Эйфория

До машины они дошли нормально — по крайней мере, так казалось со стороны. Се Лянь держался из последних сил, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Ноги переставлялись механически, словно не его собственные, а чужие, на шарнирах. Он чувствовал каждый позвонок, каждое ребро, каждый миллиметр кожи — и всё это болело, ныло, выкручивалось. Но он шёл, стиснув зубы, и только когда Ши Цинсюань открыл дверцу машины, Се Лянь рухнул на сиденье, откинулся назад и закрыл глаза. Здесь, в полумраке салона, где пахло кофе и старой кожей, он позволил себе расслабиться. И сразу же боль обрушилась на него с новой силой — уже не скрытая, не приглушённая, а яростная, всепоглощающая. Она была везде: в суставах, в мышцах, в костях, в самой крови. Казалось, кто-то невидимый вскрыл его грудную клетку и выкручивал рёбра одну за другой, с хрустом, с чавканьем. Се Лянь застонал — тихо, сквозь зубы, но этот стон вырвался сам собой, непроизвольно. — Держись, Лянь, — голос Ши Цинсюаня доносился словно сквозь толщу воды — приглушённый, далёкий, едва различимый. — Держись, я тебя прошу. Сейчас быстро доедем. Машина сорвалась с места с рёвом двигателя. Ши Цинсюань вдавил педаль газа в пол, и они понеслись по ночным улицам — мимо размытых огней, мимо тёмных витрин, мимо редких прохожих, которые едва успевали отскочить. Скорость была безумной, но Се Лянь почти не чувствовал её — только как ветер за окном свистит, завывает, смешиваясь с гулом в ушах. Он находился в каком-то бреду — реальность рвалась, распадалась на куски, как старая киноплёнка. Вот он видит лицо Ши Цинсюаня — бледное, сосредоточенное, с капелькой пота на виске. Вот он слышит: «Почти приехали, Лянь, ещё немного». А вот — проваливается в чёрную пустоту, где нет ничего, только боль и страх. Домой они добрались быстро — слишком быстро для нормальной езды, но недостаточно быстро для того, кто умирает заживо. Машина остановилась, Ши Цинсюань выскочил, обошёл, открыл дверцу. Се Лянь попытался встать — и едва не упал. Ноги подкашивались, колени дрожали крупной, противной дрожью. Друг подхватил его под локоть, и они начали подъём. Лестница. Чёртова лестница. Ступенька за ступенькой — каждая длиною в жизнь. Перила были холодными, скользкими от пота, который выступил на ладонях. Стены плыли перед глазами, обои сливались в серо-зелёное месиво. На третьем этаже или на четвёртом? Се Лянь сбился со счёта, его вырвало — резко, кислотно, желчью, потому что есть было нечего. Горячая жидкая горечь обожгла горло, и он согнулся пополам, держась за перила обеими руками, пока Ши Цинсюань поддерживал его за плечи и что-то шептал — успокаивающее, бессмысленное. В подъезде пахло сыростью и кошачьей мочой, и этот запах смешивался с рвотой, и от этого хотелось провалиться сквозь землю. Они поднимались вечность. Может, час. Может, целую ночь. Время растаяло, превратилось в тягучую патоку, в которой Се Лянь вяз, как муха в янтаре. Силы покидали его с каждым шагом, и на пролёте между пятым и шестым этажом он не выдержал. Ноги подогнулись, и он медленно, словно во сне, сполз по стене вниз, пока не сел на холодную бетонную ступеньку. Спина прижалась к стене, голова упала на грудь, и он прошептал бескровными, потрескавшимися губами: — Я больше не могу. Голос был чужим — тонким, слабым, как у ребёнка. В нём не было ни стыда, ни гордости, только чистая, первобытная усталость. Ши Цинсюань навис над ним, тяжело дыша, его лицо было мокрым — то ли от пота, то ли от слёз. Он попытался подхватить Се Ляня под мышки, приподнять, затащить наверх. — Вставай, Лянь, ну пожалуйста, вставай, тут уже две ступеньки осталось, буквально две, слышишь? Но Се Лянь не мог. Тело стало мешком с песком — тяжёлым, бесформенным, неподъёмным. Ши Цинсюань пыхтел, поднимал, тащил, но друг сползал обратно, как тряпичная кукла. А потом послышались торопливые шаги. Кто-то поднимался снизу — быстро, по две-три ступеньки за раз. Тяжёлая, уверенная поступь. Тени мелькнули на стене, и вот уже над ними навис высокий силуэт — темный, как ночь. — Я заберу его, — голос был низким, спокойным, не терпящим возражений. И чьи-то крепкие мужские руки подхватили Се Ляня — легко, как пушинку. От этого прикосновения тело отозвалось вспышкой боли — словно по обнажённым нервам ударили током. Се Лянь застонал, но не сопротивлялся. Он чувствовал, как его прижимают к широкой груди, как ритмично вздымается чья-то грудная клетка под его щекой. От этого человека пахло чем-то древесным и сладковатым — незнакомым, но почему-то не пугающим. Его несли быстро и надежно, ступеньки мелькали мимо, дверь открылась с щелчком, и вот он уже в своей квартире, на своём диване, а Ши Цинсюань мечется по комнате, хлопает дверцами, гремит посудой — ищет всё необходимое, чтобы снять боль. Се Лянь метался в бреду. Реальность приходила урывками: то он видел треснутый потолок, то чьё-то лицо в полутьме, то размытое пятно лампы, которая казалась далёкой звездой. Он бормотал что-то несвязное — обрывки фраз, детские воспоминания, имена, которые давно похоронил. «Мама… не надо… я не хотел… прости…» — потом вскрикивал, когда новая волна боли накрывала его с головой, сжимала внутренности, выламывала суставы. И снова замолкал, проваливаясь в чёрную тишину. Тело было мокрым и липким от пота. Простыня под ним намокла насквозь, и когда его переворачивали — он не знал, кто, Ши Цинсюань или тот, другой, — холодный воздух касался спины, и это приносило секундное облегчение, а потом снова жар и дрожь. Рвота подступала снова и снова, и его выворачивало наизнанку, уже ничем, одной желчью и кровью из искусанных губ. Это была расплата. За каждую иглу, за каждую таблетку, за каждую сладкую ложь, которую он себе позволял. И в редкие минуты просветления — когда бред отступал и он снова становился собой — Се Лянь думал: «Я заслужил. Это справедливо». Потом стало легче. Он даже не понял как — в один момент боль просто отступила, ушла в тень, спряталась где-то глубоко, позволяя ему дышать. Не исчезла — нет, она ещё пульсировала, тупая и ноющая, как застарелая рана, — но стала терпимой. Однако на смену ей пришло другое: жгучее, невыносимое желание. Потребность. Ломка отступила, но зависимость осталась — она сидела в нём, как змея, свернувшаяся в клубок, и теперь поднимала голову, шипела, требовала своё. «Порошок, — подумал Се Лянь. — Там, в ящике. Белый, сладкий, спасительный». Он открыл глаза. В квартире было тихо. Слишком тихо — даже часы не тикали, и это казалось неестественным. Свет от уличного фонаря пробивался сквозь тонкие шторы, отбрасывая на пол бледные, призрачные полосы. Где-то вдалеке лаяла собака, но звук был таким далёким, будто из другого мира. Се Лянь понял, что один. Не знал, откуда это знание, но оно было абсолютным. Он приподнялся на локтях — голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные круги. Тело не слушалось: руки дрожали, ноги казались ватными, каждый мускул протестовал против движения. Но желание было сильнее. Сильнее боли, сильнее страха, сильнее всего на свете. Он спустил ноги с дивана, встал — и едва не упал, ухватившись за спинку. Сделал шаг. Второй. Третий. Кухня встретила его запахом застоявшегося воздуха и пустотой. Шкафчик — длинный путь через всю квартиру, через стулья, через стол, через собственную слабость. Се Лянь шёл, сметая всё на своём пути. Локтем задел вазу — та упала и разбилась, осколки разлетелись по полу, но он не заметил. Ногой наступил на книгу, поскользнулся, ударился коленом о стул — боль вспыхнула, но он даже не вскрикнул. Он должен добраться. Он должен. Пальцы уже скользили по столешнице, уже тянулись к ручке шкафчика… И тут чья-то рука перехватила его запястье. Не грубо, нет — нежно. Пальцы сомкнулись вокруг тонкой кости, останавливая, но не сжимая. Останавливая не силой, а одним только прикосновением. Се Лянь поднял глаза. Перед ним стоял Хуа Чэн. Или Саньлан? В полутьме кухни, в этом призрачном свете фонарей, грани стирались. Те же чёрные волосы, падающие на плечи. Те же острые скулы, тот же изгиб губ. И глаза — один чернее ночи, второй светлее мёда. Но воспалённый, истерзанный болью мозг Се Ляня упрямо, настойчиво, отчаянно шептал: «Саньлан. Это Саньлан. Наконец-то. Он пришёл». Се Лянь протянул свободную руку — дрожащую, бледную, с выступившими венами — и медленно, благоговейно коснулся щеки Саньлана. Кожа под пальцами была гладкой, прохладной, настоящей. Се Лянь погладил скулу, провёл по линии скулы, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс — ровный, сильный, живой. — Ты такой красивый, — прошептал он. Голос сорвался, превратился в хриплый, почти беззвучный выдох. — Прости меня, Саньлан. Я не хотел этого. Я не хотел становиться таким. Ты не должен был меня видеть таким. Из глаз потекли слёзы — горячие, солёные, бесконечные. Они скатывались по щекам, падали на рубашку, на пол, смешивались с пылью и осколками разбитой вазы. Се Лянь плакал молча, без всхлипов, без звука — просто слёзы текли сами, как вода из переполненного сосуда. А потом его обняли. Тепло и нежно, как когда-то давно — или никогда, но ему казалось, что так было всегда. Сильные руки обхватили его за плечи, прижали к груди, и он чувствовал, как бьётся чужое сердце — ровно, успокаивающе, как колыбельная. — Тебе не за что просить прощения, — сказал прямо в макушку Саньлан или Хуа Чэн, какая разница. Голос был низким, мягким, и от него разливалось тепло по всему телу — не наркотическое, не обжигающее, а настоящее, живительное. Се Ляня повели к дивану — осторожно, поддерживая за поясницу, обходя осколки. Уложили на свежую простыню, кто сменил? когда? он не помнил, и накрыли мягким пледом, который пах лавандой. Се Лянь лежал, глядя вверх, на лицо, склонившееся над ним. И думал: «Если я его вижу — значит, это конец. Я умираю, и мой мозг посылает мне последнюю галлюцинацию. Самую прекрасную». Он не боялся. Даже обрадовался. Умереть глядя в разноцветные глаза Саньлана — лучшая смерть, о которой он мог мечтать. Но он всё равно попросил: — Саньлан… не уходи. Останься ещё на пару минут. Пожалуйста. Саньлан кивнул. Молча, без слов. Он осторожно лёг рядом — край дивана прогнулся под его весом, — и тёплое тело оказалось в нескольких сантиметрах. Се Лянь закрыл глаза, чувствуя чужое дыхание на своей щеке. И рядом с этим дыханием, с этим теплом — провалился во тьму. Спокойную, тёплую, уже не страшную. Сквозь сон он чувствовал, как его гладят по голове. И это было хорошо. Он проснулся рано — солнце только начинало золотить края штор, и в комнату просачивался тот особенный, молочный свет раннего утра, когда мир кажется невесомым и новым. Тело всё ещё болело — ноющая, глухая боль, как после тяжёлой болезни, — но уже не так сильно. Он мог пошевелить пальцами, мог повернуть голову, мог вдохнуть полной грудью, не заходясь в кашле. А пахло… едой. Вкусной едой. И чёрным чаем — терпким, крепким, с бергамотом. Се Лянь приподнялся на локтях, огляделся. Квартира была чистой — осколки вазы исчезли, пыль вытерта, даже шторы казались свежевыстиранными. На столе стояла ваза с живыми цветами — белыми хризантемами, которые пахли горьковато и свежо. На кухне кто-то хлопотал. Се Лянь поднялся — медленно, держась за стены, — и прошлёпал босыми ногами по холодному полу. Ши Цинсюань стоял у плиты в дурацком фартуке в цветочек, — откуда он вообще взялся? — и жарил яичницу. Параллельно он что-то напевал себе под нос — не мелодию, а просто набор звуков, похожий на мурлыканье большого кота. Заметив, что Се Лянь встал, Ши Цинсюань бросил лопатку, лопатка с грохотом упала на пол, подскочила и укатилась под холодильник, и подлетел к нему со скоростью звука. Его руки тут же принялись ощупывать друга — лоб прохладный, хорошо, пульс — ровный, отлично, щёки — бледные, но не синюшные, даже лимфоузлы на шее проверил, откуда он знал эту технику — загадка. — Температуры нет, — выдохнул Ши Цинсюань, отступая на шаг и оглядывая Се Ляня с ног до головы. — Зрачки нормальные. Бледный, но это пройдёт. Как ты себя чувствуешь? Се Лянь позволил себя осмотреть — без сопротивления, потому что это был Ши Цинсюань, и только ему он мог доверить своё тело без страха и стыда. — Намного лучше, — сказал он. И удивился, что это правда. Ши Цинсюань облегчённо выдохнул, упёр руки в бока и гордо заявил: — Конечно, намного лучше! Ты неделю провалялся, вся дрянь по любому вышла. Организм очистился, теперь как родниковая вода. Я тут травки разные заваривал, детоксы всякие… — Неделю? — перебил Се Лянь, нахмурившись. Он попытался вспомнить — и не смог. В голове остались только обрывки: торговый центр, кофе, лицо над ним в темноте. — Такое чувство, будто день прошёл. Только вчера ходили в торговый центр. Ши Цинсюань посмотрел на него с той особенной, почти материнской нежностью, от которой у Се Ляня всегда сжималось сердце. — Нет, дорогой, — мягко сказал он. — Неделя прошла. Ты был в бреду три дня, потом ещё четыре отходил. Спал почти всё время. Я уж думал — всё, пора экзорциста вызывать. Он вернулся на кухню — подобрал лопатку из-под холодильника, сполоснул её и снова принялся за готовку. Се Лянь пошёл за ним, сел на табурет у обеденного стола, поджав ноги. Деревянная столешница была натёрта до блеска, а в центре стояла тарелка с горкой свежих фруктов — яблоки, груши, виноград, даже манго, которое Се Лянь любил, но никогда не покупал, потому что оно было дорогим. — Ты… — Се Лянь замялся, не зная, как спросить. — Ты всю неделю ухаживал за мной? Ши Цинсюань замер на секунду, застыв с лопаткой в руке. Потом засуетился с новой силой, переворачивая омлет, и бросил в сторону: — Ну… не только я. — А кто? Повисла пауза. Ши Цинсюань мялся, переминался с ноги на ногу, как провинившийся школьник, и наконец выдавил, не глядя в глаза: — Хуа Чэн помогал. Он всё время здесь был. Почти. Когда я отлучался, он сидел. Покупал лекарства, травы, продукты. Это он хризантемы купил — сказал, что в палате должны быть цветы. Хотя у нас не палата, конечно, но… в общем, да. Хуа Чэн. Се Лянь опустил взгляд на стол, рассматривая трещинку в дереве, которую раньше не замечал. — Понятно, — сказал он тихо, и в этом одном слове уместилось слишком много — и благодарность, и стыд, и смущение, и что-то ещё, чему он пока не мог дать название. Ши Цинсюань поставил перед ним тарелку — омлет, пышный, золотистый, с помидорами и зеленью. Пар поднимался вверх, щекоча ноздри ароматом яиц и сливочного масла. Рядом — стакан апельсинового сока, ломтик поджаренного хлеба и маленькое блюдце с мёдом. — Я не хочу, — сказал Се Лянь, глядя на еду без аппетита. — Тебе надо. Ты не ел больше недели. Вообще ничего. Организму нужно топливо. Ши Цинсюань сложил руки на груди и уставился на друга с таким выражением, которое не терпело возражений. Се Лянь немного подумал, потом взял вилку. Отломил маленький кусочек омлета, подул — и положил в рот. Вкус взорвался на языке — нежный, маслянистый, чуть солёный. Омлет оказался очень вкусным. Очень. Настолько, что у Се Ляня перехватило дыхание. Он отрезал ещё, потом ещё, потом подхватил вилкой помидорку, отправил в рот, зажмурился от удовольствия. Еда — оказывается, может быть такой вкусной! — еда возвращала его к жизни, глоток за глотком, кусочек за кусочком. Он съел всё до последней крошки, вытер тарелку хлебом, выпил сок и только после этого заметил, что Ши Цинсюань сидит напротив и улыбается во весь рот — сияющий, гордый, счастливый. — Ну как? — спросил он. — Вкусно, — честно ответил Се Лянь. Он допил чай — чёрный, крепкий, с бергамотом, — поставил кружку на блюдце и вдруг вспомнил. Работа. Хуа Чэн. Обещание. — Кстати, — как бы невзначай сказал Ши Цинсюань, покачиваясь на стуле. — Если тебе уже хорошо… когда готов приступить к работе? Се Лянь замер. Мысль о работе — нормальной, человеческой, с будущим — была одновременно пугающей и манящей. Он вспомнил разноцветные глаза, низкий голос: «Я тебя всему обучу». — Завтра могу выйти, — сказал он, удивляясь собственной решимости. Ши Цинсюань хлопнул в ладоши так громко, что с полки упала кулинарная книга. — Это отлично! Просто отлично! Я в тебя верил, Лянь! Всегда верил! Он схватил свой телефон и начал что-то быстро печатать — пальцы мелькали над экраном, как крылья колибри. Се Лянь хотел спросить, кому он пишет, но не успел — через минуту его собственный телефон, лежащий на подоконнике, завибрировал, издав знакомую трель. Экран засветился. Новое сообщение. Се Лянь потянулся, взял телефон, открыл — и сердце пропустило удар, потому что в строке «отправитель» значилось: «Хуа Чэн».

«Привет, это Хуа Чэн. Как ты себя чувствуешь? Точно готов завтра прийти?»

Се Лянь поднял взгляд на Ши Цинсюаня. Тот сидел с невинным видом, разглядывая потолок и насвистывая ту же бессмысленную мелодию. Делал вид, что ни при чём. Се Лянь покачал головой, но улыбнулся — уголками губ, едва заметно. Потом напечатал ответ:

«Чувствую себя хорошо. Уверен, что могу приступить к работе. Ждите завтра в восемь».

Отправил. Убрал телефон на стол. И заметил, что пальцы почти не дрожат. Совсем чуть-чуть — и то, наверное, от волнения. Ши Цинсюань остался с ним до самого вечера. Не уходил, хотя Се Лянь говорил, что не нужно, что он справится, что друг и так потратил на него целую неделю. Ши Цинсюань отмахивался, включал телевизор на низкую громкость, переключал каналы, не глядя, и снова болтал — о погоде, о политике, о том, что звёзды сегодня особенно яркие, хотя за окном было пасмурно. Рассказал, как чуть не поджёг кухню, пытаясь разогреть суп. — Я засунул металлическую миску в микроволновку, представляешь? Искры летели, как на салюте! Рассказал, что его начальник наконец-то уволился и на его место пришла женщина с именем как у богини. — Афродита, представляешь? И она носит очки в черепаховой оправе. Я влюбился, Лянь. Рассказал, что купил себе новый свитер, но оказалось, что это женский, и теперь ходит в нём дома, потому что очень удобно. Се Лянь слушал вполуха, но улыбался. Уже чаще. Уже легче. Каждая улыбка давалась не так трудно, как раньше — не через силу, не сквозь стыд и боль, а почти естественно. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что сидит, поджав ноги, укутанный в плед, и тихо смеётся над очередной дурацкой историей Ши Цинсюаня. — Вот видишь! — воскликнул друг, ткнув в него пальцем. — Ты смеёшься! Я добился своего. Миссия выполнена. Можно увольняться со службы спасения Ляня. — Не смей, — сказал Се Лянь, и в голосе его прозвучало что-то похожее на просьбу. Ши Цинсюань посмотрел на него — долго, серьёзно, без дураков. Потом кивнул. — Не посмею, — согласился он. Вечер опустился на город медленно, как покрывало. Окна потемнели, где-то зажглись фонари, и в комнате стало уютно — желтоватый свет лампы, два силуэта на диване, тишина, которую никто не торопился нарушать. Се Лянь думал о завтрашнем дне. О восьми утра. О разноцветных глазах Хуа Чэна — человека, который дважды спас его, хотя не был обязан. О том, что, возможно, завтра начнётся что-то новое. Не факт, что хорошее. Не факт, что он справится. Но хотя бы — не серое, не однообразное, не пропитанное болью. Ши Цинсюань уснул первым — прямо на диване, свернувшись калачиком, уронив голову на подушку, и его носки — один синий в горошек, второй зелёный в полоску — торчали из-под пледа. Се Лянь накрыл его потеплее, поправил одеяло и долго смотрел на спящего друга. Потом взял телефон, открыл чат с Хуа Чэном — там было только обмен сообщениями, короткий, деловой. И одно, последнее, от Хуа Чэна: «Спокойной ночи, Се Лянь. Завтра важный день». Се Лянь не ответил. Просто положил телефон на стол, выключил лампу и закрыл глаза. Где-то в темноте, совсем рядом, тихо тикали часы. В белой вазе увядали хризантемы, всё ещё пахнущие горечью и свежестью. И впервые за много-много лет Се Лянь засыпал без страха, без тоски, без желания провалиться и не проснуться. Он засыпал с мыслью: «Завтра я попробую стать другим». И это была не надежда. Это была уже почти уверенность.