Территория Срыва

Годжо рядом не ответил. Мегуми тоже. И это молчание оказалось хуже любого объяснения. Лилит стояла на улице перед разрушенной частью школы и удерживала себя от самого простого движения — посмотреть иначе. Не обычным взглядом, не человеческим, а тем, который срывал поверхность и лез туда, куда лучше не тянуться без причины. Тело требовало именно этого: понять, что стоит перед ней, отделить мальчишку от чужого следа, найти источник. Лилит задавила желание раньше, чем зрачки успели измениться. Нет. Не на него. Пыль ещё не осела. Она держалась в воздухе тонкой серой взвесью, липла к волосам, одежде, к тёмным полосам крови на лице Мегуми. От выбитых окон тянуло холодом. В асфальте у входа шли трещины, рядом валялись куски штукатурки, обломок рамы и школьная сумка, перевёрнутая набок. Проклятия, которое всё это сделало, уже не было. И это не успокаивало. От него остался только рваный, грязный след — быстро слабеющий, распадающийся в воздухе. А рядом с незнакомым парнем держалось другое. Не остаток боя. Не чужая энергия, случайно прилипшая к коже или одежде. Что-то плотное, старое, ещё не раскрывшееся до конца. Лилит переложила пакет со сладостями в левую руку. Правую оставила свободной. Бумага хрустнула так тихо и мирно, что этот звук показался почти неприличным. Мегуми попытался подняться. Колено скользнуло по пыли, плечо дёрнулось, но он упрямо вытолкнул себя выше, словно само тело ещё можно было заставить слушаться одним злым взглядом. — Сиди, — сказала Лилит. Он поднял голову. Лицо бледное под кровью, глаза злые, собранные. Хороший признак. Плохое состояние. — Я могу стоять. — По лицу не видно. — Я в порядке. — Не оскорбляй нас обоих. Годжо сбоку тихо фыркнул. Он стоял так, будто разрушенная школа, раненый ученик и неизвестный подросток с древней дрянью внутри были неприятной, но вполне рабочей частью дня. Только очков уже не было. Лилит не заметила, когда он успел сменить их на повязку; с ним такие мелочи происходили слишком легко, будто стиль был ещё одним инструментом, который он менял по ситуации. Белая ткань на глазах сразу делала его лицо менее открытым, а улыбку — раздражающе спокойной. — Слушайся старших, Мегуми, — протянул он. — Сегодня у тебя вид человека, который спорит увереннее, чем держится на ногах. Мегуми перевёл на него взгляд. — Вы опоздали. — Зато пришёл эффектно. — Это ничего не меняет. — Меняет. Теперь тут есть я. Лилит на него не посмотрела. Если бы посмотрела, пакет в руке мог перестать быть пакетом и стать тупым оружием бытового назначения. Она опустилась рядом с Мегуми не на колено, а ниже обычного роста, чтобы оценить его без лишних прикосновений. Лицо, плечо, рёбра, руки, нога. Дыхание короткое, но ровное. Кровь есть, но не льётся. Правую сторону бережёт. Пальцы ещё способны сложиться в знак, только дрожь уже мешает точности. Живой. Злой. Пока хватит. — Люди внутри? Мегуми моргнул, будто за этот вопрос было проще зацепиться. — Вывел. Не всех далеко, но они живы. — Проклятия? — Главное уничтожено. Остальные… — он запнулся и посмотрел в сторону парня у стены. — Рассыпались после этого.

…после этого.

Лилит не переспросила. Не сразу. Только отметила: он не сказал “после боя”, не сказал “после удара”. Сказал так, словно между “было” и “стало” лежала одна конкретная вещь, которую он сам ещё не хотел произносить. Годжо уловил паузу тоже. Его улыбка осталась на месте, но внимание сместилось — тонко, быстро. Он повернулся к незнакомому парню. Тот стоял у разбитого участка стены: в одних штанах и кедах, с открытым торсом, испачканным пылью и кровью. На коже виднелись ссадины, у виска темнела тонкая дорожка крови. Он был крепкий, высокий для подростка, но сейчас в нём больше бросалась в глаза не сила, а растерянная живость — слишком человеческая для места, где только что должно было закончиться всё гораздо хуже. Лилит это не понравилось.

Чудовище было бы проще.

Годжо сунул руки в карманы и чуть наклонил голову, будто рассматривал парня сквозь повязку. — Ну что ж. Самый весёлый вопрос дня. Объект где? Парень нахмурился. — Объект? Мегуми прикрыл глаза на долю секунды. Этого хватило. Лилит повернула к нему голову. — Мегуми. Он открыл глаза. Взгляд стал тяжелее: не виноватый, нет. Скорее такой, какой бывает у человека, которому приходится вслух произнести невозможную глупость, уже случившуюся на самом деле. — Он съел. Почти в тот же миг парень резко поднял руку, будто хотел сам перехватить объяснение: — Я съел. Оба замолчали. Пыль медленно тянулась между ними. Где-то у стены с тонким звоном осыпалось ещё несколько осколков стекла. Годжо поднял брови. — О-о. Лилит очень медленно повернулась к парню. — Ты… Дальше шли только варианты ругани, а ругань сейчас ничего не меняла. Почти жаль. Парень сжал пальцы в кулак и не отвёл взгляд. — Я не знал, что ещё сделать. Эти твари лезли за ним. За этой штукой. Он сказал, что если её заберут, будет хуже, и я… — И ты проглотил этот неизвестный и мерзкий предмет, — сказала Лилит. Не вопрос. Итог. Итадори дёрнул челюстью. — Тогда это сработало. Мегуми резко посмотрел на него. — Это не значит, что ты сделал что-то умное. — Я и не говорил, что умное! Годжо усмехнулся, коротко и почти довольно. — Зато прозвучало честно. Лилит бросила на него взгляд. — Сейчас не лучший момент радоваться честности. — А я разве радуюсь? — У тебя лицо очень выразительное. — Повязка должна была это скрыть. — Не помогла. Он улыбнулся шире, но уже двинулся к Итадори — без спешки, без давления, просто занимая пространство так, что все остальные движения вокруг сразу стали второстепенными. Подросток заметно напрягся, но назад не шагнул. Смелость или глупость. Иногда жизнь слишком старательно смешивала эти две вещи. Лилит хотела сделать шаг следом — и тогда холод отозвался у поясницы, в месте, где хранилище сидело в теле давно приросшим узлом. Не боль. Не удар. Скорее тяжесть, которая вдруг напомнила о себе изнутри. Она не звала косу. Не тянулась к оружию. Даже решения такого не было. Но под рукавом, у предплечья, сомкнулся один короткий виток цепи. Без звона. Без лезвия. Только металл, плотный и знакомый, лёг на кожу так, будто всегда имел право появиться раньше приказа. Лилит опустила плечо на долю, удерживая движение. Цепь не вышла дальше. Осталась одним витком, холодным, почти скрытым под тканью. Не подчинилась до конца — и всё же не сорвалась. Не сейчас. Мысль прозвучала жёстко. Не просьба. Годжо успел заметить. Не глазами — всем тем невозможным вниманием, которое делало его особенно невыносимым. Он не повернулся полностью, не спросил, не выдал её реакцию вслух. Только угол улыбки изменился на миг, и этого хватило, чтобы Лилит поняла: заметил. Отложил. Запомнил. Потом он снова занялся Итадори. — Как себя чувствуешь? Парень нахмурился сильнее. — Нормально. Годжо поднял руку к подбородку и задумчиво постучал пальцем, будто перед ним был не подросток, проглотивший объект особого ранга, а странная медицинская анкета. — Голоса? Боль? Желание разнести кого-нибудь на куски? — Что? — Хорошо, реакция пока человеческая. — Годжо-сенсей, — процедил Мегуми. — Вижу, вижу, — легко отозвался тот. — Проверяю грубо, зато быстро. Лилит не отрывала взгляда от Итадори. Обычное лицо. Пыль на коже, кровь у виска, живые глаза. Страха там было меньше, чем должно было быть, упрямства — больше, чем следовало бы. И всё равно за этим стояло другое. Не там, куда стоило лезть взглядом. Не так, как она привыкла разбирать опасность. Зрение снова потянулось раскрыться. Лилит оборвала это желание почти грубо. Нет. После Годжо она уже знала: некоторые бездны не просто смотрят в ответ. Они запоминают, кто на них посмотрел. Цепь под рукавом чуть натянулась. Не вперёд. Не в удар. Только чтобы удержать. Она медленно разжала пальцы свободной руки и заставила дыхание лечь ровнее. Годжо тем временем смотрел на Итадори с тем раздражающим спокойствием, с каким люди выбирают задачу, а не оценивают катастрофу. — Имя? — Итадори Юджи. Имя легло в память без усилия: не потому, что Лилит хотела его запомнить, а потому что такие вещи лучше не забывать. — Хорошо, Итадори Юджи, — сказал Годжо. — Поздравляю. Ты только что сделал свою жизнь заметно сложнее. — Я уже понял. — Нет, — сухо сказал Мегуми. — Не понял. Итадори посмотрел на него, хотел ответить, но передумал. Или просто не нашёл слов, которые не звучали бы идиотски рядом с разрушенной школой и фактом, что он проглотил проклятый объект. Лилит почти оценила это молчание. Сзади снова осыпалась штукатурка. Мегуми дёрнулся на звук, рука пошла вверх раньше, чем тело вспомнило о боли, и он тут же поморщился. Лилит даже не дала ему закончить движение. — Не начинай. — Я ничего не сделал. — Ты уже попытался. Годжо коротко рассмеялся. — Прекрасная диагностика. Надо будет записать. — Сначала запиши, что твой ученик сейчас развалится от героизма. — Я здесь, — зло сказал Мегуми. — Вот именно, — отрезала Лилит. — Пока ещё здесь. Он сжал зубы, но остался на месте. Хорошо. Злость держала его лучше, чем силы. Годжо снова посмотрел на Итадори. В его улыбке ещё оставалась лёгкость, но голос стал тише. — Так. Теперь проверим, насколько всё плохо. Мегуми поднял голову слишком резко. — Нет. Одно слово. Без просьбы. Лилит медленно повернулась к Годжо. — Что значит “проверим”? — спросила она спокойно. Слишком спокойно. Годжо поправил пакет в руке — тот самый нелепый пакет со сладостями, который каким-то образом пережил магазин, перемещение и разрушенную школу. Потом улыбнулся, почти лениво. — Узнаем, кто сейчас сидит за рулём. Лилит посмотрела на Итадори, потом на Мегуми, потом на собственный рукав, под которым холодный виток цепи давил на кожу. — Са-тору. Имя вышло низко, сквозь зубы. Не рычание, но что-то очень близкое к нему. Годжо повернул к ней голову. — М-м? — Мне очень не нравится, как это прозвучало. Он задержал улыбку ровно настолько, чтобы она стала не смешной, а опасно спокойной. — Это потому, что ты уже поняла правильно. И вот это было хуже любого объяснения. Лилит не ответила. Голос застрял где-то за зубами — низкий, злой, готовый сорваться, если дать ему воздух. Но Годжо уже отвернулся к Итадори, и этим коротким движением закрыл разговор, как дверь. Не грубо. Не навсегда. Просто сейчас — не здесь. Мегуми понял это тоже. Его пальцы сжались на пыльной ткани брюк, плечо напряглось; он всё ещё собирался подняться, хотя тело уже несколько раз честно сообщило, что такая идея закончится плохо. Лилит сместилась на полшага, перекрывая ему линию движения. — Не двигайся. — Я не… — Двигаешься. Он замолчал. Злости в нём хватило бы ещё на один бой. Сил — нет. Годжо говорил с Итадори спокойно, почти сухо. Не лекция — отдельные факты, брошенные один за другим, без попытки сделать их мягче. Палец Рёмэна Сукуны. Король проклятий. Объект особого ранга. Сосуд. Совместимость. Проверка контроля. Итадори слушал так, как слушают люди, которым объясняют правила уже после того, как они шагнули за край. Он задерживался на словах, хмурился, смотрел то на Годжо, то на Мегуми. Но не перебивал. Лилит тоже слушала. Сначала — имя. Потом титул. И всё остальное поднялось само: холодный вес свёртка после задания, хищное нетерпение косы, бумага под ладонью, неровные линии заметок, вопросы без ответов. Годжо у её стола. Чёрные очки, чашка в руках, улыбка поверх слишком аккуратных пауз. Он тогда не сказал “палец”. Не сказал “Сукуна”. Не сказал “Король проклятий”. Только: “Пока это для тебя не опасно”.

…Пока.

Вот теперь это слово стало другим. Не осторожностью. Не заботой. Не попыткой не давить лишним знанием. Оно встало в середину старой схемы и потянуло за собой всё остальное: его вопросы, его лёгкий тон, его нежелание дать ей название, старейшин, которые забрали предмет подозрительно быстро, косу, которая хотела не защититься — уничтожить.

Рёмэн Сукуна.

Король проклятий.

Название не объяснило всё. Зато сделало хуже: у старой странности появились имя, вес и причина, по которой слишком многие говорили вокруг главного. Лилит посмотрела на Годжо. Он мог сказать раньше. Не всё. Не официально. Не так, чтобы эти слова потом вытащили из разговора и положили перед старейшинами как улику. Но достаточно.

“…Пока это для тебя не опасно”.

Пока — не значит никогда. Пока — это тонкая доска над провалом, а не мост. И Сатору, кажется, слишком привык стоять на таких досках с улыбкой, потому что знал: если они треснут, он всё равно успеет удержать остальных. Возможно, обычно успевал. Возможно, поэтому решил, что ей не нужно знать больше. Что его контроля хватит. Его оценки хватит. Его молчания хватит, чтобы опасность оставалась там, где он её поставил. Лилит сжала пальцы, пока ногти не впились в ладонь. Даже сильнейшие видят не всё. И если он забыл об этом — она не собиралась забывать за него. Она заставила себя отвернуться от Годжо и посмотреть на площадку. Расстояние от Итадори до него — меньше двух шагов. До Мегуми — больше, но Мегуми полезет, если сорвётся. Слева выбитые окна, острые края рамы, под ногами стекло; справа кусок стены, трещины по асфальту, перевёрнутая сумка и нелепый пакет со сладостями, который каким-то чудом всё ещё не оказался в пыли. За спиной — вход, открытое пространство, мало укрытий, много линий для рывка. Цепь под рукавом легла плотнее. Один виток. Всё ещё один. Не тянул вперёд. Не требовал удара. Удерживал. Чтобы не смотреть иначе. На этот раз она не спорила даже мысленно. — Значит, — медленно сказал Итадори, — во мне сейчас этот… Сукуна? — Часть, — поправил Годжо. — Один палец. Очень неприятного парня. — И вы хотите, чтобы я его выпустил? Мегуми резко поднял голову. — Нет. Одно короткое слово. Не просьба — запрет, который никто не собирался выполнять. Годжо даже не повернулся. — На десять секунд. Лилит почувствовала, как злость стала ровнее. Опаснее. Она больше не била в горло, а ложилась под кожу холодным слоем. — Ты сейчас предлагаешь ему отдать тело Королю проклятий. — На десять секунд. — Повтор не делает это разумнее. — Зато делает понятнее. Итадори посмотрел на свои руки. Потом на Мегуми. — Если я не смогу вернуться? Мегуми не ответил сразу. Челюсть напряглась, взгляд стал жёстче, но пауза сказала больше, чем слова. Лилит уже знала ответ за них обоих. Годжо произнёс его мягче: — Тогда я тебя остановлю. Итадори кивнул. Просто кивнул — как человек, которому дали не надежду, а границу. Лилит ненавидела такие моменты. С Чудовищем было бы проще. Чистая угроза, ясная цель, одно движение — и никаких человеческих глаз, которые пытаются разобраться, сколько у них осталось себя. Мегуми снова дёрнулся вперёд. Лилит положила два пальца ему на плечо — не удержала силой, только предупредила. — Остановись. Он посмотрел на её руку. — Вы тоже считаете, что это нужно? — Я считаю, что это плохая идея, которую он всё равно сделает. Годжо повернул к ней голову. Улыбка появилась сразу — привычная, невыносимая. — Видишь? Мы начинаем понимать друг друга. — Не радуйся. — Поздно. Лилит убрала руку с плеча Мегуми. Время для споров кончалось. Годжо уже принял решение; пытаться остановить его сейчас значило войти в следующие десять секунд хуже подготовленной. А она не собиралась давать Сатору ещё одну причину считать, что его контроля хватит за всех. Итадори выдохнул. — Как мне… отдать ему контроль? Годжо поднял палец, будто вопрос наконец-то стал практичным. — Представь, что уступаешь место. — Кому? — Самому неприятному пассажиру в мире. Лилит посмотрела на него уже без прежней сухой насмешки. Слишком много слов в этот вечер он произносил так, будто они ничего не стоили. — Сатору. — Что? Инструкция запоминающаяся. — Ты сейчас не тот человек, которому стоит шутить. Годжо на миг задержал улыбку. Не убрал — именно задержал, будто понял, что она говорит не только о предстоящих десяти секундах. — После, — сказал он тише. Лилит не ответила. После у него уже было. После задания. После пальца. После вопросов, в которых он не сказал главного. Итадори не выглядел готовым. Никто на его месте не мог выглядеть готовым. Но он всё равно встал ровнее, будто решил, что раз уж сделал глупость, то обязан хотя бы не сбежать от последствий. Годжо поднял руку. — Начинаю считать, когда он выйдет. Мегуми застыл. Лилит отступила на полшага — не от страха, для линии движения. Между ней и Итадори должно было остаться пространство, достаточное для реакции, но не настолько большое, чтобы потерять момент. Цепь под рукавом сдвинулась ближе к запястью. Один виток. Всё ещё один. На улице стало тихо. Даже пыль будто оседала медленнее. Где-то в выбитом окне скреблась о раму оборванная лента, и этот мелкий звук вдруг оказался громче дыхания. Итадори закрыл глаза. Годжо улыбался. Мегуми едва дышал. Лилит всё ещё злилась. И именно эта злость помогла ей не дрогнуть, когда Итадори открыл глаза. Они уже не были человеческими. Не из-за цвета. Из-за присутствия. Итадори стоял там же, в том же теле, с тем же лицом, но на коже проступили чёрные линии — уверенно, быстро, словно не появились, а вернулись туда, где всегда лежали под плотью. Под обычными глазами раскрылась ещё одна пара: узкая, чужая, голодная. Улыбка разрезала лицо шире, чем позволяли человеческие привычки, и в этом движении от самого Итадори почти ничего не осталось. Воздух вокруг него стал грязнее. Тяжелее. Грубее. Лилит не открыла зрение. Цепь под рукавом сдавила предплечье плотнее, и на этот раз это почти не было предупреждением. Скорее — удержанием за кожу.

Смотри поверх.

Не лезь внутрь.

Она услышала это не словами, но поняла без перевода. Сукуна втянул воздух, медленно, с удовольствием, будто сам факт дыхания после чужого сна уже был оскорблением для всех вокруг. — Ну надо же, — сказал он голосом Итадори, но так неправильно, что у Лилит дёрнулась челюсть. — Свет. Воздух. Плоть. Мегуми побледнел. Не от неожиданности — от узнавания. Годжо поднял один палец. — Один… Сукуна повернул к нему голову. Сначала неторопливо, почти лениво. Потом улыбнулся так, будто нашёл первую игрушку в новом мире. — Ты кто такой? Годжо даже не убрал улыбку. — Человек, который считает. Сукуна сорвался с места без предупреждения. Не как человек. И даже не как те проклятия, к которым Лилит успела привыкнуть. В этом движении не было ни паники, ни животной спешки, ни рваной злобы. Он шёл вперёд так, будто мир уже принадлежал ему, а всё стоящее между ним и целью являлось временной ошибкой. Лилит успела только перенести вес. Годжо не исчез полностью — хуже. Он остался видимым, но удар Сукуны прошёл там, где его уже не было. Асфальт взорвался пылью и крошкой, стекло у стены дрогнуло, несколько осколков подпрыгнули и снова рассыпались по земле. Годжо оказался сбоку, наклонив голову так, будто просто уступил дорогу нетерпеливому прохожему. — …два… Сукуна рассмеялся. Звук ударил по разрушенной площадке низко, неприятно, с почти радостным отвращением к жизни вокруг. Он развернулся без потери равновесия; когти прошли туда, где должна была быть шея Годжо, и снова не достали. Лилит увидела не защиту. Не стену. Не привычный барьер. Скорее расстояние само отказалось становиться достаточно коротким. — …три… Годжо произнёс это уже рядом с Мегуми. Лилит даже не уловила момента, когда он сместился туда с пакетом в руке. Только увидела, как он легко опускает сладости на перевёрнутую школьную сумку рядом с Мегуми и двумя пальцами смахивает с края пыль, будто у него перед лицом не Король проклятий, а проблема сервировки. — Присмотри, — сказал он, не поворачиваясь к Сукуне спиной полностью. — Там десерт и крайне неловкая кассовая легенда. Мегуми посмотрел на пакет, потом на Годжо так, будто на несколько секунд забыл даже про боль. — Вы издеваетесь? Сукуна ударил сзади. Годжо уже не стоял на прежнем месте. Его рука мелькнула у плеча Мегуми, он будто бы закончил передавать пакет и одновременно оказался в стороне от атаки. Когти разорвали воздух, пыль хлестнула по стене. — Я спасаю важный груз, — сказал Годжо, отступая на шаг, которого будто не было. — И репутацию Лилит. Её почти записали со мной в пару, она героически пережила. — Сатору, — процедила Лилит. Уже в который раз бессмысленно повторяя его имя. Но в голосе не осталось предупреждения. Только обещание будущего насилия. Сукуна остановился на долю мгновения. Не потому, что не понял. Потому что ему не понравилось, что на него смотрят не как на конец света, а как на помеху в чужом разговоре. Годжо поднял палец чуть выше. — …четыре… — Я убью тебя раньше него, — сказала Лилит. Годжо ушёл от новой атаки почти ленивым поворотом плеча; удар Сукуны расколол край стены, в воздух брызнула штукатурка. — Романтично, но подожди очередь. Сукуна оскалился. — Чёртовы маги, — его голос стал ниже, злее, и отметины на лице будто потемнели от выражения. — В любую эпоху лезете под руку. — Преемственность традиций, — отозвался Годжо, и его ладонь коротко коснулась запястья Сукуны, сбивая траекторию удара не силой, а точностью. — Это почти трогательно. — …пять… Лилит поймала не всё движение. Только последствия: пыль хлынула в сторону, кусок асфальта вывернуло под углом, Годжо оказался ближе к Сукуне, чем должен был, и атака потеряла смысл до того, как успела стать опасной для него. Это раздражало. Не бой. Не Сукуна. Не даже его голос в чужом теле. Годжо. Его неприличная уверенность, его счёт, его способность шутить о сладостях в момент, когда древняя дрянь пыталась разорвать ему лицо. Лилит знала, что это не беззаботность. Не настоящая. Но именно поэтому злилась сильнее: он понимал опасность и всё равно выбирал выглядеть так, будто держит её на ладони. Сукуна вдруг повернул голову. Не к Годжо. К ней. Вторая пара глаз задержалась на Лилит осознанно. Не узнавание. Не имя. Скорее интерес хищника, который среди привычной добычи уловил запах другой породы крови. Цепь под рукавом резко натянулась. Виток сдвинулся к запястью, край металла показался из-под ткани тонким тёмным блеском. Лилит не шелохнулась. Не дала ему ни шага. Не дала взгляду раскрыться. Сукуна выдавил оскал. — О? Годжо оказался между ними раньше, чем это стало вопросом. Не рывком, не показательно — просто встал так, что линия взгляда оборвалась о него самого. — …шесть… — сказал он мягко. — Не отвлекайся. У нас встреча на десять секунд, будь вежлив. Сукуна ударил ему в лицо. И не достал. На этот раз Лилит увидела, как останавливается рука. Не полностью — не как в обычной защите. Между кулаком и Годжо осталось расстояние: тонкое, почти оскорбительное. Совсем немного. Достаточно, чтобы удар перестал быть ударом и стал признанием чужого превосходства. Сукуна рассмеялся тише. — Какая мерзкая техника. Годжо чуть наклонил голову, будто принял комплимент. — Спасибо, я старался. — …семь… Он ударил сам. Не сильно — так это выглядело. Короткое движение, почти небрежный толчок в грудь. Сукуну отбросило назад, в треснувшую стену, и бетон пошёл паутиной вокруг его плеча. Без широкого жеста, без демонстрации силы. От этого становилось только хуже. Лилит поняла: Годжо не показывал мощь. Он показывал меру. Ровно столько, сколько нужно, чтобы удержать ситуацию в рамках собственной проверки. И именно поэтому злость не уходила. Он снова стоял на тонкой доске над провалом и улыбался, будто уже знал, где она треснет. Сукуна выпрямился. Шея хрустнула, но выражение лица осталось довольным. — Хорошо. Годжо шагнул в сторону, пропуская новый рывок мимо себя так близко, что пыль скользнула по его рукаву. — Я тоже так думаю. — …восемь… Сукуна двигался ниже, быстрее, с углом, который должен был заставить противника уйти туда, где ждала следующая атака. Годжо не принял предложенную логику. Он оказался за спиной Сукуны и наклонился ближе к его уху. — …девять… Сукуна обернулся с таким выражением, будто впервые за эти секунды его действительно разозлили. Вот теперь воздух стал опаснее. Не тяжелее. Острее. Лилит почувствовала, как цепь просится наружу не движением — весом. Ещё одно звено. Потом ещё. Она могла позволить. Могла вывести цепь полностью, оставить косу там, где она была, но дать себе линию удержания. Нет. Это бой Годжо. Его проверка. Его риск. Но если что-то сорвётся, последствия станут не только его. Сукуна снова посмотрел на неё, и в этот раз улыбка была уже не любопытной. — После него… Годжо оказался перед ним и поднял руку. — …десять. Итадори вздрогнул. На лице Сукуны что-то сорвалось: чужая злость, чужая радость, резкое недовольство тем, что время ему не принадлежит. Чёрные отметины ещё держались на коже, вторая пара глаз не исчезла мгновенно, но взгляд изменился. На краткий миг в нём стало тесно, будто два сознания ударились друг о друга внутри одного черепа. Потом Итадори резко вдохнул. По-человечески. Захлебнувшись воздухом. — Я… — Он согнулся чуть вперёд, ладонь легла на грудь. — Я вернулся? Годжо стоял перед ним, всё ещё с поднятой рукой. — Вернулся. Мегуми выдохнул так резко, будто эти десять секунд держал дыхание не лёгкими, а всем телом. Лилит не расслабилась. Цепь под рукавом всё ещё давила на кожу, и она не спешила убирать её обратно. Итадори снова смотрел человеческими глазами, но воздух вокруг него не стал прежним. Там всё ещё оставалось место для чужого взгляда. Годжо шагнул к нему. — Отлично. Тогда следующий пункт. Итадори поднял голову. — Какой? Годжо улыбнулся, сложил указательный и средний палец вместе и легко коснулся его лба. — Спать. Итадори даже не успел удивиться до конца. Глаза закатились, тело осело вперёд, и Годжо поймал его за плечо прежде, чем тот упал лицом в пыль. — Проверим, кем проснётся, — сказал он уже спокойнее. Лилит смотрела на бессознательного Итадори. Потом на руку Годжо, удерживающую его так легко, будто всё это действительно было обычной проверкой. Злость не исчезла. Она стала тише. Ожидающей. — Ты очень любишь слово “проверим”, — сказала она. Годжо повернул к ней голову. Улыбка была на месте, но теперь Лилит точно знала: он слышит всё, что осталось между словами. — Профессиональная привычка. Лилит не ответила. Если бы ответила сейчас, при Мегуми, слова вышли бы не теми, которые потом можно спокойно оставить в памяти. Годжо держал Итадори за плечо легко, почти небрежно, но тело мальчишки всё равно не падало. Голова склонилась вперёд, руки безвольно повисли, чёрные линии уже исчезли с кожи, а лицо снова стало человеческим — до неприятного человеческим после того, что только что смотрело из этих глаз. Проблема с человеческим лицом. Лилит ненавидела такие проблемы. Мегуми выдохнул с задержкой, будто эти десять секунд всё ещё держали его за горло. Он смотрел не на разрушенную стену, не на пакет со сладостями на перевёрнутой сумке, даже не на Годжо. На Итадори. На бессознательного парня, который вернулся. — Он смог, — сказал Мегуми, и пальцы у него сильнее впились в пыльную ткань брюк. — Смог, — подтвердил Годжо, перехватывая Итадори удобнее, чтобы тот не сполз ниже. Мегуми попытался подняться. Не рывком — осторожно, с ладонью на колене, с короткой паузой, в которой боль всё равно прошла по лицу. Он упрямо выпрямился на несколько сантиметров выше, чем должен был, и посмотрел на Годжо снизу вверх. — Годжо-сенсей, — произнёс он глухо, удерживая равновесие скорее злостью, чем телом. — Это противоречит правилам мира магов, но я не хочу, чтобы он умер. Лилит медленно повернула к нему голову. Вот оно. Не расчёт. Не просьба сохранить полезный сосуд. Не попытка выиграть время для отчётов или чужих решений. Мегуми просил за человека. Годжо молчал несколько секунд. Пыль оседала на белую повязку, на его плечо, на волосы Итадори; где-то у стены с тихим звоном скатился осколок стекла. — Почему? — спросил Годжо уже без привычной лёгкости, чуть наклоняя голову. Мегуми посмотрел на Итадори. На бессознательное лицо, на кровь у виска, на грудь, которая всё ещё дышала. — Потому что он спас меня, — ответил он, и голос стал ровнее от самого усилия удержаться. — Он не должен был приходить. Не должен был рисковать. Но пришёл. Лилит сжала пальцы. Цепь под рукавом отозвалась коротким холодом, но не вышла дальше. — Он стал угрозой, — сказала она, глядя не на Мегуми, а на Итадори. — После того, как спас, — Мегуми повернулся к ней, и в этом движении плечо дрогнуло от боли. — Это не отменяет угрозу, — Лилит заставила голос остаться ровным, хотя внутри всё ещё стояло чужое имя: Рёмэн Сукуна. — И не отменяет его, — сказал Мегуми, почти упрямо, почти зло, но не отступая. Итадори тяжелее осел в руке Годжо. Тот удержал его без усилия, будто бессознательное тело весило меньше этого разговора. Лилит посмотрела на мальчишку. Если бы перед ней была вещь — сосуд без лица, проклятый объект с дыханием, проблема без имени, — решение было бы чистым. Неприятным, возможно. Но чистым. А здесь был тот, кто спросил, что будет, если он не сможет вернуться. Кто кивнул, когда ему сказали, что его остановят. Кто действительно вернулся. Она не хотела это учитывать. Учитывала. — Человек с Королём проклятий внутри, — сказала Лилит, и ногти снова впились в ладонь. — Да, — Мегуми коротко кивнул, но взгляд не отвёл. — Поэтому я прошу оставить его живым. Годжо едва заметно склонил голову. Лилит уловила эту паузу: решение у него складывалось раньше, чем Мегуми закончил. Возможно, ещё в ту секунду, когда Итадори открыл человеческие глаза после десяти. — Дорогой ученик просит невозможного, — сказал Годжо, и улыбка вернулась, но не закрыла голос до конца. — Я прошу не невозможного, — Мегуми сжал зубы и всё-таки удержался на ногах. — Я прошу вас. Годжо посмотрел на него дольше обычного. — Вот это уже нечестный приём, — произнёс он тише, поправляя хватку на плече Итадори. Лилит подняла взгляд на Годжо. — Его всё равно приговорят, — сказала она, наблюдая, как он уже мысленно двигает чужие решения, сроки и формулировки. — Почти наверняка, — ответил Годжо, не отводя головы от Мегуми. — Тогда что ты делаешь? — Лилит чуть сдвинула руку, и виток цепи под тканью неприятно потянул кожу. — Меняю порядок событий, — сказал он, наконец поворачиваясь к ней. — Приговор отложенным не становится другим, — Лилит посмотрела прямо на белую повязку. — Иногда порядок решает больше, чем формулировка, — Годжо перехватил Итадори под руку, будто разговор уже перешёл из области морали в область логистики. Злость внутри Лилит стала тише. Хуже. Она уже не била в горло, а ложилась под кожу холодным слоем. — А если он сорвётся раньше, чем твой порядок сработает? — спросила она, не двигаясь с места. — Тогда я его остановлю, — ответил Годжо спокойно. Лилит почти усмехнулась, но не позволила себе. — Ты слишком часто считаешь это достаточным ответом, — сказала она. На этот раз Годжо не отшутился сразу. Пыль медленно оседала на его плечо, на повязку, на тёмную форму. Итадори висел у него на руке, Мегуми стоял рядом на одной злости, а разрушенная школа вокруг напоминала, как выглядит “пока” после того, как оно заканчивается. — Возможно, — сказал Годжо. Одно слово. Маленькое. Почти небрежное. Но от него воздух между ними стал тяжелее. Лилит не ответила. Не здесь. Не при Мегуми. Не рядом с Итадори, за которого уже начали просить, спорить и решать. Разговор не закончился — просто лёг между ними, как лезвие, которое убрали в ножны не до конца. Мегуми качнулся. Едва заметно, но для Лилит этого хватило. Она повернулась к нему раньше, чем он успел сделать вид, что ничего не произошло. — Всё. Тебя к врачу, — сказала она и достала телефон. — Я могу идти, — Мегуми попытался выпрямиться, но дыхание тут же сбилось. — До машины — возможно, — Лилит набрала номер, не сводя с него взгляда. — Дальше начнёшь изображать героический труп. — Я не труп, — Мегуми нахмурился, но за плечо больше не держался так уверенно. — Пока не спорю, — ответила Лилит и приложила телефон к уху. Годжо поднял свободную руку, останавливая Мегуми раньше, чем тот снова посмотрел на Итадори слишком тревожно. — Я займусь им, — сказал он спокойнее, удерживая бессознательного мальчишку рядом. — Ты займись тем, чтобы не упасть по дороге. Очень сложная миссия, постарайся. Мегуми посмотрел на него зло, но без прежней силы. — Не смешно, — сказал он. — Зато выполнимо, — Годжо чуть улыбнулся и уже шагнул в сторону, выбирая маршрут, где их меньше заметят лишние люди. Лилит коротко назвала в трубку место, состояние Мегуми и необходимость машины. Без Сукуны. Без пальца. Без объяснений для тех, кому не нужно было знать больше, чем требуется, чтобы раненого забрали с улицы. Когда она закончила звонок, Годжо уже стоял чуть дальше, с Итадори на руке. На мгновение их взгляды снова встретились — её открытый, его закрытый белой тканью, и всё равно неприятно точный. — Потом, — сказал он тихо. Лилит убрала телефон. — У тебя отвратительная привычка оставлять главное на “потом”, — ответила она. Годжо не улыбнулся шире. — Знаю. — Исправь, — сказала она, подходя к Мегуми сбоку. — Попробую, — Годжо перекинул Итадори удобнее, и бессознательная голова мальчишки качнулась к его плечу. — Неправильный ответ, — Лилит встала рядом с Мегуми так, чтобы он мог опереться, если упрямство проиграет телу. — Самый честный из доступных, — сказал Годжо и отвернулся первым. Этого оказалось достаточно, чтобы разговор снова оборвался. Не закончился. Оборвался. Машина должна была подъехать через несколько минут. Годжо с Итадори уходил в другую сторону — быстро, но без спешки, будто уже держал в голове следующий разговор, следующий звонок, следующий документ, которым можно будет сдвинуть чужой приговор хотя бы на шаг. Лилит проводила его взглядом, потом повернулась к перевёрнутой школьной сумке. Пакет Годжо всё ещё лежал там: нелепый, целый, почти неприлично аккуратный среди пыли, выбитого стекла и трещин. Свой она и так держала в руке; второй подхватила за ручки, коротко выдохнула через нос и переложила оба пакета в одну ладонь, освобождая правую руку. Глупая деталь. Два пакета со сладостями после десяти секунд с Королём проклятий. Сатору, конечно, умудрился бы сделать это частью сцены. Мегуми сделал шаг и почти сразу остановился. — Я не падаю, — сказал он заранее, не глядя на Лилит. — Я ещё ничего не сказала. — Но собирались. — Разумный мальчик. Он поморщился, когда нога снова отозвалась болью, но не опёрся на неё. Конечно, не опёрся. Просто не оттолкнул, когда Лилит пошла рядом достаточно близко, чтобы успеть подхватить его свободной рукой, если упрямство наконец проиграет телу. В другой руке у неё висели оба пакета: её собственный и пакет Годжо, спасённый им в середине боя так же уверенно, как он спасал людей, решения и собственную невыносимую лёгкость. Позади оставались выбитые окна, пыль и десять секунд, после которых мир вроде бы не рухнул. Только Лилит знала: “пока” и “вроде бы” — плохие слова для тех, кто слишком привык считать, что успеет всё удержать.