находят общий язык, шутят, смеются, на пару подкалывают добродушно закатывающего с них глаза Зуко, пока восседающая рядом на троне… то есть, на стуле Кексик снисходительно осматривает своих подданных. Но в том и проблема, что все хорошо. Ладно, прямо сейчас не проблема, но грозит ею стать в ближайшем будущем. Одно дело – если сам Зуко привяжется к Сокке. Другое – если к нему привяжется дядя Айро. Это звучит еще хуже по той простой причине, что Зуко отлично знает, как сильно дядя постоянно переживает за него. В немалой степени как раз из-за того, что у его племянника нет настоящих друзей или вообще хоть сколько-нибудь близких ему людей, кроме, собственно, самого дяди. Поэтому, если он решит, что такой человек появился в лице Сокки, то потом будет очень сильно разочарован, когда все неизбежно разрушится. А Зуко этого совсем не хочется. Но катастрофа уже набирает обороты, валится снежным, все увеличивающимся с каждым витком снежным комом. Как теперь все это предотвращать?

***

Когда после довольно-таки приятного – кошмар! – вечера улыбающийся Сокка наконец уходит, дядя какое-то время задумчиво смотрит на закрывшуюся за ним дверь, потом переводит такой же задумчивый взгляд на Зуко. Несколько секунд оценивающе смотрит уже на него, да так, что едва удается не начать неуютно ерзать под этим взглядом. А затем вдруг расплывается в радостной и какой-то слишком уж знающей, хитрющей улыбке, сопровождаемой довольным, даже ликующим блеском глаз, и произносит: – Кажется, зря я ждал того момента, когда ты приведешь именно какую-нибудь симпатичную девушку знакомить со своим стариком. Верно, Зуко? – делая при этом странный, значимый акцент на слове девушку, и многозначительно, со смехом подмигивает. – Что это вообще должно… – начинает озадаченный Зуко, нахмурившись. Но осекается, обрывая себя. От самого же себя отмахивается. – Нет. Знаешь, что? Я даже не хочу знать, – твердо припечатывает он. Будто в его жизни и без того мало проблем и странностей! Не нужно ему лишняя информация, которая продолжит сбивать ритм жизни с привычного и спокойного. Зуко никогда не одобрял вот эту фразу про неведение-которое-благо и прочую похожую ерунду. Ему это казалось каким-то трусливым бегством от реальности и пусть тяжелых, но все же значимых знаний, которые открывают глаза на мир. Но сейчас он вдруг начинает с этим соглашаться. Как минимуму временно. Уж без этого конкретно знания как-нибудь обойдется, спасибо большое! Лишь радостно рассмеявшийся в ответ дядя отворачивается и уходит обратно на кухню, с рассеянным довольством напевая себе что-то под нос и бормоча мечтательно-ностальгическое: – Ах, молодость!

***

Никогда Зуко не сможет полностью понять этого старика.

***

Присутствие Сокки в его доме постепенно становится привычным настолько, что Зуко с ужасом осознает – он не знает, что будет делать без этого присутствия. Ловит себя на том, что, чем больше запрещает себе на него смотреть – чем чаще и интенсивнее смотрит. У Сокки действительно очень богатая, яркая мимика, даже улыбок – и тех сотни, едва не тысячи разновидностей. Теплые, искренние, нежные, фальшивые, саркастичные, едкие, натянутые, оскаленные, злые, такие, что сетчатку обжигают… А что уж говорить о миллионах отблесков в глазах! А о том, сколькими оттенками сияет их небо? Наблюдать за ним и впрямь увлекательное занятие, можно было бы целую диссертацию на эту тему написать. Исключительно научный интерес, конечно же. Нет, дело совсем не в том, что Зуко нравится на него смотреть. Это просто отличный способ убить время. Проявление простого исследовательского нутра. В том числе и тогда, когда ему нужно сконцентрироваться на каком-то конкретном занятии, а вместо этого он пялится на щетинистые скулы Сокки или на его длинные пальцы и не может заставить себя перестать уже наконец это делать, сглатывая сбившийся куда-то в горло сердечный ритм. Только этого ему и не хватало! Убеждать себя в том, что здесь нет ничего такого и это точно ничего не значит, становится все сложнее. Сложнее. Сложнее и сложнее по мере того, как они с Соккой все сильнее сближаются, узнают друг друга, становятся кем-то близким к определению друзья, но все еще Зуко слишком страшно использовать это слово применительно к ним, чтобы потом не было больнее. Не слишком ли громко звучит? Не слишком ли много он себе надумывает, допуская такое? Но как же допустить хочется!

***

В один из вечеров Сокка сидит на его кровати и рассеянно перебирает шерсть довольной всем Кексик – а как тут не быть довольной, когда такие руки так ласково гладят? Тут бы кто угодно на ее месте… Ладно, неважно. Тем более, что прямо сейчас уж точно есть кое-что поважнее – Зуко украдкой немного обеспокоенно на него поглядывает, осознавая, что он сегодня какой-то слишком молчаливый. Не расстроенный или мрачный, не выглядит так, будто случилось что-то ужасное, поэтому объективных причин для тревоги вроде бы нет; Сокка просто кажется будто ушедшим в себя и какие-то свои мысли. Это нормально, конечно, даже у настолько яркого, громкого и общительного человека, как он, должны быть моменты, когда ему нужно остаться наедине с собой. Они нужны всем. Но все равно даже из-за таких рациональных доводов беспокойство никуда не уходит. Только вот Зуко не уверен, что он – тот человек, у которого есть право лезть с любого рода расспросами, какими бы объективными причинами они ни были обоснованы. Выглядящий немного расстроенным Сокка – это объективная причина? Ну, вроде того. Да и вдруг ему нужно просто побыть в тишине, помолчать вместе с кем-то? Уж это Зуко точно предоставить в состоянии. Так что он ни о чем не спрашивает, вообще старается без необходимости ничего не произносить, ожидая, пока Сокка не будет готов сделать это сам. Действительно дожидается. – Я тут поговорил с твоим дядей… – наконец прерывает он собственное затянувшееся молчание, при этом продолжая излишне сосредоточенно пялиться на шерсть Кексик и расчесывать ее шерсть растопыренными пальцами с таким видом, будто от этого зависит по меньшей мере судьба мира. Нескольких слов уже оказывается достаточно – Зуко закатывает глаза. А. Дядя. Это кое-что объясняет… Ничего не объясняет, вообще-то, но теперь хотя бы понятно, в каком направлении нужно двигаться. Скорее всего, это значит, что причин для серьезного беспокойства за Сокку нет – речь же о дяде. Иногда он может ляпнуть несусветную глупость, иногда, со своей проницательностью, может выдать такое, что на несколько месяцев утянет потом в размышления и переосмысление бытия или самого себя. Но ничего намеренно плохого говорить точно не станет, тем более что у них складывается очень теплое и дружеское взаимодействие. Зато дядя мог бы выдать что-нибудь невероятно смущающее в адрес Зуко, например… А вот он знал, что нельзя позволять этим двоим встретиться! – Ну и кто тебе этот старик наговорил? – ворчит Зуко, нахмурившись. – Ничего такого! – тут же отмахивается Сокка, вскинув голову и наконец все-таки посмотрев на него. – Просто после того, как я опять с ним увиделся, начал вспоминать, как ужасно я себя вел с тобой раньше. Ну, когда мы только познакомились… Остатки беспокойства Зуко начинают сменяться злостью, он напрягается. Нет. Только не это. К дьяволу. Они не будут обсуждать это. – Давай без этого, Сокка, – куда прохладнее и настороженнее произносит он, пытаясь какую-то намечающуюся тираду прервать, но Сокка, конечно же, не слушает, нервно проводит ладонью по своему волчьему хвосту и продолжает: – Я просто… У меня так и не было нормального шанса извиниться пред тобой за то, каким придурком я был тогда… – Не надо, Сокка. Прекрати. Обойдусь как-нибудь без твоей жалости, – на этот раз тверже и мрачнее прерывав его, уже неприкрыто зло выплевывает Зуко, и теперь Сокка не пропускает слова мимо ушей. Первая его реакция на них – удивление, которое быстро сменяется возмущением, когда он выпаливает: – Да не собираюсь я тебя жалеть! – Но что еще ты можешь… – начинает злобно Зуко, который годами, годами думал о том, какие еще мотивы могут быть у Сокки, но, зная, что тот по сути своей хороший человек, ничего больше правдоподобного так и не нашел. В ответ он также получает небольшой импульс злости в небесных глазах и раздраженное: – Может, ты для начала выслушаешь и потом поймешь?! – Ну вперед, вещай тогда! – Ну спасибо! В какой именно момент этой короткой перепалки они переходят на повышенные тона, Зуко не уверен, но он ловит себя на том, что дыхание успело сбиться, как после марафона, пока внутри что-то злое мешается с испуганным и отчаянным, а их взаимно-раздраженные взгляды накрепко сцеплены. Сокка и сам дышит тяжелее нужного, но, явно пытаясь сохранить равновесие, шумно выдыхает, медленно вдыхает. Выглядя чуть более спокойным, открывает рот, явно чтобы заговорить… Но Зуко неожиданно для самого себя опережает его. – Что вообще мой дядя сказал тебе такого в тот день, когда вы познакомились, раз твое отношение ко мне вдруг так резко изменилось тогда? – уже куда тише прежнего спрашивает он то, что не решался спросить годами. Чувствуя, как злость сменяется каким-то неприятно-уязвимым, болезненным чувством, и даже попытка осознанно разбудить в себе ярость, прикрыться за ней от того, чего чувствовать не хочется, не срабатывает. Проще орать с Соккой друг на друга, спорить, соперничать, но вот озвучивать то, что терзало так долго – совсем просто. Готов ли Зуко к ответу? Вообще нет. Но будет ли он хоть когда-нибудь готов? – Да ничего такого, – немного дезориентировано произносит Сокка уже без тени злости. Но с таким видом, будто уже начать разгоняться на максимум своей скорости, как вдруг его резко остановили, заставив влететь в стену. Не настолько, чтобы разбить себе внутренности, и все же достаточно, чтобы изрядно выбило из колеи и накрыло чем-то сродни сотрясению мозга. Тем не менее, он продолжает, отвечая на вопрос: – Твой дядя только осторожно донес до меня ту мысль, которая и так была очевидной – что ты просто ребенок, который не отвечает за грехи своего отца. Который еще и уже умер. Я и так это понимал, конечно. Просто… Не хотел понимать, видимо, – грустно улыбается Сокка и вздыхает. – А мое отношение к тебе не изменилось резко, Зуко. Ты всегда был классный, и я отлично это понимал. Да, немного нелюдимый и угрюмый, но умный, смелый, ты так стойко противостоял всему, что на тебя выливали. Мне ужасно хотелось лучше тебя узнать и подружиться, с каждым днем только сильнее. Но… я просто не мог забыть о том, кто такой твой отец. Все и без того уже слабые остатки злости Зуко вдруг окончательно куда-то испаряются. Возможно, дело в том, каким несчастным и болезненным вдруг начинает выглядеть Сокка, вновь ткнувшись взглядом в шерсть Кексик и проводя по ней пальцами. На такого него решительно невозможно злиться. Хотя на любого него сложно злиться по-настоящему, а не просто делать вид. Рот открывается, Зуко хочет что-то сказать… Но не говорит. Потому что Сокка явно собирается с силами для чего-то, и он решает не мешать, притихнув и ожидая. Давая возможность выговориться, если это нужно. Оказывается, не зря. Потому что наконец Сокка шумно втягивает носом воздух, распрямляет плечи и вновь вскидывает взгляд на Зуко с решительным видом, когда уже тверже произносит: – Вообще-то, мне не нравится об этом рассказывать, и обычно я этого не делаю. Но, думаю, тебе должен рассказать. Или все-таки хочу это сделать, насколько бы это ни оказалось тяжело. Не для того, чтобы вызвать жалость или оправдать себя, просто чтобы ты мог понять, почему я так себя вел. Если, конечно, ты сам хочешь слушать. – Всегда, – тихо, но уверенно отвечает Зуко, ловя себя на мысли, что он, наверное, сделал бы все, о чем бы Сокка его сейчас ни попросил, а уж просто выслушать вообще не проблема. Тем более, что это кажется чем-то важным. Трепетным. Проявлением какого-то немалого уровня доверия, от чего грудину зажимает и обнадеженно, и испуганно – Зуко не уверен, что такого доверия заслужил, но очень хотел бы его оправдать. А еще у него есть горьчащее предчувствие, что рассказ будет совсем не из веселых и простых. А иначе с чего бы Сокке выглядеть так, будто его сейчас стошнить? Уже менее решительно кивнув, он, тем не менее, вновь шумно выдыхает и тише рассказывает: – Твоей отец, вроде как, виноват в смерти нашей с Катарой мамы. Не буквально, конечно. Это его рука ее убила… Но косвенно – его. Все равно, что его. Думаю, ты знаешь, автором каких законов он был, да? Вряд ли мне нужно тебе это объяснять. Они сильно усложняли жизнь таким, как мы. Мой папа в тот год лишился работы, и мы едва сводили концы с концами. А мама… На секунду голос Сокки прерывается, обрывается, но он с силой сглатывает так, что кадык остро дергается, и явно заставляет себя продолжить, звуча все глуше и болезненнее: – Мама всегда была борцом. Она не могла просто стоять и наблюдать за несправедливостью, даже если это не касалось непосредственно ее или нас, ее семьи. А в этот раз – еще и коснулось. Она была мягкой, доброй и теплой, но всегда яростно защищала тех, кого любила. Нас троих – меня, Катару и папу. Так что, конечно, мама не могла пройти мимо митингов, которые тогда устраивали. Некоторые устраивала сама. Папа всегда просил ее быть осторожнее, пытался ходить вместе с ней, зная, что все равно не остановит. Но в то время он искал работу, нам нужно было на что-то жить, и… Выдох Сокки становится дрожащим, глаза – влажными, а у Зуко болью и жутким предчувствием сжимается сердце, когда тот совсем убито продолжает: – Тогда митинг начали разгонять силой. В ход пошли дубинки и оружие. После все это замяли. Притворились, будто жертв не было. Разогнали всех мирным путем, как официально объявили. Несанкционированное мероприятие, видите ли. Ага. Хотя мы точно знаем, что разрешение было. Только подевалось куда-то. Сволочи. А моя мама… Она – одна из жертв. Отец хотел бороться за справедливость для нее, он был так зол и разбит этим… Но люди твоего отца пригрозили ему, что если выберет не деньги за молчание, а справедливость – то может по невероятному совпадению случиться так, что он случайно попадает в тюрьму по какому-нибудь сфабрикованному обвинению. А у него были мы с Катарой, еще совсем мелкие. Бесполезные и беспомощные. Он не мог рисковать. Ради нас ему пришлось отступить. Иначе, наверное, наплевал на любые последствия и шел до конца. Потом, после того как твоего отца убили, дело удалось поднять и справедливость восстановить, но на это уже всем было плевать – Сокка... – сдавленным голосом произносит Зуко, ощущая, как внутренности пережимает болью настолько, что становится сложно дышать, пока Сокка запрокидывает голову и часто моргает, явно пытаясь прогнать влагу из глаз. Конечно, Зуко понимал, что отец своей политикой должен был создать немало проблем их семье, иначе не могло быть, увы. Знал о том, что они с Катарой живут только с папой, без мамы, и хотя никогда не слышал подтверждения этого, догадывался по различным признакам и подтексту, что она мертва. Но связать эти факта воедино, переплести их между собой, в голову никогда не приходило. Становится совсем дурно. – Это… дерьмово, – комкано произносит Зуко, не зная, что еще здесь можно сказать. Формальное «мне жаль» кажется ему слишком фальшивым, неуместным, учитывая, что он никогда не знал маму Сокки. А еще учитывая, что до сих пор до ужасающего отлично помнит, как ему самому было тошно слышать эту фразу и из-за мамы – потому что никто не понимал, через что она прошла, и не знали, о чем им «жалеть»; и из-за отца – потому что здесь жалеть было не о чем. Поэтому Зуко не озвучивает то, что точно не захотел бы услышать сам. В ответ Сокка влажно, совсем невесело смеется и вновь смотрит на него с кривой, ломаной улыбкой, выдыхая: – Да уж, дерьмово, – она быстро стекает с губ, когда он серьезно продолжает с покрасневшими, но сухими глазами. – Когда ты перешел в нашу школу – мне было десять и я был так, так зол на твоего отца по понятным причинам. На мир за то, что такой ужасный и несправедливый. На папу за то, что выбрал нашу безопасность, а не справедливость для мамы. На самого себя за беспомощность и за то, что это из-за меня ему пришлось такой выбор сделать. Но не знал, на кого злость сорвать. А тут ты. Сын человека, который виноват в смерти моей мамы. Ну я и… Это было ужасно и несправедливо по отношению к тебе. Прости, Зуко, – хрипло, с явно искренним раскаянием выдыхает Сокка, но Зуко качает головой, решительно отвечая: – Не надо, Сокка. Тебе не за что извиняться, – он и раньше так считал, но теперь, после всего услышанного – считает тем более. – Ты ничего совсем ужасного мне не делал. Точно вел себя не хуже, чем остальные… – Учитывая, какими мудаками были остальные, это точно говорит не в мою пользу, – мрачно ворчит Сокка, и Зуко невесело хмыкает. – Вообще-то, ты был лучше них, – признает он, действительно так думая. – Тебе хотя бы хватало смелости говорить мне все в лицо, и это многого стоит. В тебе всегда была храбрость. А я и сам не лучше и вел себя с тобой, как не меньший придурок… – У тебя только что умер отец. Может, он и был уродом, но для тебя все-таки был отцом, – хмуро отвечает Сокка, и Зуко ценит эти слова. Действительно ценит, потому что понимает, каких сил они должны стоить – сказать так о том, кого по праву ненавидит. Но ему этого не нужно. Больше – точно нет. Так что он только отмахивается от Сокки с равнодушным: – Туда ему и дорога. Дядя мне куда больше отец, чем когда-либо был этот человек. Ни на секунду не сомневаясь в том, что произнес. На несколько секунд Зуко замолкает, колеблясь, но затем решает – с учетом всего, что Сокка сейчас рассказал, будет справедливо ответить ему тем же. Хотя дело здесь не только в справедливости и даже, наверное, не первостепенно в ней. Просто почему-то, когда это он, Зуко не ощущает привычного внутреннего сопротивления тому, чтобы рассказать. – Если уж на то пошло, то он виноват в смертях матерей нас обоих, – тихо произносит он, ощущая, как болью сдавливает грудину, но все-таки заставляя себя севшим голосом продолжить, пока есть на это силы: – Он и мою маму убил не своими руками, но… Почти, что убил. Был ужасным мужем, по-настоящему ужасным, и довел ее до этого. До того, чтобы сделать это с собой, – сбитым голосом выдыхает Зуко, не в состоянии полностью озвучит то, что подразумевается под этими словами. С того самого дня, как это случилось, ему так ни разу и не удалось это полностью произнести ни вслух, ни даже мысленно. Вот и сейчас не удается. По тому, как округляются в ужасе и понимании глаза Сокки, ясно, что это и не нужно. На этом можно остановиться. Суть Зуко высказал. Основную мысль до адреса донес, что для него уже запредельный уровень искренности и уязвимости. Но… Теперь, когда он начал; когда перед ним сидит тот, кто прошел через собственную ужасную, ломающую историю; тот, кому Зуко за эти месяцы, с самого момента появления Кексик, незаметно для самого себя научился доверят так, как до сих пор доверял разве что дяде; глядя в глаза Сокки, где нет ни следа жалости – но есть настоящее, не притворное понимание, есть ужас, есть сочувствие, есть сопереживание… Слова рвутся дальше из него наружу, откуда-то из подреберья сами собой, так, что их уже не остановить. Останавливать, кажется, и не хочется. – Иногда мне так хотелось злиться на нее, – уязвимо, искренне, страшно – и дальше, дальше, дальше. – Неужели, даже я, ее сын, не стоил того, чтобы потерпеть? Жить дальше? Попытаться дождаться момента, когда станет лучше? Но теперь я понимаю лучше. Она… Она просто не могла. Действительно не могла. Без того явно терпела до последнего ради нас с Азулой – это моя младшая сестра. А потом уже просто не осталось ничего в ней самой, что еще могло бы терпеть. Может быть, она даже считала, что присутствие ее вот такой, опустевшей, делает нам только хуже. Хотя если бы она спросила, я бы, конечно, никогда не согласился с этим. Но… Если ей так стало лучше, и она наконец освободилась – значит, так и должно быть. Когда-то Зуко ни за что не смог бы не то что сказать эти слова вслух, но даже их подумать. Он был эгоистичен, зол, вспыльчив, одинок, отчаян, весь состоял из боли и приступов ярости, источником которых была эта боль. Так что просто не хотел понимать. Не был в состоянии для этого. Не был к этому готов. Но сейчас… Боль по ней не утихла, она никогда не утихнет, но стала привычной, знакомой, как еще одна конечность, которая в повседневности не помогает, только мешает, но и как жить без нее уже не помнишь. Иногда эта боль омрачается, становится темнее и острее, накрывает собой, затягивает в себя. Все-таки теперь Зуко вместо того, чтобы от нее бежать – может заглянуть ей в глаза, улыбнуться, протянуть ладонь. Думать о мама всегда с болью – но со светом, с теплом, с мыслью о том, что, если ей правда стало легче, но ничего с этим не поделаешь. Он ее давно простил, хотя это, наверное, не то, что требовало прощения. И все-таки. В глазах Сокки нет жалости, но нет и осуждения или отвращения. Нет попытки притвориться, будто полностью понимает. Зато есть скорбь, есть горечь, есть сочувствие, есть грусти столько, что в ней можно утонуть, но это почему-то не ощущается плохо. Наверное, из-за того, сколько в этом искренности – его грусть Зуко может принять, как неравнодушие человек, на которого самому совсем не плевать, задышав при этом ровнее и свободнее. Он хрипло продолжает: – Думаю, когда она сделала это, ей казалось, что нас с Азулой отец не тронет… – А он тронул? – впервые перебивает его вдруг напрягшийся и нахмурившийся, вытянувшийся настороженной струной Сокка, на смену сочувствию и горечи которого приходит что-то пасмурное грозовое. – Твой шрам… – догадывается он, и челюсти его стискиваются крепче, а в глазах мелькает злость. Но Зуко даже секунды не сомневается в том, что эта злость направлена не на него – на того, кто шрам оставил. Пальцы так и тянутся прикоснуться к нему, но он удерживается, сжимая их в кулаки. Поджимает губы. Отрицать смысла нет. Да, Сокка мыслит в верном направлении. Но… – Это ерунда, – указывает Зуко в направлении своего шрама. Старательно не думая о дне, когда его получил, о том, как разозлил отца, начав перечитать ему перед бизнес-партнерами, о том, как столкнулся с его яростью уже когда все ушли, об ощущении раскаленной поверхности на щеке. Но об этом он пока что рассказывать не готов – без того слишком много уязвимого сегодня показал. Хотя думает, что если кому-нибудь и будет готов рассказать – так это Сокке. Если, конечно, все до того момента не разрушится. – На фоне того, что он мог бы сделать – ерунда, – качает головой и как можно более успокивающе продолжает Зуко, действительно считая, увы, даже зная, что еще легко отделался в тот день. Могло бы быть намного хуже. Только вот сжавший кулак и шумно, рвано выдохнувший Сокка совсем успокоенным не выглядит, очень даже наоборот. Так что Зуко решительно продолжает, пытаясь звучать убежденно: – На фоне того, что он мог бы сделать – ерунда. Правда, Сокка. Но сделать что-то посерьезнее он не успел. Сдох раньше. Кажется, ему наконец удается найти правильные слова. Потому что только после последней фразы Сокка наконец хотя бы немного расслабляется, выдыхает мрачное: – Хорошо, – при этом расплываясь в короткой и невеселой, чуть кровожадной улыбкой, какую Зуко точно не ожидал увидеть когда-либо в его исполнении; хотя уже приходилось видеть его злым, никогда не такой холодной, стылой, пасмурной злостью. Будто Сокка, светлый, теплый и хороший, в этот момент мог бы убить, если бы не тот факт, объект этих эмоций уже мертв. Но и какого-либо Зуко отторжения не ощущает. Возможно, это ужасно, эгоистично и уродливо с его стороны, но он даже чувствует небольшой прилив тепла при мысли, что настолько Сокке небезразличен. За что тут же ощущает себя виноватым и пытается неуместных эмоций отмахнуться. Это все равно ничего не значит. Ничего. А Сокка, моргнув, уже морщится, улыбка частично стекает с губ, выражение лица становится более привычно-спокойным и таким, будто этой своей вспышки он стыдится, когда добавляет: – То есть, я понимаю, что он все равно был твоим отцом… – Как я и сказал, туда ему и дорога, – твердо припечатывает Зуко, зеркаля улыбку Сокки и давая понять, что здесь полностью его эмоции поддерживает и разделяет. Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, сидя в тишине болезненного, горького, страшного, но какого-то освобождающего понимания и единения, в котором что-то, годами давившее на плечи, начинает ощущаться чуть легче. Наконец Сокка тихо выдыхает, внимательно и хмуро глядя на Зуко: – Думаю, этот урод достаточно сломал важного в наших с тобой жизнях. Я не хочу, чтобы из-за него, уже сдохшего, сломалась и наша возможная дружба. Потому что когда-то я вел себя, как придурок с тобой. То есть… Я мечтал стать твоим другом с десяти лет, Зуко. Просто к тому моменту, когда смог это признать, все уже разрушил. Но если бы я мог исправить это сейчас… – со смесью контрастных неуверенности и решительности произносит он, а у Зуко грудная клетка сжимается страхом и воодушевлением. Разве он сам не хотел того же с десяти лет, просто отрицал это дольше и умелее Сокки – все восемь лет их знакомства? А теперь, когда Зуко точно знает, что просто надумал себе чего-то и изменения в его поведении были связаны не с жалостью; когда слышит, как он так искренне говорит, что хочет быть друзьями и сомнений в отсутствии лжи нет ни на секунду… Ладно, это все еще пугает из-за уверенности. Уверенности. Что все это обернется для него самого катастрофой. Что лично, собственными руками обязательно все как-нибудь испортит. Что это стремительно уносится туда, где по непонятным причинам – причинам, которые не хочется понимать, – будет больно-больно-больно в любом случае, неважно, несколько искренен сейчас Сокка. Так что Зуко страшно. Зуко в ужасе. Но все равно Зуко не может больше этому сопротивляться. – А разве мы уже не друзья? – хмыкает он так небрежно, как может – то есть, максимально далеко от небрежно, пока сердце колотится где-то в глотке. Еще несколько секунд Сокка недоверчиво и опасливо на него смотрит, вглядывается так пристально, что почти отчаянно, будто ему жизненно необходимо что-то отыскать в нем, подтвердить для себя. Но затем, видимо, убедившись, что Зуко полностью серьезен – расплывается на этот раз в искренней, широкой, радостной, такой светлой и чистой улыбке, что от ее вида сердце тут же срывается в совсем уж бешеный ритм, и радостно подтверждает: – Друзья. На этот раз, улыбаясь в ответ, Зуко не пытается это сдержать, скрыть, спрятаться за ладонью. Он счастлив. Действительно счастлив.

***

Просто вместе с тем у него почему-то болит глупое, сходящее с ума сердце. Но об этом лучше не думать.

***

Не думать об этом становится сложнее, когда в классе на год младше них, где учится Катара, появляется новенькая – Юи. До невозможного красивая девушка с длинными, белоснежными волосами, теплой улыбкой и взглядом, в котором мягкость и доброта мешаются с умом и даже иногда мелькающей сталью. Зуко-то все это вообще никак не трогает, он просто объективно оценивает ее как внешние, так и внутренние данные. Но… Стоит ли удивляться, что они с Соккой почти сразу знакомятся, моментально находят общий язык и начинают везде мелькать вместе? Вообще ничего удивительного. Ни на секунду. Проходят какие-то считанные дни, а уже начинает складываться ощущение, что эти двое чуть не сцеплены вместе. Но все в порядке. Вообще никаких проблем. А если наблюдающий за ними Зуко ощущает, как давящий на ребра груз становится все тяжелее, сердце сжимается все больнее, а горечь во рту ощущается все отчетливее – то это только его собственное дело. Возможно, ему нужно пройти обследование, потому что для всего этого нет никаких объективных причин. Ну да, Сокка и Юи проводят много времени вместе. Ну да, они отлично смотрятся вдвоем и им явно комфортно друг с другом. Ну да, вот прямо сейчас Зуко стоит и наблюдает за тем, как Сокка краснеет и по-глупому, слишком высоким голосом хихикает, пока смущенная и такая же раскрасневшаяся Юи прячет взгляд и короткую улыбку. Вокруг них разве что сердца не летают. Ручка, которую в этот момент сжимал Зуко, почему-то ломается, да еще и с таким оглушительным треском, что кажется, звук резонирует в самых костях. Он резко разворачивается и уходит.

***

Ну да, ручку придется купить новую. Но помимо этого – никаких проблем. Никаких.

***

Ему непонятно, что с ним такое происходит. Все же в порядке! Из-за того, что у этих двоих происходит… чтобы там у них ни происходило, новоиспеченная, наконец подтвержденная дружба Сокки с Зуко никак не изменилась, а тем более не разрушилась. Вместе проводят столько же времени, сколько и раньше, он продолжает регулярно приходить, чтобы повидаться с Кексик, они рубятся в видеоигры, вместе делают домашние задания и обедают или ужинают, продолжают постоянно спорить и соревноваться, так что все хорошо. Правда. Их дружба даже крепнет! Или крепла бы, если бы Зуко в какой-то момент не начал вести себя, как придурок. Он и сам понимает, что вдруг становится слишком резким с Соккой, начинает беспричинно огрызаться на него, постоянно взрывается на ровном месте и провоцирует настоящие, злобные ссоры, а не те обычные добродушные споры, которые уже стали для них привычными. Ему самому казалось, что остались в прошлом те дни, когда он вечно был на взводе, оставался взрывоопасным, как граната, из которой вот-вот выдернут чеку, злился, рычал, кричал, был в ярости на весь чертов мир. А теперь – вот это. Все тревожные признаки Зуко за собой отлично подмечает и ненавидит то, что ничего не может с этим поделать, заставить себя перестать. Он, конечно, всегда знал, что все обязательно разрушится. Но не думал, что сам разрушит вот таким идиотским образом! Явно себе переоценил. Или недооценил – свое умение все портить. Какое-то время Сокка терпит. Смотрит все более подозрительно, обеспокоенно и настороженно. Поджимает губы. Щурит глаза. Но пытается рассудительно и спокойно отвечать на все злые выпады Зуко, не повышает голос, не взрывается в ответ, решает конфликты рассудительными разговорами. Или хотя бы пытается это делать.

***

Но, конечно, его терпение не может быть вечным и абсолютным. Все это неизбежно ведет к масштабному… …бах.

***

В один из дней, когда Сокка опять приходит навестить Кексик, между ним и Зуко – с подачи самого Зуко, естественно – завязывается очередная довольно бессмысленная, но крупная и злая ссора из-за каких-то идиотских причин, о которых скоро оба забывают. Возможно, потому что причин вовсе и не было. Зуко для чего-то такого уже, кажется, вообще причины не нужны, даже надуманные. В какой-то момент всего этого Сокка наконец не выдерживает. Вскидывает руки и раздраженно швыряет: – Да почему ты в последнее время ведешь себя со мной, как придурок? Это я сделал что-то не так? Если да, то объясни наконец, что! – Это ты мне скажи, что ты сделал не так, – злобно выплевывает в ответ Зуко, и сам все еще функционирующим, здравым краем сознания понимая, насколько бессмысленно и тупо прозвучала эта фраза. Так что сложно винить Сокку, когда тот в возмущенном недоумении взмахивает руки и выпаливает сбивчиво: – Что? Как я вообще должен знать… Что?! Но Зуко и сам не знает, как объяснить собственное поведение, его в эти дни так по полюсам эмоций швыряет, что поди разберись. Один вид Сокки вызывает в нем такой шквал чувств, что… ух. Непонятно даже, как на ногах-то устоять получается! При этом и отступать, признавать свою неправоту ему не хочется – потому что тогда придется признать и бессмысленность того, насколько придурком стал. Поэтому Зуко упрямо пожимает губы и отвечает: – Ты ведешь себя, как придурок – я веду себя, как придурок, в ответ. Все справедливо. Вообще ни черта справедливого, потому что логики в этих словах нет ни на секунду, но он, конечно, не собирается этого признавать. Точно не вслух. Предпочел бы не признавать даже мысленно. – Да где здесь справедливость?! – вполне закономерно выпаливает возмущенный и растерянный Сокка. – Я даже не знаю, в чем был придурком! – А ты пораскинь своими полтора извилинами, может, дойдет. – Эй! В какой это момент мы перешли на оскорбления?! Хороший вопрос. Зуко и сам от собственных слов внутренне морщится. Еще он хотел бы знать, в какой момент они начали друг друга толкать. До сих пор, за все годы знакомства, у них никогда не случалось драк – даже в то время, когда терпеть друг друга не могли, или, по крайней мере, убеждали сами себя в этом и вели себя, как придурки. До серьезного рукоприкладства не доходило даже мимолетно. Никогда. Максимум – дружеские, шутливые тычки локтями-коленками-плечами друг в друга, да и те стали появляться только в последнее время и точно никаких отрицательных реакций не вызывают. Совсем наоборот. При мысли о том, что драка впервые произойдет сейчас, да еще и по его собственной вине, Зуко чувствует тошноту. Это все разрушит?.. …это почти наверняка все разрушит. Странно, что его придурошное поведение до сих пор все не разрушило и Сокка все еще пытается разговаривать, разбираться в том, что происходит, а не попросту послал. Но Зуко уже не может остановиться. Попросту не знает, как это сделать, когда его уже несет. В отличие от Сокки, который явно и сам улавливает ужасное направление задувшего, распаляющего костер ветра, потому что поднимает руки в сдающемся жесте и произносит по возможности спокойнее, рассудительнее: – Эй. Погоди. Мне не нравится, куда все идет. Я не хочу драться с то… Но параллельно с тем, как он это произносит, Зуко уже как раз вновь толкает его в грудную клетку, не успевая остановить движение, а не ожидавший этого, как раз пытавшийся обсудить перемирие Сокка, в свою очередь, не успевает удержать равновесие. С коротким взвизгом он начинает заваливаться назад, нелепо размахивая руки, и всю злость Зуко тут же сметает беспокойством. Он тянется вперед, пытаясь Сокку перехватить и подтянуть назад, к себе… Но по итогу просто валится за ним следом. К счастью, падают они на кровать, в пылу ссоры даже не заметив – и явно оба, – как успели к ней подойти. Первые секунды все еще паникующий Зуко тратит на то, что убеждается – да, все в порядке, никаких несанкционированных травм у Сокки, кровать все еще исправно выполняет свой функционал по уровню мягкости и нивелированию последствий такого незначительного падения. Полет нормальный – хотя лучше бы в дальнейшем обойтись без подобных полетов. Можно дышать. Так что паника притихает, они замирают. Смотрят друг на друга. Смотрят. Опять смотрят. Еще немного смотрят. Только тогда до Зуко начинает доходить, в каком положении оказались. Оу. О-о-оу-у-у. Они завалились на кровать почти полностью, переплетясь ногами. Сам он, чуть приподнявшись, опирается на локоть, нависая над Соккой так, что между лицами – считанные дюймы, а тот лежит, ошарашенно хлопая глаза, пока выражение в них с дезориентированно не меняется на… какое-то другое. Такое, что Зуко сам, в свою очередь, оторвать от него взгляд не может. Не хочет отрывать. Дыхание у обоих тяжелое, будто пробежали марафон, от недавней злости не осталось и следа, но атмосфера тяжелая, давящая, наполненная чем-то, чего он не понимает – или не хочет понимать. А затем Сокка вдруг тянется к его лицу ладонями так, будто сам едва ли осознает, что делает. Смотрит широко распахнутыми, кажущимися завороженными глазами, и касается скул Зуко так осторожно и нежно, как чего-то хрупкого и ценного, что от этого дыхание сбивается еще сильнее. Сердце уже колотится с такой мощью, что даже странно, как удается разобрать за этим грохотом тихий, хриплый голос Сокки, когда он произносит – хотя, скорее, выдыхает: – Ну и кто тебе разрешал быть таким до чертиков красивым? Зуко моргает. Моргает еще раз. Злость возвращается, только теперь куда более сильная, чем прежде, подпитанная уязвимостью и обидой, и этого хватает, чтобы в голове немного прояснилось, а он резко вскочил с кровати, яростно зашипев: – Не смешно, Сокка. – Но я и не… – начинает медленно поднимающийся следом, выглядящий озадаченным и потерянным Сокка. Из горла Зуко вырывается злой, горький смех, он указывает на свой шрам и спрашивает: – Что именно тебе кажется во мне красивым? Это? Только тогда в глазах Сокки наконец появляется понимание, он хмурится, сильее выпрямляется, серьезнеет и отвечает твердо: – Зуко. Давай-ка проясним. Я ненавижу мысль о том, сколько боли ты испытал, когда получил этот шрам. Я ненавижу того урода, который оставил на тебе такой след. Я мог бы убить его, если бы он все еще был жив, хотя недавно даже не подозревал в себе такой кровожадности. Но нет, этот шрам ни на секунду не портит тебя и не уродует. Я не шутил, Зуко. Ты все еще самый красивый и горячий парень, которого я когда-либо встречал. О. Злость Зуко размывается, растворяется и постепенно исчезает, потому что он знает Сокку и видит – тот абсолютно искренен. Что-то внутри обнадеженно вскидывается, робко воспаряет… но тут же сменяется болью, когда он осознает, насколько эта надежда бессмысленна. Эти слова наверняка ничего такого не значит. Просто Сокка, как и всегда, говорит то, что думает, но даже если он искренне считает Зуко красивым – поразительно, – это еще не значит что-то большее. Не значит какие-то большие… Чувства. А ему бы хотелось, что у Сокки были к нему чувства?.. О, Агни – наконец запоздало, очень, очень запоздало доходит до него. Ну конечно же хотелось бы! Это же очевидно! Вот, почему Зуко в последнее время вел себя с ним, как придурок – да он же просто ревновал, когда видел их с Юи. Потому что… Потому что он в Сокку… Вот черт. Как можно быть таким идиотом, не замечающим чего-то настолько очевидного, мощного и масштабного? Хотя, наверное, Зуко просто не хотел замечать. Как давно это продолжается? Неделю? Месяц? С появления Кексик? Или началось еще раньше? Именно поэтому он так избегал Сокку, верно? Вот, чего настолько сильно боялся. Вот, каким образом боялся в нем пропасть. Всегда знал – именно этим все закончится. А теперь ужасно вляпался. – А как же юи? – непроизвольно вырывается из Зуко, хотя на самом деле он не хочет знать ответ, не хочет сейчас начать собирать осколки своего разбитого сердца. Лучше бы он вообще не осознал. Лучше бы так и не подпустил к себе Сокку… Нет, об этом пожалеть не получается, даже если больно. Слишком ценно то, что обрел, подпустив его, чтобы жалеть Даже если теперь этим разрушит. – Что Юи? – непонимающе хлопает глазами этот гениальный идиот. Что ж. Раз уж Зуко начал идти по этому пути, поздно останавливаться и отступать. Надо себя добить. Чтобы, если уж на то пошло, обрубить надежду полностью, не позволить ей пустить корни, а то потом только хуже будет. Так что он хрипло, немного уклончиво произносит: – Кажется, у вас что-то… намечается. – А, – выдыхает Сокка с наконец появившимся во взгляде осознанием, и, неловко почесав макушку, пока Зуко уже начинает резать себя об осколки собственных внутренностей, продолжает с пожатием плеч: – Юи замечательная, – ауч. – Очень умная, красивая и добрая, – дважды ауч. – Думаю, я мог бы легко с нее влюбиться, – трижды. Четырежды. Тысячу раз ауч. Ощущая, как внутренности топит болью, Зуко отступает на шаг, на второй, пытаясь сохранить невозмутимое лицо хотя бы сейчас, перед Соккой – перед тем, кому уж точно нельзя показывать, как эти слова повлияли. Ударили. Разрушили. Продержаться бы хоть до тех пор, пока не останется наедине с собой и тогда сможет развалиться на куски. Будто со стороны Зуко слышит собственный незнакомый отстраненный голос: – Ага. Ясно. Ну, поздравляю вас, наверное… – Я сказал только «мог бы», Зуко, – вдруг закатывает глаза и замечает Сокка, а затем, как-то слишком пристально, со странным значением взглянув на Зуко, ровным тембром продолжает: – Но она знает, что мое сердце уже давно и безраздельно кое-кому принадлежит. Сначала на Зуко вновь накатывает прилив надежды, прорывающийся сквозь потоки боли… …но затем все вновь обрушивается сильнее прежнего. – Кто это? – хрипло и безнадежно спрашивает он. – Я ее знаю?.. – Не ее, а его, – вскидывает бровь Сокка и поправляет с таким видом, будто здесь скрыто что-то донельзя очевидное; что-то, что Зуко давно уже должен был понять. Это каким еще образом?! Он продолжает хмуро, непонимающе смотреть, обреченно думая о том, что теперь, оказывается, количество потенциальных интересов Сокки увеличилось в два раза, включив в себя оба пола – будто недостаточно было смотреть, как уйма девчонок с ним флиртуют, о, Агни! За что все это? Как Зуко с этим справиться?! А Сокка, кажется, не дождавшись той реакции, на которую он там рассчитывал, вдруг возмущенно всплескивает руками и восклицает: – Боги воды, Зуко! Как можно быть таким умным, но таким тупицей?! Это ты! Конечно, это ты! Кто еще это может быть?! Как ты мог не понять, если я был таким очевидным?! Ты же такой… Такой… Аргх! Ладно бы был просто красивым, но придурком. Уж тогда я точно устоял бы. Но нет! Тебе еще нужно быть умным. Забавным. Саркастичным. Со всей этой аурой большого и злого плохого парня, а в душе – огненной булочкой, которая стоит под дождем с исцарапанными руками, но все равно бережно держит котенка и не позволяет ему убежать на почти верную смерть. Да как я вообще мог перед собой устоять?! У меня же не было ни одного шанса против тебя! Но я и не хочу, чтобы они были, даже если ты оставишь от моего бедного бисексуального… хотя для тебя – исключительно гейского сердца одни осколки! Зуко замирает, не в состоянии вот так сразу прийти в себя и обработать ту информацию, которую возмущенный, даже чуть не оскорбленный Сокка на него сейчас экспрессивно вывалил. Как тут сходу все это осознать?! Это же просто невозможно! Видимо, в ошарашенный ступор он впадает на слишком долгое время и это в целом, кажется, неправильная реакция, потому что возмущение Сокки уже уходит, сменяется неуверенностью и уязвимостью. Спустя несколько секунд непроницаемого молчания, где Зуко слышал только грохот собственного сердца, он продолжает тише и осторожнее: – Слушай… Я не хочу ничего испортить, ладно? Ты только начал подпускать меня к себе и называть другом. А тут я со своими глупыми, слишком большими чувствами… Это нормально, если ты такого ко мне не чувствуешь. Я все пониманию и не доставлю тебе неприятностей со всем этим. Ты даже ничего не заметишь, обещаю. Просто… Не отталкивай меня, ладно? Мне нравится быть твоим другом. Я очень не хочу это теря… У Зуко всегда плохо дела обстояли со словами, по крайней мере теми, которые действительно важны. Куда лучше ему даются действия. Так что и сейчас, пока осознание происходящего наконец постепенно накатывает на него и начинает оседать пока что больше в подреберье, чем в голове – это в то время, как параллельно с этим на Сокку явно накатывает паника – Зуко решает делать именно это. Действовать. Хотя это вряд ли можно назвать именно решением, потому что осознанного здесь мало – это все импульсивно, необдуманно. Но тут уж как есть. Так что он сокращает расстояние между ними и прерывает паникующего Сокку, когда обхватывает его лицо ладонями и прижимается к чужим губам своими. На секунду-другую они просто застывают, как идиотские каменные статуи, пока оба явно пытаются осознать происходящее, а Зуко, которого начинает догонять осознанием того, что он сейчас сделал, чувствует, как уже подкатывает паника. Но затем Сокка шумно выдыхает ему в губы. Подается вперед. Устраивая ладони на бедрах и притягивая к себе ближе, обхватывает своими губами нижнюю губу Зуко, глаза сами собой закрываются. Любой намек на панику растворяется и… О. О-о-о-о-о. Выходит немного неуклюже и неумело – у Зуко опыт во всем этом меньше, чем нулевой, и ему очень, очень хочется думать, что у Сокки его по крайней мере ненамного больше. Хотя от желающих отбоя точно нет. Лучше сейчас об этом не думать – хорошо, что в такой момент не думать получается как раз просто отлично. Несмотря на вроде объективные недостатки, поцелуй все равно крышесносный, лучшее, что с Зуко случалось в жизни, теплый трепет растекается у него в грудине, сердце восторженно колотится, пальцы зарываются в волосы Сокки, распуская их, и ощущениями кроет так, что во всем мире, кажется, только двое и остались. А можно, чтобы так – навсегда? Но навсегда, конечно, не получится. К сожалению. Когда они наконец отрываются друг от друга, тяжело дыша и ошарашенно вцепившись взглядами, смотрящий на него огромными, завороженными глазами Сокка выдыхает сдавленное: – Вау. Да уж. Действительно вау. Лучше и не скажешь. – Я просто решил, что это лучший способ тебя заткнуть, – хрипит Зуко, когда наконец ощущает себя в состоянии выдать что-то более-менее связное. А Сокка принимается активно кивать китайским болванчиком. – Ага. Да. Отличный способ. Самый лучший. Делай так почаще. Пожалуйста, делай так почаще, я тебя умоляю, – выдает он последнюю фразу почти речитативом, а когда Зуко фыркает – криво улыбается и, кажется, немного придя в себя, неуверенно продолжает: – Но это значит, что и ты… Ты меня… – Нет, Сокка, – саркастично произносит и закатывает глаза Зуко. – У меня хобби такое – затыкать красивых парней поцелуем. – Во-первых, я не против такого хобби, но только в случае, если буду единственным, с кем ты его реализуешь, – показательно-чопорно отвечает Сокка. – А во-вторых... – и он расплывается в знакомой дразнящей улыбке: – Значит, считаешь себя красивым, да? Но, пока он произносит это шутливо, Зуко решает, что после всех услышанных откровений сильно задолжал, да и вообще сам хочет это сказать и все прояснить. Так что отвечает ему серьезно: – Сокка. Если уж ты был очевидным, то не знаю, каким был я. Основная причина, почему я годами отталкивал все твои попытки подружиться, потому что знал – стоит мне подпустить тебя к себе, и я тут же в тебя провалюсь, пропаду в тебе, а потом мне будет больно. Оказался прав. Провалился. Полностью. Превратился из-за тебя в настоящую катастрофу. Как оказалось, я очень хорош в отрицании и самообмане, так что только сегодня полностью понял, что это все значит. Сам не знаю, как у меня получалось так долго избегать осознания. Но это ты, Сокка. Это всегда был ты. А я всегда это знал, просто предпочитал игнорировать, чтобы мне же не было хуже. – О, – тихо и ошеломленно выдыхает Сокка, глядя на Зуко со звездами в глазах. Но восторженно-недоверчивое выражение на его лице оттеняется складкой между бровей, когда он хмурится и произносит: – Ну, мне не нравится та часть про будет больно, потому что я точно не собираюсь причинять тебе боль. Зато вот остальное… – он расплывается в такой яркой, счастливой улыбке, что она легко перекрыла бы собой солнце. – Значит, мне все же удалось сразить тебя своим обаянием, да? – И обаянием, – все еще предельно серьезно отвечает Зуко. – И умом. И глупыми шутками. И добротой. И улыбками. И смехом. И тем, какой ты до одури красивый. И как дразнишь меня постоянно, но всегда по-доброму. И нашими беззлобными спорами. И тем, как мне с тобой комфортно и хорошо. Даже тем, как ты меня раздражаешь. Я могу продолжать список еще долго, но, надеюсь, суть до тебя донес. – Донес, еще как, – хрипло отвечает Сокка, шумно втягивая носом воздух. Но затем вдруг опять хмурится, поджимает губы и легонько, едва ощутимо ударяет Зуко по бедру. Хотя это совсем не больно и жест явно призван исключительно выразить посыл, он возмущенно вскрикивает: – Эй! За что?! – Это я должен эйкать! – воинственно восклицает Сокка, вдруг вновь переходя в возмущенный режим. – Так мы с тобой годами могли быть друзьям и замутить раньше, но ходили вокруг друг друга, потому что ты придурок с придурошными надуманными причинами меня избегать?! – Будто ты сам не придурок! – восклицает Зуко, точно таким же таким же легким жестом ударяя Сокку по бицепсу. – Кто ходил и флиртовал с Юи прямо у меня на глазах?! – Так ты ревновал! Ха! – ликующе восклицает Сокка, и Зуко парирует: – Будто ты не ревновал бы на моем месте, – а затем опасно щурится и ехидно спрашивает: – Может, проверим, будешь ли? Пойду-ка я, пофлиртую с кем-нибудь… – Только посмей, придурок! – От придурка слышу! Они смотрят друг на друга, губы у них вздрагивают, и наконец оба начинают ржать. Когда Зуко механически тянется прикрыть свой смех ладонью, Сокка мягко перехватывает его за запястье и с добрыми, нежными глазами хрипло просит: – Не надо. Я чуть не впервые слышу твой настоящий смех. Не скрывай от меня это. Дай насладиться. – Ладно, – хрипит Зуко, ладонь убирая. – Ладно, – вторит ему Сокка. Замолчав, они продолжают пялится друг на друга, как два идиота, совершенно пришибленные. Глядя в теплое, доброе, нежное небо этих удивительных глаз, Зуко думает о том, что, возможно, это было не таким уж плохим решением – позволить Сокке к себе приблизиться. Как и самому в нем пропасть, Они встречаются где-то на полпути, пробуя улыбки друг друга на вкус. Все ощущается так, как быть и должно.