Территория Срыва

В какой-то момент стало сложнее различать, что именно изменилось. Не в ней. Вокруг. Это не было чем-то, что можно было назвать сразу или зафиксировать одной строкой в отчёте. Ничего не ломалось, не выбивалось из привычного ритма, не требовало немедленного вмешательства. Напротив — всё продолжало идти так же, как и раньше: задания появлялись, выполнялись и исчезали в бумагах; “окна” встречали её у машин или на местах, где воздух ещё держал остатки проклятой энергии; отчёты уходили дальше, чем ей позволяли видеть; дни складывались в недели, недели — в месяцы. И всё же что-то сместилось. Не в самих событиях — в том, как они начали повторяться. Сначала это были мелочи, почти не стоящие внимания. Лилит не стала бы задерживаться на них отдельно, если бы они появлялись по одной. В формулировках заданий то и дело возникали уточнения, которых раньше не требовалось. Не приказ. Не предупреждение. Просто новая сухая строка внизу листа, вставленная так аккуратно, словно она была там всегда. «При уничтожении проклятия и обнаружении объекта, не распавшегося вместе с телом проклятия, предмет изъять. Проверить наличие аномальной реакции. На месте не оставлять. Передать в главный отдел». В первый раз Лилит только задержала взгляд. Во второй — перечитала весь абзац дважды. В третий — уже не стала делать вид, что это случайность. Предмет, не распавшийся вместе с телом проклятия.

Аномальная реакция.

Главный отдел.

Формулировка была слишком точной, чтобы быть простой перестраховкой. Так писали не о возможности, которую придумали после одного странного случая. Так писали о категории, для которой уже существовал маршрут: изъять, проверить, передать. Не уничтожить на месте. Не оставить “окнам”. Не отдать тому, кто нашёл.

Передать лично.

Лилит не записала вывод сразу. Сначала просто держала бумагу перед собой, чувствуя, как прежняя схема в памяти сама раскрывается в нужном месте. Палец. Коса, которая отозвалась на него раньше, чем она успела принять решение. Годжо, который не удивился настолько, насколько должен был бы. Старейшины, которые забрали предмет слишком быстро и слишком правильно. Один случай мог быть ошибкой. Два — совпадением. Повторяющаяся формулировка в разных заданиях уже не просила верить в случайность. В тот вечер она дописала к старой схеме всего несколько строк.

«Объект, не распавшийся после уничтожения проклятия» — официальный тип?

“Аномальная реакция” — их термин. Главный отдел — отдельный маршрут передачи.

Палец не единственный?

Она остановилась над последней строкой, кончик ручки оставил на бумаге тёмную точку.

Не единственный — что именно?

Предмет такого типа? Останок? Фрагмент? Часть? Она нахмурилась. Потому что, все эти слова так или иначе значили одно и тоже. Лилит зачеркнула их так густо, что прочитать было уже невозможно, и ниже написала короче:

Проверить.

Не спрашивать прямо.

Лист исчез в хранилище вместе с прежними заметками. Не на столе. Не в ящике. Не в комнате, куда Годжо мог войти без стука, а любой приказ — открыть дверь чужими руками. Бумага не была магической, но этого было достаточно, чтобы не оставлять её в доступном мире. Сначала она пыталась идти обычным путём. Не после первой странной строки в задании. Не сразу. Лилит не любила торопиться с выводами, когда система сама ещё не понимала, сколько лишнего показывает. Она просто стала внимательнее к формулировкам, к маршрутам бумаг, к людям, которые принимали отчёты и передавали папки дальше. Один из “окон” встретил её у машины после короткой миссии за городом. Дождь уже закончился, но на крыше автомобиля ещё собирались капли, скатываясь по стеклу неровными линиями. Мужчина держал папку под курткой, защищая документы от влаги, и выглядел так, будто больше всего хотел закрыть отчёт и вернуться в сухое помещение. Лилит поставила подпись там, где он указал, и только после этого, не возвращая ручку сразу, посмотрела на нижнюю часть листа. — Если после уничтожения проклятия остаётся предмет, кто фиксирует реакцию? Ручка в его пальцах остановилась на долю секунды. Немного. Но достаточно. — Это указывается в отдельном приложении к отчёту, — ответил он после паузы, уже ровнее. — Если случай требует. — Кто решает, требует ли? Он поднял взгляд. — Главный отдел. Лилит кивнула, будто ответ её устроил, и вернула папку. В тот вечер в заметках появилась новая строка:

Отдельное приложение к отчёту.

Решение — главный отдел.

Через несколько дней вопрос возник снова — уже в административном корпусе, где пахло бумагой, пылью и чем-то едва металлическим, как бывает в помещениях, через которые слишком часто проходят люди после миссий. Другое “окно”, женщина с коротко убранными волосами, передавала ей новое задание и не смотрела дольше необходимого. Лилит пролистала папку до нижнего блока. Та же формулировка. Чуть иначе выстроенная, но по сути — та же. — Бланк для оформления таких объектов выдают заранее? Женщина моргнула. — Каких объектов? Лилит повернула лист к ней, не убирая пальца со строки. — Которые не распадаются. Пауза вышла длиннее. — Обычно нет, — ответила она наконец. — Если что-то обнаруживается, объект передают по служебному маршруту. Дополнительные бумаги оформляют после. — Где хранятся предыдущие случаи? Теперь женщина посмотрела прямо. — Это не общий архив. Ответ был коротким. Почти сухим. И именно поэтому полезным. Лилит не стала спрашивать дальше. В заметках появилась ещё одна добавка:

Архив: закрытый раздел.

Служебный маршрут после изъятия.

“Предыдущие случаи” существуют — иначе не было бы реакции на вопрос.

Не спрашивать прямо. Позже она услышала обрывок разговора в коридоре у служебного выхода. Не возле своего домика — там лишних людей почти не бывало, и это было одной из немногих удобных сторон её жилья. Здесь всё было иначе: “окна”, водители, младшие сотрудники, переданные папки, короткие разговоры, которые обрывались при любом чужом приближении. — …после того объекта теперь отдельной строкой… — Тише. Голоса смолкли прежде, чем Лилит дошла до поворота. Она не изменила шага. Не посмотрела в их сторону. Но слова запомнились. Через неделю — ещё... — …не все остатки распадаются, это уже главный отдел… Пауза. Шорох бумаги. — Ты это не в коридоре говори. Лилит прошла мимо, не задерживаясь. Люди замолкали не из-за неё лично. Так замолкали те, кто обсуждал служебное вполголоса и сам понимал, что лучше бы этого не делать. Но повторялись не только жесты. Повторялись слова. В заметках рядом с прежней веткой легло:

Обрывки: “после того объекта” / “не все остатки распадаются” / “отдельной строкой”.

Не слухи? Одни и те же термины у разных людей.

Палец — все же не единственный?

Она задержала ручку над бумагой, потом добавила ниже:

Или мой случай изменил правила?

Проверить. ________________________ После случая с пальцем она почти не вызывала косу без необходимости. Не из страха. Из расчёта. Но чем реже металл появлялся в руке, тем отчётливее становилось другое: оружие не исчезало из происходящего только потому, что оставалось в хранилище. Раньше коса была продолжением решения. Её нужно было призвать, удержать, направить. Теперь иногда отклик приходил раньше мысли — холодом в запястье, давлением под кожей, коротким внутренним несогласием, которое не имело голоса и всё равно ощущалось слишком отчётливо. Не приказ. Не зов. Скорее — мнение. Лилит это не нравилось. Оружие не должно было иметь отношения к происходящему. Оно должно было резать, ломать, возвращаться в руку и молчать, пока его не позовут. Коса молчала. Но молчание больше не казалось пустым. Она записала только одну строку:

С того случая — отклик до призыва.

Реже вызывать. Наблюдать. И спрятала лист в хранилище. ____________________ Параллельно шли эксперименты с проклятой энергией. Не первые. Первые уже были — слишком короткие, слишком грубые, с двумя или тремя секундами удержания, после которых контроль рассыпался, дыхание сбивалось, а пальцы дрожали так, будто тело заранее отвергало саму возможность сосуществования. Тогда она ещё не пыталась сделать из этого что-то полезное. Только проверяла, можно ли удержать рядом две силы, не позволяя им сразу сцепиться и разорвать друг друга. Теперь этого было мало. Окидывать чужую энергию вокруг маны, как кольцо вокруг огня, оказалось бессмысленно, если кольцо держалось всего несколько мгновений. Лилит нужно было понять не то, может ли проклятая энергия существовать рядом. Это она уже знала. Нужно было понять, можно ли заставить её не мешать. Первый шаг оказался почти унизительно простым.

Просто продержаться дольше.

Она выбрала день после отдыха, когда тело не было забито откатом после миссии, глаза не ныли от перенапряжения, а мана в крови держалась ровнее. Вода стояла в низкой чашке на столе — не для атаки, не для техники, а как самый честный показатель сбоя. Если контроль сорвётся, вода покажет это раньше, чем она успеет соврать себе. Лилит медленно выдохнула. Мана легла тонкой линией, привычно и послушно. Проклятая энергия приблизилась тяжелее, рвано, с чужим шумом по краям. Не внутрь. Не смешивать. Только рядом. Тоньше, ближе, без попытки подчинить полностью.

Пять секунд.

Вода не дрогнула.

Десять.

Под кожей стало тесно, будто чужая сила не давила снаружи, а пыталась найти щель между мышцами и дыханием.

Пятнадцать.

На краю зрения потемнело. Лилит не открыла глаза шире, не усилила хватку, не позволила телу сделать лишнее движение. Только удержала зазор.

Двадцать.

На двадцать первой секунде чашка треснула. Не разлетелась — просто дала тонкую линию по керамике, как предупреждение, которого оказалось достаточно. Лилит разжала контроль сразу. Проклятая энергия рассыпалась наружу, растворяясь в общем фоне комнаты, мана втянулась обратно слишком резко, почти болезненно. По пальцам прошла дрожь, но не прежняя — короче, суше, с неприятным ощущением пустоты после усилия. Она открыла глаза и посмотрела на чашку. Вода внутри оставалась почти ровной. Почти. В записи появилась новая пометка:

Удержание рядом: до 20 секунд.

Если использовать больше — контроль срывается.

Откат стал слабее на поверхности, но глубже внутри — не ломал её сразу, а медленно проседал в тело.

Повтор практики:

После отдыха — возможно.

После миссии — нет.

Не соединять.

Не тянуть внутрь.

Последнюю строку она подчеркнула. И всё равно через несколько дней нарушила её частично. Не так глубоко. Только по поверхности. Это было не любопытство. Лилит уже знала, как выглядит боль трансформации, когда маны недостаточно, а тело всё равно должно перестроиться. Даже небольшая чешуя, проступающая по коже без полной формы, ощущалась неправильно: зудом, сухим жжением, раздражением под кожей, будто плоть помнила старый порядок и сопротивлялась новому. В родном мире это сглаживалось лучше. Здесь — цеплялось за каждый переход. Она выбрала участок на предплечье. Небольшой и контролируемый. Мана подняла чешую тонкой линией от запястья к локтю. Серебристые пластины проступили медленно, не полностью, с молочно-лиловым отблеском по краю. Красиво — если не чувствовать, как под ними зудит кожа. Лилит подождала несколько секунд, не вмешиваясь. Зуд усилился. Она поморщилась едва заметно и только потом подвела проклятую энергию. Не кольцом вокруг маны. Не снаружи, как давление. Тонким чужим слоем по самой границе кожи — туда, где чешуя рвала привычное ощущение тела. Первый миг был мерзким. Проклятая энергия не легла ровно. Она зацепилась за края чешуи, пошла рвано, будто пыталась не смягчить переход, а забить его чужим шумом. Лилит почти отдёрнула руку, но удержалась. Ещё секунда. Зуд стал глуше. Не исчез. Просто отступил за плотную стену, оставив после себя тупое давление. Чешуя держалась легче. Кожа под ней больше не пыталась чесаться изнутри так, будто её вывернули не до конца. Лилит медленно вдохнула. Работает. Мысль пришла слишком рано. На восьмой или девятой секунде под чешуёй прошёл холод. Не поверхностный — глубокий, неприятный, как если бы чужая энергия не смягчала границу, а начинала искать путь дальше. Лилит оборвала контроль в тот же момент, не дожидаясь, пока тело решит за неё. Чешуя исчезла постепенно: сначала побледнела, потом будто осыпалась ощущением обратно под кожу. Проклятая энергия не удержалась после этого совсем. Её тело не поддерживало чужую силу самостоятельно — стоило полностью прекратить использование маны, и слой пришлось выпустить наружу, обратно в общий фон, иначе он начинал давить уже без цели. Через несколько секунд ощущение вернулось. Сначала зуд. Потом боль. Не сильная, но обидно живая — как доказательство, что найденное решение было только временной задержкой. Лилит тихо выдохнула сквозь зубы и записала:

Чешуя + мана: зуд / жжение / сопротивление кожи.

Проклятая энергия тонким слоем по границе — глушит ощущение.

8–9 секунд безопасно.

Дальше энергия, сама пытается проникнуть дальше.

Не может использоваться как лечение.

Абсолютно, не является заменой маны.

И все равно резкльтат эксперимента является успешным.

Она задержала взгляд на своих записях, дольше чем можно было. Потом добавила:

Проверить позже на большем участке нельзя.

И после короткой паузы:

Пока нельзя.

К концу второго месяца странности уже не выглядели отдельными. Документы стали осторожнее. “Окна” — тише. Формулировки — точнее. Проклятая энергия — не мягче, нет, но чуть менее слепой в своём давлении. Коса — внимательнее к тому, что Лилит ещё не успевала назвать. И всё это всё равно не складывалось в ответ. Только в направление. В один из таких дней она заметила Мегуми на тренировочной площадке. Он стоял в стороне, не прячась, но и не обозначая себя достаточно явно, чтобы это можно было назвать просьбой. Просто наблюдал. Спокойно, внимательно, без пустого любопытства. Лилит закончила движение, позволяя воде рассыпаться на мелкие капли и уйти в траву, и повернула голову. — Если хочешь что-то спросить, спрашивай. Мегуми на секунду замер. Потом всё же спросил: — Как вы понимаете, откуда придёт удар? Вопрос был хороший. Не детский. Не праздный. Лилит сняла с запястья влажную прядь волос и посмотрела на него внимательнее. — Не понимаю. Он нахмурился. — Тогда как?.. — Я не решаю, что угроза только одна. Мегуми замолчал. Лилит подошла к краю площадки и подняла полотенце с низкой ограды. — Быстро найти источник опасности — полезно. Если ты прав. Если перед тобой противник, который действует прямо, этого достаточно. Она вытерла воду с пальцев, не торопясь. — Но если он хочет, чтобы ты заметил именно это, ты сам отдаёшь ему своё внимание. Мегуми опустил взгляд, будто раскладывая сказанное по уже знакомым ситуациям. — То есть нельзя доверять первому выводу? — Можно. Нельзя на нём останавливаться. Она посмотрела в сторону деревьев, где между стволами ещё держалась влажная прохлада после её техники. — Лицо. Руки. Оружие. Направление взгляда. Всё это может быть угрозой. Или приманкой. — А куда смотреть? — На то, что не двигается, хотя должно. Он снова посмотрел на неё. — Это слишком расплывчато. — В бою редко предупреждают точнее. На этот раз в его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение. Не обиду — скорее желание получить ответ, который можно сразу применить. Лилит почти усмехнулась. Почти. — Если не можешь закончить бой, не делай вид, что можешь. — И что тогда? — Держи границу. Ответ прозвучал проще, чем сама мысль. — Иногда задача не победить. Не умереть. Не дать пройти дальше. Дождаться того, кто сможет закончить. Мегуми посмотрел на неё чуть внимательнее. — Вы сами так делаете? Лилит на секунду замолчала. — Нет. Он явно не ожидал такого ответа. — Тогда почему советуете мне? — Потому что ты умрёшь быстрее. Фраза прозвучала ровно, без попытки смягчить. Мегуми не отвёл взгляд, но плечи у него едва заметно напряглись. Лилит продолжила уже тише: — У меня тело другое. И привычки хуже. Пауза вышла странной. Не неловкой — скорее слишком честной для разговора, который должен был остаться тренировочным. — Для тебя выжить — не поражение, — сказала она. — Запомни это раньше, чем кто-нибудь заставит тебя доказывать обратное. Мегуми не нашел слов чтобы ответить. Но взгляд стал другим. Не мягче. Не благодарнее. Просто внимательнее. Этого было достаточно. После этого он появлялся ещё несколько раз. Не часто. Не навязчиво. Иногда задавал короткие вопросы. Иногда просто наблюдал. Лилит не становилась наставником. Не брала на себя то, чего не собиралась обещать. Но несколько фраз всё же оставались между ними — сухих, неровных, не похожих на уроки. И, возможно, именно поэтому в памяти он перестал быть только учеником Годжо. Сначала — мальчик с тенями. Потом — тот, кто слушает, даже если не соглашается. Потом — тот, кто однажды может удержать границу. К началу июня Лилит уже привыкла к странному внутреннему ритму последних месяцев: задания, записи, проверки, короткие разговоры, чужие недосказанные фразы, тренировки, попытки удержать рядом две силы, которые не должны были существовать в одном теле. Она помнила слишком многое. И именно поэтому одно старое, однажды названное вслух число спокойно осталось за краем внимания. ________________________ Она поняла, что день всё же отличается, только когда Мегуми появился у её двери с пакетом в руках. Но постепенно. Сначала Лилит просто отметила сам факт: короткий стук, выдержанная пауза, отсутствие попытки войти без разрешения. Уже этого хватало, чтобы понять — не Годжо. Тот не тратил время на формальности, если только не хотел изобразить их слишком демонстративно. Лилит подняла взгляд от разобранных бумаг. — Входи. Дверь открылась не сразу. Снаружи будто ещё раз проверили, правильно ли поняли разрешение, и только потом Мегуми вошёл внутрь. В руках он держал пакет. Лилит посмотрела на него, затем на пакет. — Что это? — Это вам. Ответ прозвучал так ровно, будто он передавал обычные бумаги. Только выражение лица у него было чуть более закрытым, чем обычно, и это делало ситуацию подозрительнее любых объяснений. — Почему? Мегуми на секунду опустил взгляд на пакет. — Подарок. Слово не сразу соединилось с чем-то конкретным. Лилит смотрела на него несколько секунд, не меняя выражения лица. Подарок — слишком широкое понятие. Слишком ненужное. Слишком не подходящее к утру, бумагам, заданиям и всему тому, что последние месяцы занимало место в её голове. Потом взгляд сместился к краю одного из отчётов, где стояла дата. Седьмое июня. Обычные цифры. Ровные. Чужие в своей простоте. И только тогда память вернула то, что она сама когда-то сказала почти без намерения оставить это кому-либо. Кафе. Чужой вопрос. Собственный ответ, короткий и небрежный, будто в нём не было ничего такого, за что можно зацепиться. Седьмого июня. Она сказала. Они запомнили. А она — забыла. День был не совсем радостным. Не совсем плохим тоже. У него давно не было простого значения. Когда-то это число стало не столько рождением, сколько именем, данным в месте, где имена вообще не должны были выживать. Но факт оставался фактом. Они запомнили то, что она сама оставила за краем внимания. Мегуми заметил паузу. Не мог не заметить. Но, к его чести, ничего не сказал и не стал заполнять тишину объяснениями. Только чуть поднял пакет, напоминая, что держать его бесконечно всё равно неудобно. Лилит наконец протянула руку. — Я не просила запоминать. — Знаю. Ответ прозвучал спокойно. Без оправдания. Без попытки смягчить. Это раздражало сильнее. Она взяла пакет, и пластик тихо зашуршал в пальцах. — Тогда зачем? Мегуми отвернулся чуть в сторону, будто вопрос был хуже, чем он ожидал. — Они решили, что без праздника можно. Лилит опустила взгляд. Внутри пакета лежало несколько маленьких свёртков. Ничего громкого. Никаких больших слов. Просто вещи. Слишком аккуратно выбранные, чтобы быть случайными, и слишком сдержанные, чтобы можно было честно разозлиться. От Маки — набор крепких резинок, шпилек и тёмная лента из плотной ткани. Не украшение. Не милость. Вещи, которыми можно было собрать волосы в хвост, косу или пучок так, чтобы они не мешали в бою и не распадались после первого резкого движения. Короткая записка была написана резко, почти угловато: «Если волосы мешают — убирай нормально». Лилит задержала взгляд на строке. Практично. Почти грубо. Поэтому — легче принять. От Панды была небольшая коробка с едой и отдельный листок, сложенный пополам: «Не праздник. Просто еда. С едой спорить бессмысленно». Она прочитала фразу дважды. Почти захотелось сказать, что с едой спорить как раз можно. Почти. От Инумаки лежала маленькая упаковка закусок и брелок с рисовым шариком, у которого было нарисовано до нелепого серьёзное лицо. На крошечной бумажке стояло: «Тунец-майо». Ниже, уже другой рукой, видимо Панды: «Он сказал, что это значит: бери и не спорь». Лилит медленно выдохнула. — Они сговорились? Мегуми посмотрел на неё. — Думаю, да. — Ужасная организация. — Панда был главным. — Это многое объясняет. Мегуми почти не изменился в лице, но уголок губ едва заметно дрогнул. Настолько быстро, что это можно было бы списать на движение тени, если бы Лилит не смотрела внимательно. Последний свёрток был от Юты. Небольшой тканевый мешочек для мелочей — простой, тёмный, с хорошей завязкой. Внутри ничего не звенело, не пахло, не пыталось быть значимым. Просто вещь, в которую можно было сложить заколки, резинки, мелкие предметы, чтобы они не валялись по карманам. Аккуратно. Слишком аккуратно. Лилит закрыла пакет чуть позже чем могла бы. Они запомнили. И не стали раздувать этот день как что-то очень важное. Не пришли всей толпой. Не заставили улыбаться. Не требовали объяснений, благодарности, реакции. Просто передали вещи и оставили ей возможность сделать вид, что это не задело. Это раздражало даже немного сильнее, чем если бы они всё сделали неправильно. Потому что возразить было почти не к чему. Под рёбрами поднялось что-то тёплое — не мягкое, не безопасное, скорее слишком живое, чтобы его можно было сразу задавить. Лилит сжала ручку пакета чуть крепче. — Передай им, — сказала она ровно, — что это было необязательно. Мегуми кивнул. — Думаю, они это знали. Она посмотрела на него. — Ты всегда отвечаешь так, будто тебя заставили быть посредником в чужой глупости? Он подумал. — Часто. На этот раз Лилит действительно почти усмехнулась — уголок губ дрогнул, но так и не поднялся до настоящей улыбки. — Спасибо, — произнесла она после короткой паузы. Слово вышло сухим. Неловким. Не слишком похожим на благодарность, если судить только по тону. Но настоящим. Мегуми кивнул так же спокойно, как до этого. — Я передам. — Не дословно. — Понял. Он уже собирался выйти, когда Лилит снова посмотрела на пакет. — И скажи Панде, что с едой всё ещё можно спорить. Мегуми остановился у двери. — Он будет рад. — Спору? — Что вы ответили. Дверь закрылась за ним тихо. Лилит осталась одна среди слишком аккуратно подобранных вещей, сухих записок и даты, которую кто-то запомнил вместо неё. Некоторое время она просто стояла, держа пакет в руке. Потом выдохнула, медленно, почти беззвучно, и поставила его на стол. Не убрала в хранилище. Не отодвинула. Просто оставила рядом. Некоторое время она ещё стояла у стола. Пакет не двигался. Вещи внутри не требовали внимания. Комната оставалась прежней: тихой, слишком хорошо знакомой за последние месяцы, с ровным светом, падающим со стороны раздвижной двери, и слабым запахом бумаги, воды и дерева. И всё равно что-то в ней стало иначе. Не из-за подарков. Из-за того, что они были здесь. Лилит медленно провела пальцами по ручке пакета, потом убрала руку, словно поймала себя на лишнем движении. Оставить. Не разбирать дальше. Не трогать. Не придавать этому большего значения, чем уже получилось. Разумное решение. Почти. Она выдохнула, взяла со стола папку с новым заданием, проверила телефон и вышла из домика. Воздух снаружи был тёплым, неподвижным, с влажной зеленью по краям дорожки. Жилой корпус оставался в стороне, за деревьями; отсюда его не было видно, и именно это обычно успокаивало. Домик стоял отдельно, не на проходе, не на виду, не в том месте, где кто-то мог случайно остановиться у двери, просто потому что шёл мимо. Сегодня эта отдельность раздражала меньше обычного. Лилит закрыла дверь и на секунду задержалась у порога. Потом посмотрела на пакет, который всё ещё мысленно стоял на столе. Тц. Она спустилась по дорожке вниз, туда, где обычно ждала машина. Водитель уже был на месте. Ничего необычного: тёмный кузов, приглушённый блеск стекла, ровное ожидание человека, которому сказали приехать и не задавать лишних вопросов. Лилит открыла заднюю дверь, собираясь сесть, и остановилась. На сиденье лежала маленькая коробка. Рядом — сложенный лист, брошюра и карточка. Лилит медленно посмотрела на водителя. Тот, кажется, очень старательно смотрел прямо перед собой. — Это было здесь, когда вы приехали? Пауза вышла слишком короткой, чтобы быть убедительной. — Да. — Ты врёшь плохо. — Мне сказали не спорить. Она закрыла глаза на одну секунду. Конечно. Годжо. Лилит села в машину, не трогая коробку сразу. Дверь закрылась мягко, отрезая внешний воздух. Внутри стало тише. Слишком тише — так, что маленькая коробка на соседнем сиденье выглядела ещё наглее. Она посмотрела на неё. Коробочка была небольшой, аккуратной, с традиционными сладостями внутри — это стало понятно по запаху ещё до того, как она подняла крышку. Не торт. Не что-то большое. Ничего, что можно было бы обвинить в торжественности. Разумеется. Рядом лежал брелок. Маленькая круглая птица. Пухлая. Сердитая. С нахмуренными глазами и коротким клювом, будто её вылепили в момент личного конфликта с мирозданием. Она выглядела так, словно собиралась осудить всё живое, но была слишком маленькой, чтобы её воспринимали всерьёз, и именно поэтому злилась ещё сильнее. Лилит подняла брелок двумя пальцами. Птица смотрела на неё. Она посмотрела на птицу. — Нет. Водитель впереди разумно промолчал. Лилит опустила брелок обратно, взяла карточку и поняла, что это контакт инструктора. Не просто имя. Не просто номер. Внизу была короткая пометка о первом оплаченном занятии. Рядом лежала брошюра с правилами дорожного движения для начинающих. Она смотрела на всё это несколько секунд. Потом медленно взяла записку. Записка оказалась не запиской. Лилит поняла это сразу, едва развернула сложенный лист. Слишком много строк. Слишком аккуратно выстроенные пункты. Слишком заметное удовольствие человека, который явно начал с одной фразы, а потом решил, что одной фразой мир будет наказан недостаточно. Она медленно опустила взгляд к началу.

«Не поздравляю. Просто оставляю случайные вещи в случайном месте.

Сладкое — потому что у меня хороший вкус.

Птица — потому что у неё лицо “я маленькая, злая и вообще-то не милая”. Очень знакомое выражение.

И да, ты сказала, что на “этой штуке” нужно научиться ездить.

Первый урок оплачен.

Правила — до руля. Это важно. Очень.

Инструкция:

Съесть сладкое.Не спорить с птицей. Она выглядит принципиальной.Прочитать правила.Не сжечь правила.Прийти на урок.Не пугать инструктора раньше времени.Не превращать дорогу в тренировочную площадку.Не угрожать мне. Хотя я понимаю, что этот пункт самый сложный.

Если всё пойдёт хорошо, ты научишься ездить.

Если плохо — город получит новый тип чрезвычайной ситуации.

P.S. Я верю в тебя. Но в город — меньше.

P.P.S. Да, записка большая.

Да, вся важная.

Нет, пропускать пункты нельзя. Особенно те, где я прав».

Лилит дочитала до конца. Потом посмотрела на птицу. Птица смотрела в ответ так, будто тоже считала, что Годжо прав. Это было почти оскорбительно. — Невыносимый, — сказала Лилит тихо. Водитель едва заметно напрягся, но не повернул головы. Она сложила записку обратно куда аккуратнее, чем собиралась. Это было хуже всего. Не сладкое. Сладкое было ожидаемо. Не птица. Птица была абсурдной, и именно поэтому её можно было бы списать на очередную попытку Годжо вывести её из равновесия. Даже не брошюра с правилами. Хуже было то, что он услышал. Не просьбу — её не было. Не решение — она ещё не приняла его окончательно. Просто раздражение, которое пару раз сорвалось в слова. Взгляд на машину. Пауза перед тем, как сесть внутрь. Неприязнь к необходимости ждать, зависеть, называть адрес, подстраиваться под чужое время. Он собрал это раньше, чем она сама разрешила мысли стать направлением. И оставил подарок именно здесь. В машине. Там, где она точно найдет. Под рёбрами снова поднялось то самое тепло — живое, упрямое, раздражающе неправильное. Не мягкость. Не благодарность в чистом виде. Что-то сложнее. Как будто кто-то осторожно тронул закрытую дверь и, не открывая, всё равно дал понять, что знает: она там есть. Лилит сжала записку в пальцах чуть сильнее. Потом разжала. — Он идиот, — произнесла она ровно. Водитель молчал. — Это не требовало ответа. — Я понял. Она посмотрела в окно, но взгляд не удержался на улице. Слишком быстро вернулся к коробке, карточке, брошюре и сердитой птице. Птица всё ещё выглядела принципиальной. Лилит взяла её снова, покрутила в пальцах и тихо выдохнула. — Маленькая, злая и не милая, значит… Брелок качнулся на кольце. — У него проблемы с восприятием угроз. Птица никак не возразила. Это было единственное её достоинство. Лилит положила брелок не обратно в коробку, а в карман. Потом заметила это. Остановилась. Медленно прикрыла глаза. — Прекрасно. Теперь раздражение стало почти спокойным. Не потому что исчезло, а потому что спорить с самой собой из-за маленькой сердитой птицы было слишком жалко даже для этого утра. Она убрала записку к папке, брошюру с правилами положила сверху — не потому что собиралась читать, разумеется. Просто чтобы не помялась. Карточку инструктора задержала в руке чуть дольше. Первый урок оплачен. Лилит хмыкнула. — Спасти город от моего самостоятельного обучения, — повторила она тихо. — Самоуверенный придурок. Но карточку тоже убрала. Сладости остались лежать на сиденье. Она открыла коробку уже через пару минут. Только чтобы проверить. Вкус оказался хорошим. Разумеется. Никак иначе не могло быть. _________________________ Через несколько дней всё почти вернулось к привычному ритму. Почти — потому что некоторые вещи имели наглость не исчезать после того, как их признавали лишними. Брелок всё ещё оказывался в кармане. Не всегда. Не специально. Просто несколько раз Лилит ловила себя на том, что перекладывает его из одной одежды в другую вместе с телефоном и ключами, будто это был нормальный предмет, а не маленькое доказательство чужой наглости. Брошюру с правилами она не читала. Открывала пару раз. Случайно. Чтобы проверить, насколько там всё очевидно. Очевидного оказалось слишком много, и именно это раздражало: знаки, приоритеты, полосы, повороты, ограничения, правила, созданные не для тех, кто умеет оценивать скорость телом и взглядом, а для огромного количества людей, которые иначе перебьют друг друга на ровной дороге. Лилит закрыла брошюру после третьей страницы. Потом открыла снова вечером. Только чтобы проверить, правильно ли поняла. Карточка инструктора оставалась между страницами, как тихое издевательство. Она не звонила. Не потому что передумала. Потому что звонить означало признать, что Годжо попал точно. А это было неприятнее, чем сами правила. Сладости закончились раньше, чем стоило бы. Это она тоже заметила не сразу. Сначала просто взяла одну — после задания, когда тело ещё держало усталость, а голова не хотела возвращаться к схемам. Потом вторую — на следующий день, уже без убедительной причины. Потом поймала себя на том, что открывает коробку и смотрит внутрь так, будто там могло появиться что-то новое. Не появилось. Коробка была пуста. Лилит стояла у стола и смотрела на неё несколько секунд. — Это глупо, — сказала она тихо. Комната не ответила. Разумеется. Пустая коробка тоже. Это раздражало сильнее всего: не сладости, не Годжо, не его идиотская записка, а то, что мысль о вкусе возвращалась сама. Тёплый рисовый слой. Начинка. Лёгкая горечь в конце. Не такая навязчивая сладость, как у большей части того, что он приносил, а более тихая, цепкая. Лилит перевела взгляд на телефон. Тот лежал на краю стола, слишком заметный в тишине комнаты. Она могла не искать. Могла же?.. Через минуту экран уже светился в руке. Поиск занял меньше времени, чем ей хотелось бы признать. Название всплыло почти сразу, адрес — следом. Среди нескольких точек на карте одна выделялась не потому, что была ближе, а потому что она уже видела это место раньше. Проходила мимо, не обращала внимания, не запоминала. Теперь — запомнила. Лилит задержала взгляд на экране чуть дольше, чем было нужно. Потом выключила телефон резким движением. — Ладно. Ответа не последовало, да он и не требовался. Это не было необходимостью. Не выглядело как решение. Скорее как мысль, которую она просто перестала останавливать. Водителя она вызвала позднее. Сначала прошлась по комнате, убрала пустую коробку, потом вернула её обратно, потому что выбрасывать прямо сейчас почему-то показалось слишком заметным действием. После этого взяла телефон снова и уже открыла контакт водителя. Палец завис над экраном. Не над контактом водителя. Над карточкой инструктора, сфотографированной и сохранённой “на всякий случай”. Лилит смотрела на неё несколько секунд. Потом закрыла. — Позже. Слово прозвучало слишком сухо, чтобы быть убедительным. Она всё равно вызвала машину. Город появился постепенно, но переход всё равно оказался резким. Сначала — отдельные здания между деревьями, потом больше света, больше движения, больше деталей, которые накладывались друг на друга слишком быстро, не давая времени разобрать их до конца. Воздух стал плотнее, теплее, насыщеннее. В нём смешивались еда, пыль, металл, духи, горячий асфальт и ещё десятки запахов, слишком мелких, чтобы выделять каждый отдельно. Лилит вышла из машины у знакомого квартала и на секунду задержалась рядом с дверью. Водитель ждал. Она посмотрела на поток машин дальше по улице. — Люди слишком охотно садятся за вещи, которые могут убить их быстрее проклятий. Водитель помолчал. — Это… замечание к поездке? — Нет. — Хорошо. Лилит закрыла дверь. Сделала несколько шагов. И только потом поняла, что сказала это вслух. Раздражение поднялось мгновенно, но запоздало. Уже бесполезно. Слова прозвучали, водитель их услышал, а в кармане, кажется, снова чуть сдвинулась маленькая сердитая птица. — Молчи, — сказала Лилит ей тихо. Прохожий неподалёку обернулся. Она посмотрела на него. Он быстро отвернулся. Город продолжал шуметь, совершенно не заинтересованный в том, чтобы дать ей время пересобрать собственное достоинство. Лилит пошла вдоль витрин. Без особой цели. По крайней мере, так она сказала бы, если бы кто-то спросил. На деле цель появилась раньше, чем она признала её существование. Сначала — вкус сладости, оставшийся в памяти после коробки Годжо. Потом — мысль, что он наверняка выбрал не единственное удачное. Потом — раздражающее желание проверить, что именно делает эти сладости такими цепкими. Не купить. Проверить. Это звучало лучше. Запах она почувствовала раньше, чем остановилась у витрины. Не один — сразу несколько, наложенных друг на друга: сладкий, но не приторный; тёплый, с лёгкой горечью где-то в глубине; молочный, рисовый, фруктовый, и ещё что-то тонкое, остающееся в воздухе дольше остальных. Лилит посмотрела на дверь. Это было глупо. Совершенно точно глупо. Но она всё равно вошла. Внутри оказалось тише, чем снаружи. Город не исчез, но приглушился, остался за стеклом и дверью, словно это маленькое пространство держало собственный воздух. Свет был тёплым, ровным; витрины выстроены аккуратно, каждая упаковка лежала на своём месте, будто её положение имело значение. Лилит прошла вдоль полок медленно, больше проверяя пространство, чем выбирая. Знакомая упаковка возникла перед глазами, на удивление быстро. Ну а как иначе? Она протянула руку и взяла упаковку дайфуку, задержав её в пальцах чуть дольше, чем требовалось. Мягкая оболочка, плотная, но поддающаяся. Внутри — начинка, сладкая, насыщенная, с тем самым вкусом, который не исчезает сразу. Я вообще не собиралась это запоминать. Мысль вышла резкой, почти злой. Факт от этого не изменился. Она знала, что это. Знала, как ощущается. И знала, что возьмёт. — Вы уже некоторое время смотрите, — голос прозвучал сбоку мягко, без давления. — Если сложно выбрать, у нас сегодня проводится дегустация. Лилит повернула голову. Консультант стоял на расстоянии, не приближаясь, но и не отходя, словно заранее знал, где проходит граница, за которую лучше не заходить. Она кивнула. Кусочек оказался меньше, чем ожидалось. Лилит взяла его осторожно, почти механически, как будто проверяла не вкус, а сам факт. Вкус сладости раскрылся ей постепенна. Сначала мягкая оболочка, потом начинка — глубже, теплее, с лёгким оттенком, который она не смогла назвать сразу. Не просто вкус. Ощущение, которое задержалось и начало медленно растекаться, закрепляясь где-то глубже, чем должно было. Лилит замерла. Всего на секунду — но заметнее, чем хотелось. Она успела опустить руку к корзине и выровнять лицо раньше, чем кто-то посторонний мог бы решить, что она действительно застыла перед витриной из-за маленькой коробки с кремовыми сладостями. — Похоже, я зря старался. Голос прозвучал за спиной. Лилит не вздрогнула. Только упаковка в её пальцах тихо хрустнула — слишком тонко, чтобы услышал кто-то кроме неё. И, разумеется, его. — Ты подбрасываешь сладости без разрешения, — сказала она, не оборачиваясь. — Это не “старался”. Это улики. Годжо появился рядом так спокойно, будто всё это время не стоял где-то за её спиной, а просто материализовался из запаха сахара, тёплого теста и собственного нахальства. Он остановился у соседней витрины, наклонился к аккуратным коробкам с сезонными десертами и потянулся к верхней полке — легко, без малейшего усилия. Конечно. Ему даже тянуться нормально не приходилось. — Улики? — переспросил он и повернул коробку в пальцах. — Звучит так, будто ты уже строишь против меня дело. — Оно строит себя само. — Тогда я талантливый преступник. — Не льсти себе. Просто шумный. Годжо положил коробку в её корзину. Не бросил. Не сунул с видом победителя. Просто поставил рядом с её выбором — аккуратно, будто имел на это право. Лилит посмотрела на коробку. Потом на него. — Я это не брала. — Вот поэтому я и вмешался. У тебя провал в стратегии. — У меня был план. — Плохой, если там не было этого. Он чуть подвинул коробку пальцем, чтобы она встала ровнее. Лилит проследила за движением и медленно подняла взгляд. Приходилось задирать голову. Это раздражало отдельно. Взрослый мужчина. Почти два метра роста. На вид — человек, которому можно доверить разрушение города, но почему-то не корзину в магазине сладостей. — Убери, — сказала она. — Не могу. — Рука сломалась? — Коробка уже освоилась. Нельзя выгонять её на улицу после такого. Лилит пару секунд смотрела на него молча. Годжо выдержал взгляд с видом невинного человека, которого судьба несправедливо поставила рядом с очень подозрительной женщиной и слишком хорошими десертами. — Ты сейчас серьёзно пытаешься вызвать у меня чувство вины перед упаковкой? — Получается? — Нет. Он посмотрел на её руку, всё ещё лежавшую на ручке корзины. Лилит не убрала коробку. Годжо улыбнулся. Тише, чем обычно. Почти незаметно. Вот это было хуже, чем если бы он начал праздновать. — Не улыбайся так. — Как? — Будто я только что подтвердила твою глупую теорию. — А ты подтвердила? — Я думаю, куда спрятать тело. — Моё или коробки? — Не подсказывай. Он хмыкнул и двинулся дальше вдоль витрины. Не загораживал проход, не касался её, но шёл достаточно близко, чтобы Лилит приходилось учитывать его плечо, его шаг, его слишком заметное присутствие в узком ряду между полками. У него в руках уже был пакет. Значит, выбрать всё заранее он успел. Разумеется. Просто решил появиться именно сейчас. — Ты следил? — спросила она, беря с полки маленькую упаковку с тёмной начинкой. — Некрасивое слово. — Зато короткое. — Я бы сказал: оказался рядом с отличным чувством времени. — Длинное название для “следил”. — Ты сегодня особенно злая. Лилит поставила упаковку в корзину чуть резче. — Птица виновата. Годжо тут же повернул к ней голову. Не слишком быстро. Но достаточно, чтобы стало ясно: попала. — А-а, — протянул он. — Значит, вы всё-таки подружились. — Я не дружу с оскорбительными сравнениями. — Там было не оскорбление. — Ты сравнил меня с злой птицей. — С очень милой злой птицей. — Это не улучшает обвинение. — Улучшает. Там ключевое слово “милая”. Лилит медленно повернулась к нему вполоборота. — Ты правда решил, что если назвать меня злой и милой одновременно, я растеряюсь и не выберу, за что тебя ударить? Годжо задумался на полсекунды — явно нарочно. — Я надеялся на внутренний конфликт. — Поздно. Он проиграл злости. — Но милой? Лилит посмотрела на него так, что продавщица у дальней полки резко заинтересовалась ценником. — Не испытывай судьбу. — Я бы не называл это испытанием. Скорее научным наблюдением. — Тогда записывай: объект раздражён и готов перейти к насилию. — Видишь? Очень похоже на птицу. Лилит развернулась к полке, пока желание ударить его коробкой не стало слишком конкретным. Он не засмеялся громко. Только тихо выдохнул смешок — довольный, тёплый, слишком живой для человека, который только что добровольно приблизился к собственной смерти. На витрине лежали сладости в прозрачных коробках: розовые, зелёные, кремовые, с маленькими золотыми наклейками и завязками из тонкой ленты. Всё было слишком аккуратным. Слишком милым. Слишком рассчитанным на людей, которые умеют выбирать десерты без ощущения, что их заманивают в ловушку. Годжо взял коробку с верхней полки и протянул ей. — Вот эту. Лилит даже не посмотрела на упаковку. — Нет. — Ты не знаешь, что там. — Я знаю, кто предлагает. — То есть проблема во мне? — Не делай вид, что это новость. Он опустил коробку чуть ниже, на уровень её взгляда, но не положил в корзину. Просто держал перед ней, будто действительно давал выбор. Лилит всё-таки посмотрела. Незнакомое. Даже по виду. Яркая наклейка, слишком спокойная упаковка и ни одного внятного признака, что внутри не очередная сладкая ловушка с “неожиданным вкусом”. — Что там? — Сюрприз. — Сатору. Он поднял свободную руку. — Не яд. — Ты понимаешь, что это низкая планка? — Для начала хорошая. — Для тебя — возможно. Он чуть наклонился к ней, и Лилит снова поймала себя на том, что приходится смотреть вверх. Угрожать человеку снизу было неудобно. Особенно когда этот человек явно наслаждался самим фактом своего роста. — Ты специально выбираешь верхние полки? — спросила она. Годжо просиял. — Ты заметила? — Я оцениваю, какой частью витрины тебя ударить. — Верхней не достанешь. Лилит взяла коробку из его руки. Резче, чем нужно. — Теперь достану. — Я помог? — Ты усугубил. — Но эффективно. Она положила упаковку в корзину, и только тогда заметила, что корзина уже стала тяжелее. Слишком тяжелой для “я просто посмотрю”. Можно было вернуть часть обратно. Нужно было. Лилит протянула руку к первой коробке, которую он подкинул. Годжо не остановил. Не пошутил. Даже не двинулся. Только посмотрел. И этого почему-то хватило, чтобы её рука застыла на середине. — Что? — сухо спросила она. — Ничего. — У тебя лицо человека, который сейчас скажет что-то самодовольное. — Я молчу. Это мой подарок обществу. — Общество просит чек. — Общество неблагодарное. Лилит прищурилась. Потом всё-таки оставила коробку в корзине. Годжо посмотрел на неё, на коробку, потом снова на неё. — Мудрое решение. — Не порть. — Уже молчу. — Поздно. Ты слишком громко молчишь. Он негромко рассмеялся. Не так, как обычно — не на весь магазин, не спектаклем. Коротко, почти вполголоса, и от этого смех почему-то сильнее лёг в тёплый воздух между витринами. Лилит отвернулась первой. Много. Вот чего было много. Сахара. Света. Запаха. Его присутствия рядом. Его способности влезать в чужое пространство так, будто это не вторжение, а случайно открытая дверь. И того, что она всё ещё не вернула ни одной коробки. — Если окажется невкусным, — сказала она, направляясь к кассе, — ты сам это съешь. — С угрозами у тебя сегодня плохо. Это звучит как награда. — Тогда я заставлю тебя есть это без сахара сверху. Годжо на секунду замолчал. Лилит посмотрела на него краем глаза. — Что, страшно? Он приложил руку к груди. — Жестокая женщина. — Очень милая злая птица, — напомнила она ядовито. Годжо улыбнулся так широко, будто она только что подарила ему что-то ценное. Лилит тут же пожалела о фразе. — Забудь. — Никогда. — Сатору. — Уже записал в сердце. — В чек запиши. Ты платишь за половину того, что сам накидал. — Только за половину? Лилит поставила корзину на стойку у кассы и посмотрела на него снизу вверх — медленно, холодно, с самым честным намерением не дать ему выиграть этот разговор окончательно. — Хочешь заплатить за всё? Годжо наклонился ближе, будто делился страшной тайной: — Я ждал, когда ты предложишь. Лилит закрыла глаза на секунду. Продавщица за кассой очень старательно делала вид, что ничего не слышит. — Невыносимый, — сказала Лилит. — Зато полезный. — Не привыкай. — Поздно. Он взял с прилавка маленькую коробку, которую она так и не вернула, и аккуратно поставил её обратно в корзину, когда кассир начала пробивать покупки. Лилит посмотрела на его руку. Потом на коробку. Потом снова на него. И не убрала. Коробки одна за другой переходили из корзины на стойку, скользили по стеклу, коротко пищали под сканером и ложились в бумажный пакет. Кассирша работала быстро, но слишком аккуратно — с тем видом, с каким люди обычно стараются не смотреть прямо на происходящее и всё равно не пропустить ни слова. Лилит стояла спокойно. Почти. Пальцы всё ещё лежали на ручке корзины, хотя корзина уже была пустой. Она заметила это не сразу и убрала руку только тогда, когда Годжо скользнул взглядом вниз. — Не начинай, — сказала она тихо. Он даже не успел открыть рот. Только поднял обе руки на пару сантиметров — невинно, слишком невинно. — Я просто стою. — Ты редко делаешь это без последствий. Годжо улыбнулся краем рта, но промолчал. Видимо, решил, что сегодня у него образ взрослого человека. Получалось плохо. Кассирша назвала сумму. Лилит потянулась к сумке за картой. Годжо оказался быстрее. Его карта легла к терминалу так легко, будто это было не решение, а заранее отрепетированное движение. Терминал пискнул почти сразу. Оплата прошла. Лилит замерла с пальцами на застёжке сумки. Медленно повернула голову. — Ты сейчас серьёзно? Годжо убрал карту. — Ты сама предложила. — Я угрожала. — Вот видишь, мы оба услышали разное. Значит, нужен был арбитр. — И ты выбрал терминал? — Он не спорит. Лилит посмотрела на него так, будто мысленно прикидывала, выдержит ли его череп удар бумажным пакетом. Годжо, к его чести или к полному отсутствию инстинкта самосохранения, не отступил. — Это было лишнее, — сказала она. Он чуть наклонил голову, будто действительно обдумал. — Зато быстро. — “Быстро” — удобное слово для “нагло”. — Я стараюсь быть многогранным. Она не ответила. Только выпрямилась чуть жёстче. Кассирша как раз закончила складывать покупки. Последнюю коробку — ту самую, которую Лилит так и не вернула, — она положила сверху, поправила угол пакета и подняла взгляд. На Лилит. Потом на Годжо. На секунду её улыбка стала осторожнее, мягче — почти служебной, но с тем маленьким человеческим добавлением, от которого ситуация мгновенно становилась опасной. — У вас очень… — она запнулась на долю секунды, подбирая безопасное слово, — хороший выбор. Сразу видно, что выбирали не в одиночку. Лилит моргнула. Один раз. Очень медленно. Годжо рядом замер с самым невинным лицом в мире. Это лицо само по себе заслуживало наказания. — Пакет, — сказала Лилит ровно. Кассирша вздрогнула едва заметно и тут же протянула покупки. — Да, конечно. Спасибо за покупку. Рука сначала двинулась к Годжо. Почти автоматически. Потому что он оплатил. Потому что стоял рядом. Потому что был высоким, заметным и выглядел так, будто весь мир обязан выдавать ему пакеты, двери и удобные поводы для самодовольства. Лилит взяла пакет раньше, чем движение успело завершиться. — Спасибо, — сказала она. Спокойно. Слишком спокойно. Годжо не произнёс ни слова. И это было хуже любого комментария. Она почувствовала, как он заметил всё: и руку кассирши, и паузу, и то, как Лилит забрала пакет чуть быстрее, чем нужно. Конечно заметил. Он вообще слишком многое замечал для человека, который так старательно изображал праздничное бедствие в очках. Лилит отошла от кассы первой. Сделала несколько шагов к выходу и остановилась у автоматической двери. Дверь была рядом. Улица — за стеклом. Покупки — у неё в руке. Ничего не мешало уйти. Она не ушла. Поняла почему с запозданием. Ждала. Не машину. Не подходящий момент. Его. Лилит чуть нахмурилась. Раздражение поднялось сразу — ровное, точное, удобное. На него можно было опереться. С ним было проще, чем с тем фактом, что она сама остановилась и не собиралась делать вид, будто случайно. Годжо забрал свой пакет и подошёл ближе. Остановился рядом, не задевая её плечом, но оставляя между ними слишком мало воздуха для людей, которые якобы просто случайно встретились в магазине. — Не знал, что тут ещё и ловушки у выхода, — сказал он лениво. Лилит не повернула головы. — Это не магазин. — А, значит, ловушка личная? Она медленно сжала ручки пакета. — Сатору. — Всё, понял. Молчу. Он выдержал ровно две секунды. — Но, если учитывать, как нам только что почти выдали один пакет на двоих… Лилит повернула к нему лицо. Медленно. Годжо умолк. Не потому, что испугался. Слишком было бы хорошо. Просто, видимо, решил оставить себе шанс дожить до улицы. — Ты иногда бываешь умным, — сказала она. — Пользуйся этим чаще. Он уже открыл рот — конечно, открыл, потому что чувство самосохранения так и не вернулось. Телефон зазвонил слишком резко. Не её. Годжо замолчал на полуслове и достал телефон почти тем же движением, с которым секунду назад собирался продолжить шутку. Лицо осталось лёгким. Привычным. Но взгляд задержался на экране чуть дольше. Мелочь. Достаточная. — Да? Голос у него всё ещё был ровный, почти ленивый. Только из него ушла та подвижность, из-за которой он обычно звучал расслабленнее, чем был на самом деле. Лилит не повернулась полностью. Но внимание уже сместилось к нему. Сначала из динамика донеслось только чужое дыхание. Слишком быстрое. Потом — глухой удар где-то на фоне, такой тяжёлый, что звук треснул в телефоне коротким хрипом помех. Следом — крик. Обрывистый, далёкий, будто телефон держали не у уха, а где-то на ходу. Годжо не перебил. И именно это насторожило сильнее всего. — …Годжо-сан, — голос Мегуми звучал собранно, но по краям уже рвался. — Объект не у меня. Годжо чуть наклонил голову. — Насколько всё плохо? На фоне что-то снова ударило. Ближе. Потом посыпалось — стекло или бетон, слишком много мелкого звона сразу. Ответ Мегуми на секунду пропал в помехах. — …проклятия внутри. Несколько. Уровень не совпадает с отчётом. — Ты звонишь мне, — Годжо произнёс это почти лениво, но взгляд уже стал другим, — значит, вариант “разберусь сам” только что героически умер? С той стороны раздалось короткое, сбитое дыхание. Не смех. — Он даже не родился. Ещё один грохот. На этот раз достаточно сильный, чтобы Лилит различила в нём не просто шум боя, а обрушение чего-то крупного. — Где ты? — спросил Годжо. — Школа. Внутри. Есть гражданские. Я пытаюсь вывести их, но… — Мегуми резко оборвался, будто увернулся или ударил. — Они тянутся к объекту. Все. Лилит почувствовала, как пальцы на пакете сжались. Объект. Школа. Проклятия не расходятся. Тянутся. Мысль сложилась сама, без усилия, как если бы недостающая часть просто заняла своё место. Тот самый предмет. Или такой же. — Мегуми, — голос Годжо стал мягче на долю, почти незаметно. От этого легче не стало. — Сколько у тебя времени? Пауза. Слишком короткая. — Мало. Где-то рядом с телефоном рвануло ещё раз — не огнём, скорее ударом проклятой энергии о стену или барьер. Связь хрипнула, голос Мегуми на мгновение исчез, а когда вернулся, стал тише. — Если будете идти — лучше сейчас. Одно слово внутри фразы прозвучало не как просьба. Как граница. Годжо убрал телефон от уха. — Останься живым, — сказал он уже в трубку, всё ещё слишком легко. — Это важная часть плана. Он отключился, не дожидаясь ответа. Лилит уже развернулась к выходу. — Я иду с тобой. Годжо посмотрел на неё — быстро, оценивающе. Взгляд скользнул по её лицу, по пакету в руке, по тому, как она уже сместила вес вперёд, готовая двигаться. — Я могу сам. — Можешь. Она не остановилась. — Но не будешь. На секунду между ними повисла короткая тишина. Не спор. Проверка. Годжо усмехнулся краем губ. — Звучит почти как забота. — Не порти момент. — Поздно. Она уже собиралась выйти первой, когда он вдруг поднял телефон. Слишком быстро. Щелчок. Лилит не успела даже повернуть голову полностью. Свет экрана на мгновение поймал её лицо, выражение, которое она не собиралась оставлять кому-либо на память, и исчез. Годжо уже что-то печатал. — Ты правда решил сделать это сейчас? — Две секунды, — отозвался он, нажимая отправку. — Видишь? Я улучшаюсь. — В чём? — В скорости раздражения людей. Он убрал телефон. — Пусть знает, что помощь уже идёт. И что я не один. — Его это должно успокоить? — Нет, — Годжо шагнул к ней, и пространство рядом с ним стало странно ровным, будто готовилось к разрыву. — Но разозлит достаточно, чтобы продержаться ещё немного. Лилит хотела ответить. Не успела. Пространство не рванулось и не исчезло — оно просто сместилось, будто кто-то сдвинул слой реальности в сторону, оставив всё остальное на месте. Лилит сделала шаг — и под ногами уже был не гладкий пол у входа в магазин, а асфальт. Холодный. Не соответствующий ни времени суток, ни температуре воздуха. Тело на долю секунды остановилось само. Перемещения с Годжо никогда не становились привычными до конца: она знала, как это происходит, знала, чего ожидать, но каждый раз оставался короткий разрыв, в котором мир не совпадал сам с собой. На этот раз разрыв не успел закрыться. Они оказались снаружи, у школьного здания. Часть фасада была разбита. В окнах зияли тёмные провалы, по стене шли трещины, у входа валялись куски штукатурки, стекло и обломки рамы. Пыль ещё не успела осесть до конца; она висела в воздухе тонкой серой взвесью, цеплялась за горло и смешивалась с запахом крови, бетона и рваной проклятой энергии. Самого проклятия уже не было. И именно это насторожило сильнее. Лилит двинулась первой. Пакет со сладостями в руке вдруг стал нелепо тяжёлым, слишком бытовым для этого места. Она перехватила его крепче и быстро пошла вперёд, через осколки и трещины в асфальте, туда, где у стены сидел Мегуми. Он был жив. Потрёпанный до злости, с кровью на лице, порванной формой и дыханием, которое держалось только на упрямстве, но живой. Лилит остановилась перед ним и быстро скользнула взглядом по лицу, плечам, рукам, корпусу, ногам. Не касаясь. Не мешая ему двигаться, если понадобится. — Дышишь? Мегуми поднял на неё взгляд. — Похоже. — Плохой ответ. — Другого нет. Годжо подошёл рядом чуть позже, слишком спокойно для человека, которого только что вызвали на разрушенную территорию школы. — Мегуми, — протянул он почти лениво, но взгляд уже успел пройтись по крови, обломкам и следам боя. — Ты выглядишь так, будто не слушал мои бесценные советы. — Я и не слушал, — выдохнул Мегуми. — Вот поэтому так и выглядишь. Лилит бросила на Годжо короткий взгляд. — Оставь на потом свое глупое поведение. Он поднял руки в почти невинном жесте, но улыбка не исчезла. — Я просто проверяю, может ли он ещё раздражаться. Хороший признак. Мегуми попытался подняться резче, чем позволяли силы. Плечо дёрнулось, дыхание сбилось, но взгляд ушёл не к ним. В сторону. Лилит заметила это сразу. — Не рыпайся, — сказала она тихо. — Если упадёшь — поднимать не буду красиво. Мегуми сжал зубы. Но не спорил. Она повернулась туда, куда он смотрел. У разбитого участка стены стоял парень. Незнакомый. В крови, пыли и чужих следах проклятой энергии. Слишком живой для места, где всё вокруг уже должно было закончиться хуже. Он смотрел на них настороженно, сбито, будто сам ещё не успел понять, что именно произошло за последние минуты. Обычный человек. Должен был быть обычным. Лилит сделала полшага — и остановилась. Не из-за того, что увидела. Из-за того, что тело раньше неё поняло: смотреть глубже нельзя. Инстинкт ударил резко, почти грубо. Внутри поднялось привычное желание раскрыть зрение, рассечь поверхность, увидеть структуру, понять, что именно стоит перед ней. Зрачки едва успели дрогнуть — и Лилит оборвала это движение сама. Нет. Не смотри. Память вернула белые волосы, повязку, невозможную глубину чужого восприятия и то чувство, когда попытка увидеть больше упирается не в стену, а в бездну, которая может посмотреть в ответ. Здесь было иначе. Грязнее. Древнее. Злее. И от этого — хуже. По запястью прошёл холод. Цепь не проявилась полностью, только на миг появилось ощущение под кожей, как если бы металл ещё внутри хранилища тоже понял, что перед ними не просто след проклятия. Лилит не активировала глаза. Не позволила себе. И всё равно чувствовала: в этом парне что-то уже проснулось. Не в полную силу. Не до конца. Скорее как древняя тварь, которую вытащили из долгого сна, и она ещё не поднялась, ещё не раскрыла пасть, ещё не вспомнила себя полностью. Но уже открыла глаза. Лилит медленно сжала пальцы на пакете. — Что за дрянь… Слова вышли почти беззвучно. Годжо рядом не ответил. Мегуми тоже. И именно их молчание звучало хуже любого объяснения.