Профориентация

Лаборатория Харитона встретила Нечаева гулом систем вентиляции и едким запахом антисептиков. Здесь всегда царил стерильный, выверенный до миллиметра порядок — резкий контраст с тем хаосом, который сейчас пожирал Предприятие изнутри, и с тем вязким, тошным чувством, которое клокотало в груди самого Сергея. Захаров стоял у голографического стола, препарируя проекцию чьей-то нервной системы. Белый халат сидел на нем безупречно, тонкие пальцы уверенно отсекали лишние данные. Он даже не обернулся на звук разъезжающихся дверей, лишь по тяжелому, сбитому шагу безошибочно определив визитера. — Майор, — не отрываясь от работы, протянул Харитон. Голос его звучал ровно, с той фирменной снисходительной ленцой, которая обычно выводила Нечаева из себя. — Если ты пришел разгромить мне аппаратуру в приступе праведного гнева, то вынужден просить тебя перенести истерику на четверг. Я занят. Сергей не ответил. Он тяжело опустился на жесткий металлический стул в углу, вытянул ноги и откинул голову на стену. Он был в парадной форме. Китель давил на плечи, медали оттягивали грудь, словно свинцовые плиты. Тишина затянулась. Захаров наконец остановил проекцию, медленно повернулся и смерил Нечаева цепким, сканирующим взглядом. От его внимания не укрылись ни побелевшие костяшки пальцев Сергея, ни потухший, стеклянный взгляд, ни неестественная бледность. — Выглядишь так, будто тебя прожевала и выплюнула буржуазная пропаганда, — сухо констатировал Харитон, снимая перчатки. — Что случилось, Сергей? Очередная внештатная ситуация с полимером? Или в столовой закончилась сгущенка? — Я в школе был, Харитон, — глухо выдавил Нечаев, игнорируя сарказм. Голос сорвался, прозвучав жалко и хрипло. — Профориентация, мать ее. Захаров изогнул бровь, доставая из шкафчика два граненых стакана и колбу с медицинским спиртом. — И что же? Дети оказались страшнее мутировавшей флоры в Вавилове? — Они там поют, — Нечаев резко подался вперед, упираясь локтями в колени, и спрятал лицо в ладонях. — Понимаешь? Стоят такие… в галстучках пионерских. Глаза горят. Песню мне пели. «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой…» Спрашивали, сколько шпионов я поймал. Как это — защищать Родину. Харитон молча плеснул прозрачную жидкость в стаканы. Подошел к Сергею, всучил один ему в руки, второй оставил себе. – И ты, как истинный советский офицер, рассказал им о чести и достоинстве? – в голосе Захарова не было откровенной издевки, скорее – хирургически точный укол в самое больное место. – Я им врал. Врал прямо в их светлые, чистые глаза, – Нечаев сжал стакан так, что стекло жалобно скрипнуло. Злость, которую он сдерживал весь день, начала прорываться наружу. – Стоял весь такой красивый, грудь в орденах, и вещал, как здорово служить в спецназе. А у нас тут Предприятие на грани коллапса! У нас страна без пяти минут на воздух взлетит к чертовой матери, если мы эту утечку не локализуем! Там, за забором, люди живут, солнцу радуются, строят планы на пятилетку, а мы сидим на пороховой бочке, у которой уже фитиль догорает! Сергей одним глотком влил в себя спирт, даже не поморщившись. – Я смотрел на этих пацанов и думал: сколько из них сдохнет, если мы облажаемся? А мы ведь облажаемся. Пиздец же происходит, полный, неконтролируемый пиздец! Захаров сделал аккуратный глоток, поморщился и прислонился поясницей к рабочему столу, скрестив руки на груди. Он смотрел на Нечаева сверху вниз – спокойно, холодно, расчетливо. – Закончил? – поинтересовался он тоном лектора. – А теперь включи логику, майор, если она у тебя еще осталась за этими соплями. Что ты хотел сделать? Встать перед третьеклассниками и заявить: «Дорогие дети, завтра из-за сбоя в нейросети вас всех могут порвать на куски роботы-помощники»? Отличный педагогический ход. Уверен, партия бы оценила. – Не передергивай! – рявкнул Нечаев, вскакивая. В нем кипела живая, звериная ярость человека, запертого в клетке из лжи. – Я не о том говорю! Я о том, что мы живем в двух разных мирах. И тот, настоящий мир – он слеп. А мы тут... боги хреновы, решаем, кому жить. Харитон не дрогнул. Он привык к этим вспышкам. Более того – они были ему нужны. Рядом с горящим Нечаевым его собственный ледяной рассудок работал острее. – Мы не боги, Сергей. Мы – предохранители, – Захаров подошел ближе. Его голос стал тише, утратив язвительность, но приобретя стальную жесткость. – Общество должно петь про березки и рябины. Оно должно верить в светлое будущее, потому что именно эта вера заставляет экономику работать, а государство – существовать. Неведение – это не ложь, Сережа. Это анестезия. Хирург не рассказывает пациенту перед операцией, как именно будет пилить ему череп и сколько крови из него вытечет? Он говорит: «Посчитайте до десяти, все будет хорошо». Нечаев тяжело дышал, глядя в умные, пронзительные глаза ученого. Вся его злость всегда разбивалась об эту бетонную логику. Это бесило, но это же и спасало от падения в бездну отчаяния. – А мы тогда кто? – тихо спросил майор. – Те, кто пилит череп? – Мы те, кто держит скальпель, – Харитон чуть наклонил голову, и в этом жесте сквозила странная, затаенная нежность, скрытая под слоями цинизма. – И да, у нас руки по локоть в крови, чтобы их пионерские галстуки оставались чистыми. Твоя рефлексия сейчас – непозволительная роскошь. Мне нужен оперативник, а не поэт-страдалец. Захаров забрал из рук Нечаева пустой стакан. Их пальцы на секунду соприкоснулись – теплые, подрагивающие от напряжения пальцы Сергея и холодные, спокойные руки Харитона. Этот мимолетный контакт сработал лучше любых слов. – Пока мы здесь, страна на воздух не взлетит, – отрезал Захаров, отворачиваясь к раковине. – Я не позволю. И ты не позволишь. А теперь сними этот нелепый китель, майор. У нас в секторе «Павлов» прорыв охранного периметра, и мне нужен кто-то, кто пойдет туда и разнесет все ради блага Родины. Справишься? Нечаев смотрел на узкую спину Захарова. Чувство вины никуда не делось, но теперь оно приобрело вектор. Спрессовалось в холодную готовность действовать. Харитон снова вытащил его за шкирку из болота самоедства. – Справлюсь, – буркнул Сергей, расстегивая воротник парадной формы. – Сука ты язвительная, Захаров. – Знаю, Сергей, – уголки губ Харитона дрогнули в едва заметной усмешке. Он на секунду задержался, выключил свет над голографическим столом и, не глядя, положил ладонь на плечо майора. Холодную, тяжелую, но надежную. – Идем работать. Нечаев молча кивнул, одернул расстегнутый ворот и первым шагнул к двери.