Эйфория

Утро началось с того, что Ши Цинсюань ворвался в квартиру с огромной сумкой, из которой торчали кисти, баночки и какие-то флаконы, и заявил: — Сегодня ты должен выглядеть на миллион. Или на два. Садись! Он посадил Се Ляня на стул прямо посередине кухни, заставил запрокинуть голову и принялся колдовать. Холодные пальцы касались век — мягко, аккуратно, с какой-то удивительной нежностью. Ши Цинсюань замазывал синяки под глазами консилером цвета слоновой кости, растушёвывая его невесомыми движениями, потом припудривал — и синева исчезала, как по волшебству, оставляя кожу ровной и светящейся. Потом, чуть помедлив, он достал маленькую баночку с чем-то мерцающим — скорее, блеском, чем тенями — и едва заметным мазком провёл по верхним векам Се Ляня, делая взгляд глубже, выразительнее. — Теперь посмотрим, — сказал Ши Цинсюань, отступая на шаг. Се Лянь повернулся к зеркалу — старому, в потёртой деревянной раме, висевшему в прихожей. И замер. Из отражения на него смотрел кто-то другой. Не тот бледный, измождённый человек с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами, которого он привык видеть. А почти красивый. Даже красивее, чем просто «почти». Глаза, чуть подкрашенные мерцающим пигментом, казались глубже и ярче — цвета тёмного янтаря. Кожа — бледная, но с лёгким румянцем, который Ши Цинсюань добавил на скулы едва заметным, акварельным мазком. Губы — естественного, чуть розоватого оттенка, и их не пришлось трогать — они сами горели лёгким жаром. Се Лянь провёл пальцами по щеке, словно проверяя, настоящий ли это он. И вдруг поймал себя на мысли: «Я красивый». Он никогда так о себе не думал. Даже в школьные годы, когда был молод и полон надежд. Даже тогда, когда Саньлан смотрел на него своими разноцветными глазами, Се Лянь считал себя обычным, невзрачным, серым. А сейчас — в этом отражении, в этом свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь занавески — он увидел что-то новое. Что-то, что можно было назвать красотой. — Одевайся, — поторопил Ши Цинсюань, подталкивая его к спальне. — У тебя пятнадцать минут. Новая одежда висела на плечиках, аккуратно разглаженная. Се Лянь надел бежевые брюки — мягкие, из тонкой шерсти, идеально сидящие по фигуре, облегающие бёдра и свободно струящиеся к низу. Белая рубашка была из хлопка высшей пробы — гладкая, прохладная, с лёгким блеском на свету. Он оставил расстёгнутыми две верхние пуговицы, открывая ключицы — тонкие, изящные, чуть выступающие вперёд. Манжеты рубашки выглядывали из рукавов лёгкого пальто — того самого, бежевого в тон брюкам, которое Ши Цинсюань выбрал накануне. Се Лянь посмотрел на себя в зеркало — теперь в полный рост. Длинные, спутанные вчера волосы сегодня были чистыми и мягкими, спадали на плечи тёмной волной, обрамляя лицо. Он поправил прядь за ухо — и в этом жесте было что-то почти кокетливое, хотя он даже не собирался кокетничать. — Идеально, — выдохнул Ши Цинсюань, выглядывая из-за его плеча. — Абсолютно идеально. Я гений стиля и визажа. Мне памятник при жизни надо ставить. Се Лянь улыбнулся — немного смущённо, немного неуверенно. Но улыбнулся. Ши Цинсюань не смог довезти его сам — в восемь утра у него была важная встреча, от которой нельзя было отмазаться. Он извинялся, чертыхался, обещал, что больше никогда не бросит друга в такой ответственный момент, а потом нажал на телефоне пару кнопок и сказал: «Такси будет через пять минут». Такси приехало ровно через пять минут. И это было не просто такси — это был чёрный Mercedes с кожаными сиденьями и кондиционером, пахнущий внутри дорогим парфюмом и свежестью. Водитель — пожилой мужчина в белых перчатках — открыл дверцу и вежливо кивнул. Се Лянь сел на заднее сиденье — мягкое, глубокое — и машина тронулась. Они ехали быстро, но плавно — двигатель работал бесшумно, будто автомобиль парил над асфальтом, а не катился по нему. Се Лянь смотрел в окно и не узнавал город. Всё было по-другому: небо — ярко-голубое, с редкими облаками, похожими на взбитые сливки; деревья — в нежной, ещё прозрачной зелени, сквозь которую просвечивало солнце; дома — не серые и мрачные, а тёплых оттенков: песочного, терракотового, молочного. Люди на улицах улыбались, дети бежали за мыльными пузырями, старушка поливала цветы на балконе, и красные герани свешивались вниз яркими гроздьями. Всё было живым, дышащим, цветущим. Се Лянь поймал себя на том, что улыбается — естественно, без усилий, просто потому, что мир сегодня казался красивым. Машина мягко остановилась у огромного стеклянного здания. Се Лянь вышел, поблагодарил водителя и поднял голову вверх. Офисный центр возвышался перед ним, как хрустальный дворец из детских сказок. Сплошное стекло, отшлифованное до зеркального блеска, отражало голубое небо и облака, создавая иллюзию, что здание растворяется в воздухе. Стальные перекрытия сверкали на солнце, как серебряные нити в гигантском полотне. Высота захватывала дух — этажей двадцать, если не больше. И на самом верху, почти под самой крышей, на фасаде горели золотые буквы, выведенные изящным, почти каллиграфическим шрифтом: «Hua Industries». Се Лянь замер. Сердце застучало где-то в горле. Это не могло быть всё Хуа Чэна. Неужели он настолько богат и влиятелен? Такое здание — не просто офис, целая империя. Золотые буквы на стекле, целый этаж, наверное, а то и два. Хуа Чэн, который сидел с ним в ресторане и пил зелёный чай, который нёс его на руках по лестнице, который обнимал его, когда Се Лянь плакал — неужели этот человек владеет всем этим? Се Лянь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ему стало некомфортно — он, босой, грязный, наркоман, стоял перед этим храмом капитала в своих новых брюках и чувствовал себя самозванцем. Перед ним разъехались стеклянные двери — бесшумно, словно их вёл невидимый дворецкий. Се Лянь шагнул внутрь. Холл был огромным — высотой в два этажа, с потолком, уходящим куда-то вверх, где висели хрустальные люстры, похожие на замёрзшие водопады. Полы из чёрного полированного мрамора блестели так, что в них отражались облака из стеклянного потолка. Стены были отделаны тёмным деревом с красными вставками — то ли лакированными панелями, то ли кожей, трудно было разобрать. Колонны, поддерживающие потолок, были облицованы зеркальной мозаикой, и в них отражались фигуры редких сотрудников, спешащих по своим делам. Красные детали — в виде полос на стенах, диванов в зоне ожидания, акцентного освещения — не давали этому черно-белому великолепию утонуть во тьме. Панорамные окна пропускали солнечный свет, и он играл на мраморном полу золотыми бликами, делая помещение не мрачным, а торжественным. Се Лянь подошёл к стойке регистрации — длинной, чёрной, подсвеченной снизу красным неоном. За стойкой сидела девушка. Миловидная, с идеальным макияжем и собранными в пучок светлыми волосами. На ней был строгий тёмно-синий пиджак с логотипом компании на лацкане. — Доброе утро, — произнесла она профессиональным, отточенным тоном. — К кому вы? — Я... новый секретарь Хуа Чэна, — сказал Се Лянь. Девушка на секунду замерла. Бровь её чуть приподнялась — скептически, оценивающе. Она пробежала взглядом по его лицу, по бледной коже, по тонким запястьям — и в этом взгляде читалось: «Этот? Секретарь самого Хуа Чэна? Серьёзно?». Но только на секунду. Потом она улыбнулась — ослепительной, отрепетированной улыбкой, которая не касалась глаз. — Конечно. Проходите к лифту, последний этаж. Вас там встретят. Се Лянь кивнул, поблагодарил и направился к лифтам. Их было четыре — все с матово-чёрными дверями и сенсорными панелями. Он нажал кнопку вызова, и через несколько секунд одна из дверей бесшумно открылась, приглашая внутрь. Лифт оказался просторным — не тесная кабинка, а настоящая комната с зеркальными стенами, мягким ковром на полу и приглушённым золотистым светом по периметру. Играла приятная, ненавязчивая мелодия — что-то струнное, медитативное, как фоновая музыка в спа-салоне. Се Лянь нажал кнопку последнего этажа — двадцатого — и двери закрылись. Лифт поехал плавно, без рывков, и только цифры на табло бежали вверх, отсчитывая этажи: 2, 3, 4... На восьмом в лифт зашёл мужчина в костюме, мельком глянул на Се Ляня и вышел на десятом. На пятнадцатом табло замигало, и двери снова открылись — но никого не было. Потом снова закрылись. И вот — двадцатый. Двери разъехались, и Се Лянь шагнул в приёмную. Офис был ещё наполовину пуст — рабочие места за стеклянными перегородками пустовали, только несколько человек сидели за компьютерами, не поднимая голов. Но само пространство было впечатляющим: сплошные панорамные окна, от пола до потолка, открывали вид на весь город — река блестела на горизонте серебряной лентой, крыши домов казались разноцветной мозаикой, а где-то далеко виднелись шпили старого собора. Свет лился внутрь обильно, почти ослепительно, заливая всё пространство мягким сиянием. Потолок был подвесным, с точечными светильниками, которые сейчас не горели — не было нужды, солнце справлялось само. Вдоль стен тянулись открытые кабинеты с прозрачными стенами и дверями — видимо, чтобы никто не мог спрятаться от начальственного взгляда. Се Лянь замешкался. Коридоров было несколько — вправо, влево, прямо — и он не знал, куда идти. Где кабинет Хуа Чэна? Где его ждут? Он уже хотел спросить у кого-нибудь из сотрудников, как из-за угла, словно из ниоткуда, появился Хэ Сюань. Сегодня Хэ Сюань был в тёмно-сером костюме, с идеально завязанным галстуком, и выглядел сурово и неприступно, как скала. Но, увидев Се Ляня, он чуть смягчился — уголки губ дрогнули в подобии улыбки. — Се Лянь, привет, — сказал он низким голосом. — Ты как? — Привет, — ответил Се Лянь, чувствуя неловкость. — Я... иду к Хуа Чэну. Хэ Сюань кивнул, не задавая лишних вопросов, и жестом пригласил следовать за ним. Они пошли по коридору прямо — мимо пустующих переговорных, мимо кухонной зоны с кофемашиной и столиком для перекусов, мимо стеллажей с папками. Коридор упирался в огромную дверь — высокая, до самого потолка, из тёмного дерева, с массивной бронзовой ручкой в виде львиной головы. Дверь выглядела как портал в другое измерение — торжественная, внушительная, почти пугающая. Се Лянь повернулся, чтобы поблагодарить Хэ Сюаня — но того уже не было. Исчез, испарился, будто его и не было. Се Лянь моргнул, потом вздохнул и поднял руку, чтобы постучать. Кулак замер в воздухе на секунду — сердце колотилось где-то в горле. Потом он всё же постучал — три тихих, неуверенных удара. — Войдите, — послышалось изнутри. Голос был низким, ровным, но в нём слышалась какая-то живая нота, почти нетерпение. Се Лянь толкнул тяжёлую дверь — та поддалась легко, словно он открывал не многокилограммовую створку, а бумажный лист — и вошёл. Кабинет оказался огромным — вдвое, а то и втрое больше приёмной. Панорамное окно занимало всю дальнюю стену, и за ним, насколько хватало глаз, простирался город — всё те же крыши, река, шпиль собора, но с этой высоты вид был ещё грандиознее, почти космическим. Солнце било в окно, заливая кабинет золотым светом, от которого черные стены и красные акценты казались не мрачными, а изысканными. Потолок был высоким, с лепниной — неожиданная деталь для современного офиса, но здесь она смотрелась уместно, как напоминание о старых традициях. Посередине, прямо напротив окна, стоял массивный стол — чёрный, лакированный, с идеально гладкой поверхностью, на которой лежали папки, планшет и чашка с остывшим чаем. За столом сидел Хуа Чэн. Се Лянь замер на пороге. На Хуа Чэне была рубашка цвета красного вина — атласная, переливающаяся при каждом движении, как жидкое пламя. Поверх — чёрный жилет, облегающий широкие плечи и узкую талию, идеально сидящий, словно сшитый на заказ. Рукава рубашки были закатаны до локтя, открывая сильные предплечья и дорогие часы на запястье. Пиджак — такой же чёрный, как жилет — висел на спинке стула, небрежно накинутый, готовый к бою. Чёрные волосы сегодня были распущены — спадали на плечи гладкими, блестящими прядями, одна из которых прикрывала разноцветный глаз. Второй — светло-карий — смотрел на Се Ляня внимательно, изучающе, с лёгкой искрой, похожей на любопытство кота, увидевшего новую игрушку. Хуа Чэн оживился — всё его тело словно подобралось, стало более живым. Оторвавшись от бумаг, откинулся на спинку кресла и медленно, не торопясь, осмотрел Се Ляня с ног до головы. Взгляд скользнул по лицу — отметил свежесть, лёгкий румянец, подкрашенные глаза. Опустился ниже — на распахнутую белую рубашку, открытые ключицы, кулон на тонкой цепочке, Ши Цинсюань настоял, сказал: «придаёт загадочности». Прошёлся по бежевым брюкам, облегающим бёдра, по новым туфлям, которые блестели как зеркала. Потом Хуа Чэн одобрительно кивнул и сказал: — Ты выглядишь гораздо лучше, чем при последней встрече. Голос был ровным, но в нём звучало что-то тёплое, почти нежное. Хуа Чэн поднялся из-за стола — плавно, как хищник, расправляющий плечи после долгого лежания. Ростом он был выше Се Ляня — почти на голову, и когда он приблизился, Се Ляню пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза. От Хуа Чэна пахло тем же древесным парфюмом, что и в машине — и этот запах почему-то действовал успокаивающе. — Доброе утро, — сказал Се Лянь. Голос прозвучал тише, чем он хотел. — Я пришёл вовремя. — Отлично, — Хуа Чэн указал на угловой диван — кожаный, чёрный, с красными подушками. — Присядь пока. Разговор есть. Се Лянь послушно сел на диван — мягкий, удобный, ноги чуть утонули в ворсе ковра. Хуа Чэн, вместо того чтобы сесть напротив, лениво опёрся бедрами о край своего стола, скрестив руки на груди. В этой позе было что-то расслабленно-хозяйской, уверенной в себе и в своём праве на этот кабинет, на это здание, на весь этот мир. Он кивнул на стол: — На столе лежит твой новый телефон. Возьми. Се Лянь проследил взглядом. У края стола, возле папок, действительно лежал телефон — новенький, в прозрачном чехле, экран которого ещё был затянут заводской плёнкой, и на ней поблескивали капли света. Последняя модель. Самый дорогой бренд. Се Лянь видел такие в рекламе, но никогда не держал в руках. Он даже не знал, сколько это стоит — наверное, как его месячная аренда, а то и больше. — Не стоило, — тихо сказал Се Лянь, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Он очень дорогой. Мой старый ещё работает. Хуа Чэн проигнорировал это — даже бровью не повёл. Как будто не услышал. Или услышал, но не придал значения. Он с лёгкой, едва заметной усмешкой кивнул на другую часть стола — туда, где лежали бумаги. — На столе лежит контракт. Прочитай внимательно. Если что-то не устраивает — обсудим. Не стесняйся. Се Лянь подошёл к столу, взял бумаги. Пальцы чуть дрожали — он убрал дрожь, сжав папку крепче. Контракт был напечатан на плотной, дорогой бумаге, с водяными знаками и логотипом компании в шапке. Буквы чёткие, пункты прописаны ясно, без юридических ловушек — насколько Се Лянь мог судить. Количество рабочих часов, обязанности, права, социальный пакет, оплачиваемый отпуск, больничные — всё, как у нормальных людей. И в самом низу, жирным шрифтом — графа «Заработная плата». Се Лянь посмотрел на цифру. И замер. Он перечитал раз. Другой. Третий. Цифра не менялась — она была такой же огромной, нереальной, почти неприличной. Се Лянь поднял взгляд на Хуа Чэна — тот смотрел на него с лёгким любопытством, чуть склонив голову набок, и в разноцветных глазах прыгали искорки. — Это... слишком много, — выдохнул Се Лянь. — Вы уверены? Я не... я никогда не работал секретарём. Я ничего не умею. За такие деньги можно нанять профессионала с двадцатилетним стажем. — Ты мой секретарь, — Хуа Чэн произнёс это так, словно объяснял прописную истину ребёнку. — И это вполне достойная сумма. Он не сказал, почему выбрал именно Се Ляня. Не сказал, почему платит так много, почему подарил телефон, почему вообще взял на работу человека без опыта, с биографией, которую даже кратко пересказывать было больно. Просто стоял, опираясь бедрами о стол, смотрел внимательно и ждал. Се Лянь хотел спорить — но не стал. Потому что не знал, как зарабатывают нормальные люди. Потому что последние годы его «заработком» были грязные купюры, брошенные в лицо, а до этого — подачки, случайные подработки, ничего общего с цифрой, напечатанной на дорогой бумаге. Может быть, это действительно нормально? Может быть, люди действительно получают столько, когда работают в таких местах? Се Лянь не знал. И решил поверить Хуа Чэну на слово. Он взял ручку — тяжёлую, с золотым колпачком — и размашисто подписал контракт. Поставил дату. Своё имя. Всё, как учили. — Я постараюсь не подвести, — сказал он, возвращая бумаги. Хуа Чэн взял контракт, бегло просмотрел подпись, и на его губах появилась довольная, почти кошачья улыбка. — Не сомневаюсь. Пойдём, покажу твоё рабочее место. Он отошел от стола и жестом пригласил следовать за ним. Они прошли через дверь и оказались в небольшом закутке — прямо напротив, в двух шагах от кабинета. Здесь стояла стойка регистрации, как в главном холле, только маленькая, на одного человека. Белая, с красной подсветкой по краям, с компьютером и телефоном на поверхности. Рядом — удобное кресло на колёсиках, обтянутое чёрной кожей, и небольшая тумба с ящиками. За спиной — панорамное окно, почти такое же, как у Хуа Чэна, вид на город, на реку, на бескрайнее небо. — Твоё рабочее место, — Хуа Чэн обвёл пространство широким жестом. — Пока осваивайся. Компьютер уже настроен, все пароли и логины в верхнем ящике. Если что-то нужно — звони, внутренний номер 101. Я тебя позову, когда понадобится. Он уже собрался уходить, но задержался на секунду, бросив короткий взгляд на Се Ляня. В этом взгляде было что-то неуловимое — забота? интерес? что-то ещё, более глубокое? — Добро пожаловать в команду, — сказал Хуа Чэн и ушёл обратно в кабинет, закрыв за собой тяжёлую дверь. Се Лянь остался один. Он медленно опустился в кресло — оно мягко прогнулось под его весом, подстраиваясь под тело. Поставил локти на стол, провёл ладонями по гладкой поверхности — прохладной, идеально чистой. Всё было необычно. Кресло, которое не скрипело. Компьютер, который включался с тихим, приятным звуком. Вид из окна, от которого захватывало дух. Красивая одежда, в которой он чувствовал себя не чужим, а почти своим. Хорошая работа — первая настоящая работа в его жизни. И даже телефон — новый, блестящий, пахнущий пластиком и заводской упаковкой. Се Лянь не верил, что с ним могло произойти что-то такое. Он сидел, смотрел на свои руки — тонкие, бледные, но чистые — и чувствовал, как внутри, где-то в груди, разрастается что-то тёплое и почти болезненное. Не тоска, нет. Что-то другое. Может быть, надежда. А может быть, смутное, неосознанное предчувствие того, что жизнь, наконец, поворачивается к нему лицом. Он взял новый телефон — аккуратно, как хрупкую драгоценность — снял защитную плёнку, полюбовался на гладкий экран, на котором отразились солнечные блики. Вставил старую сим-карту — щелчок, и телефон ожил, засветился, приветствуя его приветственным экраном. Он погладил его пальцем — прохладный, гладкий, как морская галька — и вдруг почувствовал что-то вроде детской радости. Давно забытое чувство. Телефон завибрировал. Новое сообщение. Се Лянь открыл — и увидел имя отправителя. Хуа Чэн.

«Надеюсь, тебе понравился мой подарок.»

Се Лянь осмотрелся по сторонам — никого. Только он, стойка регистрации и закрытая дверь кабинета. Он почувствовал, как щёки загорелись — сначала слегка, потом сильнее, горячей. Прижал ладонь к лицу — кожа была тёплой, почти горячей. Это смущение? Он давно такого не испытывал. Разве что в школьные годы, когда Саньлан смотрел на него своими разноцветными глазами и уголки его губ чуть приподнимались в полуулыбке. Когда они сидели на старых деревянных партах, и солнечный луч падал на тетрадь, и чьё-то дыхание касалось уха. Когда он чувствовал себя не просто учеником, а кем-то особенным. Се Лянь посмотрел на телефон, подумал — и напечатал ответ:

«Спасибо. Очень красиво.»

Отправил. Положил телефон экраном вниз — чтобы не видеть, придёт ли ответ. И стал осваиваться на новом месте. День проходил тихо и спокойно. Хуа Чэн показал основы, объяснял, что нужно делать. Се Лянь узнал, как отвечать на звонки, как перенаправлять вызовы, как заносить встречи в электронный календарь. Показал, как заваривать кофе — хотя на самом деле там была просто кофемашина, пару кнопок нажать и напиток готов, — но Хуа Чэн настоял на демонстрации, потому что «в прошлый раз секретарша умудрилась залить кипятком ноутбук». Се Лянь слушал, кивал, впитывал информацию, как губка. Он старался запомнить каждое слово, каждую деталь — потому что хотел быть полезным, хотел доказать, что его взяли не зря. Хуа Чэн говорил, что не будет нагружать его, пока Се Лянь не адаптируется на новом месте. Говорил мягко, терпеливо, ни разу не повысил голос, даже когда прозвучал звонок, и Се Лянь, растерявшись, нажал не ту кнопку. «Ничего, научишься», — сказал Хуа Чэн и вернулся к своим делам, оставив Се Ляня осваиваться самостоятельно. К обеду Се Лянь действительно чувствовал себя гораздо лучше. Можно даже сказать — отлично. Голова была ясной, тело почти не болело, и впервые за долгое время он смотрел на мир не сквозь серую пелену апатии, а почти по-настоящему. Он даже несколько раз улыбнулся своим мыслям, когда никто не видел. Офисные работники — те, кто уже пришёл к тому времени, — смотрели на него странно. Проходя мимо стойки регистрации, они замедляли шаг, бросали короткие взгляды, потом отворачивались и начинали перешёптываться. Се Лянь слышал обрывки фраз: «новенький», «секретарь», «Хуа Чэн сам его привёл», «бедный мальчик». Некоторые говорили открыто, не стесняясь, будто его не было рядом: — Сколько он протянет с этим тираном? Неделю, две? — Помнишь предыдущую секретаршу? Она продержалась три дня. Потом убежала в слезах. — А этого жалко. Выглядит хрупким. Такие быстро ломаются. Но были и те, кто смотрел с сожалением. Женщина из отдела маркетинга, проходя мимо, задержалась и тихо сказала: «Держитесь. Если что — я на пятом этаже, могу помочь советом». Молодой парень в очках кивнул ему издалека и поднял большой палец, мол, ты справишься. Се Лянь вежливо улыбался, кивал, благодарил, но внутри ему было всё равно. Пусть перешёптываются, пусть смотрят, пусть жалеют — у него была работа. Хорошая работа, высокая зарплата, новый телефон, возможность исправить свою жизнь. Он не собирался ломаться. Не собирался сдаваться. По крайней мере, сегодня. Он сидел за своей стойкой, разбирал документы, отвечал на редкие звонки, и где-то глубоко, под слоями стыда и неуверенности, росло маленькое, хрупкое «я смогу». И впервые оно не казалось ложью.