Эйфория

Следующее утро началось с катастрофы. Се Лянь проспал — впервые за две недели идеальной дисциплины. Будильник, который он завёл на шесть утра, прозвенел, но сознание, уставшее после вчерашнего вечера, просто утопило звук в глубинах сна. Второй будильник, на шесть пятнадцать, постигла та же участь. А третий — на шесть тридцать — Се Лянь отключил, даже не открывая глаз, машинальным движением, которому позавидовал бы любой наркоман в ломке. Он вскочил только в семь сорок пять, когда солнечный луч, пробившись сквозь неплотно зашторенное окно, ударил прямо в лицо. Время остановилось. А потом понеслось вскачь. Се Лянь вылетел из квартиры за пятнадцать минут — новый рекорд, но рекорд, оплаченный забытым завтраком, невыпитым кофе и расческой, которая так и осталась лежать на полке в ванной. Волосы, нечесаные, рассыпались по плечам беспорядочной тёмной волной. Он поймал такси на ближайшем перекрёстке, запрыгнул на заднее сиденье с криком «Быстрее, пожалуйста!», и водитель, опытный мужчина с седыми висками, молча кивнул и вдавил педаль газа в пол. Такси остановилось у стеклянного здания ровно в восемь пятьдесят пять. До начала совещания оставалось пять минут. Се Лянь бросил водителю купюру, не глядя, с запасом, выскочил из машины и рванул ко входу. Стеклянные двери разъехались перед ним, как створки ракушки, пропуская внутрь. Холл встретил его прохладой кондиционеров и блеском чёрного мрамора. Девушка на ресепшене крикнула что-то приветственное, но он не расслышал — ветер свистел в ушах. Лифт. Где лифт? Чёрные двери, сенсорная панель. Он нажал кнопку вызова и замер, переминаясь с ноги на ногу, как загнанная лошадь перед стартом. Секунды тянулись резиновыми жгутами. Табло над дверями показывало: «15 этаж, 14, 13...» — лифт спускался на первый. Слишком медленно. Невыносимо медленно. Се Лянь сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Наконец двери открылись. Он влетел внутрь, нажал двадцатый этаж, и двери закрылись. В лифте играла всё та же приятная, ненавязчивая мелодия, словно специально подобранная для того, чтобы успокаивать нервных посетителей. Се Лянь ненавидел эту музыку в эту секунду. Она не успокаивала. Она бесила. Он смотрел на цифры, которые ползли вверх с черепашьей скоростью: 2, 3, 4... На пятнадцатом лифт остановился, двери открылись, и никто не вошёл. Се Лянь простонал что-то нечленораздельное и нажал кнопку «закрыть двери» так яростно, что палец побелел. Двадцатый этаж. Наконец-то. Двери разъехались, и Се Лянь вылетел в коридор, как пуля из ствола. Офис уже жил своей жизнью — сотрудники сидели за компьютерами, переговаривались, пили кофе. Се Лянь бежал, не глядя по сторонам, и на полной скорости врезался в мужчину в синем пиджаке. — Ой, простите! — выдохнул он, даже не остановившись, и побежал дальше. — Ничего... — донеслось вслед растерянное. Переговорная комната находилась в конце главного коридора, за поворотом. Се Лянь свернул, пробежал мимо кухонной зоны, мимо стеллажей с папками, мимо пустующей стойки секретаря — и наконец увидел дверь. Массивная, деревянная, с табличкой «Переговорная. Не беспокоить». Он резко затормозил, едва не поскользнувшись на гладком полу, и встал, тяжело дыша. Грудная клетка ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Ладони вспотели. В висках стучало: «Опоздал-опоздал-опоздал». Се Лянь сделал глубокий вдох — носом, полной грудью. Задержал дыхание на три секунды. Выдохнул — медленно, через рот. Ещё раз. Ещё. Сердце чуть успокоилось, но всё ещё билось слишком часто. Он поправил воротник рубашки, белая, сегодня он надел белую, откинул волосы с лица, поджал губы и постучал — три тихих, почти робких удара. — Войдите, — раздалось изнутри. Он вошёл. В переговорной царила гробовая тишина. За длинным столом из чёрного стекла сидели люди — мужчины и женщины в строгих костюмах, с идеальной осанкой и непроницаемыми лицами. Кто-то из них обернулся на звук открывшейся двери, кто-то даже не поднял глаз — но все они замерли на секунду, словно ждали, что сейчас произойдёт что-то ужасное. Планшеты, папки, ноутбуки — всё застыло в воздухе. Аромат дорогого парфюма и эспрессо висел плотной завесой. Хуа Чэн сидел во главе стола — в красной атласной рубашке, с чёрным жилетом, с пиджаком, небрежно накинутым на спинку стула. Его лицо было спокойным — даже слишком спокойным. Ни тени раздражения, ни намёка на гнев. Только взгляд — чёрный и золотистый — остановился на Се Ляне, и в этом взгляде читалось... что-то нечитаемое. Се Лянь ожидал чего угодно. Ледяной тирады. Молчаливого презрения. Увольнения на месте. Но не этого спокойного, почти равнодушного: — Се Лянь, садись на своё место. Голос был ровным, как струна. Ни высоких нот, ни низких. Просто факт: садись. Се Лянь кивнул — быстро, благодарно — и прошёл на своё место. Справа от Хуа Чэна, на расстоянии вытянутой руки. Он сел, положил блокнот и планшет на стол, взял ручку. Пальцы дрожали — он сжал ручку крепче, заставляя дрожь утихнуть. — Продолжаем, — сказал Хуа Чэн, и все взгляды вернулись к нему. Переговоры длились два часа. Се Лянь записывал всё самое важное — даты, цифры, имена, условия, дедлайны — быстрым, разборчивым почерком, которым он овладел за эти две недели. Время от времени Хуа Чэн бросал на него короткие взгляды — проверял, успевает ли, понимает ли, не отстаёт ли. Се Лянь ловил эти взгляды и кивал — мол, всё в порядке. Рука почти не дрожала. Концентрация была стопроцентной. Он не имел права ошибиться — не после того, как опоздал. Когда всё закончилось — последний контракт обсудили, последний вопрос сняли, — люди начали расходиться. Кто-то спешно, кто-то степенно, с поклонами и благодарностями в адрес Хуа Чэна. Се Лянь собирал свои записи, складывая листы в аккуратную стопку, и уже собирался последовать за остальными, но Хуа Чэн вышел первым — быстрым, уверенным шагом, обогнав всех. И в эту самую секунду из-за угла, буквально из ниоткуда, вынырнула девушка. Молодая, в форме офисного персонала — тёмно-синий пиджак, белая блузка, — с подносом в руках. На подносе стояли две чашки — дымился свежесваренный кофе, капучино с аккуратными сердечками на пенке. Девушка не смотрела вперёд. Она смотрела на чашки, проверяя, не расплескалось ли. Хуа Чэн шагнул влево, чтобы её обойти — но она шагнула в ту же сторону. Он — вправо, она — вправо. Секунда замешательства — и тёмный костюм столкнулся с белой блузкой. Поднос дрогнул. Чашки накренились. Горячая коричневая жидкость хлынула через край, окатывая рубашку Хуа Чэна — красную атласную, сегодня особенно яркую — широкой, неровной полосой. Кофе впитался в ткань мгновенно, оставляя тёмные, некрасивые пятна. Капли падали на жилет, на брюки, на пол — то тут, то там взрываясь маленькими брызгами. В коридоре стало тихо. Люди, которые ещё не успели разойтись, замерли — кто с папкой в руках, кто с телефоном у уха. Кто-то тихо ахнул. Кто-то прикрыл рот ладонью. — О боже, — выдохнула девушка, и голос её дрожал. — Господин, простите, я... Она поставила поднос на ближайший столик трясущимися руками, поднос звякнул о столешницу, и принялась шарить по карманам форменного пиджака. Нашла салфетки — маленькую упаковку бумажных, из тех, что кладут для посетителей, — и, не спрашивая разрешения, начала быстро, суетливо вытирать пятна на рубашке Хуа Чэна. Она тёрла кофе, но от этого становилось только хуже — пятна расплывались, становились больше, некрасивее. Салфетки намокали, разваливались, оставляя на атласе белые ворсинки. А потом она замерла. Подняла голову. Посмотрела в лицо Хуа Чэна. И всё поняла. Его взгляд был холодным. Не злым — холодным. Как лёд в Северном Ледовитом океане. В этом взгляде не было ни крика, ни угрозы, ни даже разочарования. В нём была пустота. Такая абсолютная, ледяная пустота, от которой у человека внутри всё сжималось в комок, а сердце останавливалось. Хуа Чэн смотрел на неё — и она чувствовала себя букашкой, которую случайно раздавили, даже не заметив. Девушка опустила салфетки. Поклонилась — глубоким, ритуальным поклоном, почти до пола, таким, каким кланяются только в храмах. Выпрямилась, поджала губы — тонкая белая линия, — развернулась и ушла. Быстро, не оглядываясь, вжав голову в плечи. Её шаги застучали по коридору и затихли за поворотом. Се Лянь наблюдал за этой картиной, и в голове не укладывалось: почему она так быстро сдалась? Почему не извинилась нормально? Почему не попросила прощения, не предложила помочь? А потом он перевёл взгляд на Хуа Чэна — и всё понял. Темный взгляд. Тяжёлый, как свинцовое одеяло. В нём не было ярости — только абсолютное, непререкаемое недовольство. Без слов. Без жестов. Один взгляд — и девушка поняла: её здесь больше не ждут. Её работа под угрозой. Её будущее в этой компании — под вопросом. Се Лянь поёжился, хотя холод не имел к этому никакого отношения. Он сделал шаг вперёд, оказавшись рядом с Хуа Чэном, и осторожно, почти неслышно, подтолкнул его в сторону кабинета — легонько, за локоть, едва касаясь. — Господин, — сказал он тихо, так, чтобы никто не слышал. — Я сейчас всё принесу. Чистую рубашку. Жилет. Подождите в кабинете. Хуа Чэн кивнул — коротко, отрывисто. Развернулся и пошёл по коридору в сторону своего кабинета, не глядя по сторонам. Его спина была идеально прямой, плечи — развёрнуты, но в походке чувствовалась усталость или раздражение — Се Лянь не мог понять. Дверь кабинета захлопнулась за ним с глухим, весомым звуком. Се Лянь рванул на второй этаж. Гардеробная находилась в конце длинного коридора, за отделом кадров. Се Лянь бежал, перепрыгивая через ступеньки, лестница, не лифт — лифт слишком медленный, и на бегу прокручивал в голове: красные рубашки, должны быть. Хуа Чэн носит только красное или чёрное. Красное — в удачные дни, чёрное — когда в плохом настроении. Сегодня удачный день? Был. Теперь — не очень. Он ворвался в гардеробную — небольшое помещение с вешалками, стеллажами и зеркалами во всю стену. Запах ткани, сухого воздуха, едва уловимый аромат древесины. Ряды рубашек — белые, синие, серые, даже зелёные — для других сотрудников. Отдельная секция — для Хуа Чэна. Се Лянь распахнул дверцу — и замер. Красных рубашек не было. Ни одной. Пустые плечики, несколько чёрных, одна бордовая, но не того оттенка. Видимо, все ушли в химчистку или на замену. Се Лянь прикусил губу — до боли, до металлического привкуса. Жилетов тоже не было. Только пиджаки — чёрные, серые, один тёмно-синий, — но пиджак без жилета смотрелся не так, как любил Хуа Чэн. Выбора не оставалось. Он схватил чёрную рубашку — шёлковую, с лёгким блеском, — свернул её аккуратно, прижал к груди и побежал обратно. На лестнице он чуть не споткнулся, на втором пролёте налетел на женщину из бухгалтерии, извинился на бегу и припустил ещё быстрее. В голове пульсировала одна мысль: «Утро не задалось. Ужасно не задалось». Кабинет Хуа Чэна. Тяжёлая дверь из тёмного дерева. Се Лянь даже не постучал — схватился за бронзовую ручку, толкнул дверь и влетел внутрь. И тут же пожалел об этом. Хуа Чэн стоял посреди кабинета, у своего стола, спиной к окну. Панорамное окно заливало его силуэт ярким солнечным светом, превращая в чёрный, почти нереальный контур. Но контур этот был без рубашки. Он стоял в одних брюках — чёрных, строгих, на бёдрах сидевших идеально, — и его торс был полностью обнажён. Се Лянь замер. Сердце, только что колотившееся от бега, пропустило удар. Потом ещё один. А потом забилось с новой силой — уже не от физической нагрузки. Широкие плечи переходили в сильные, рельефные руки с чёткими мышцами. Грудная клетка была широкой, с аккуратными, не перекачанными, а идеально очерченными мышцами. Пресс — кубиками, каждый из которых был виден, даже при таком освещении. Кожа — бледная, почти мраморная, без единого пятнышка или шрама. Тонкая линия тёмных волос спускалась от пупка вниз, скрываясь за ремнём брюк. И этот контраст — чёрные брюки, бледная кожа, тёмные волосы, — был почти неприличным. Се Лянь понял, что смотрит слишком долго. Глаза его блуждали по груди Хуа Чэна, по его плечам, по рукам, на которых вздувались вены, по ключицам — тонким, изящным, таким неожиданными на этом мощном теле. Он опустил глаза — резко, почти испуганно, — и почувствовал, как кровь прилила к щекам. В висках застучало. Он сделал шаг вперёд, потом второй, третий — медленно, стараясь не смотреть на Хуа Чэна выше пояса. Протянул руку с рубашкой — чёрным шёлком вперёд. — Простите, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло, срываясь. — Была только такая. И жилета не было. Хуа Чэн взял рубашку — пальцы их почти соприкоснулись, и это почти обожгло. Он посмотрел на чёрную ткань, на секунду задержал взгляд, потом поднял глаза на Се Ляня. В разноцветных глазах — чёрном и золотистом — не было раздражения. Только какая-то странная, нечитаемая мягкость. — Ничего, — сказал он. — Спасибо, что принёс. Се Лянь кивнул. Он хотел развернуться и выйти — немедленно, пока не натворил ещё каких-нибудь глупостей. Но тело не слушалось. Мысли путались. Он сделал шаг назад — и нога его подвернулась на гладком паркете. Каблук скользнул, равновесие ушло, и Се Лянь начал падать — не эффектно, не замедленно, как в кино, а быстро, неуклюже, взмахнув руками, пытаясь ухватиться за воздух. Но Хуа Чэн был быстрее. Он шагнул вперёд, подхватил Се Ляня за талию — рука легла на поясницу, сильная, уверенная, — и рывком притянул к себе, восстанавливая равновесие. Се Лянь, спасаясь от падения, рефлекторно выбросил руки вперёд — и ладони его уткнулись в голую грудь Хуа Чэна. Кожа была горячей — не обжигающей, а тёплой, живой, под пальцами бился пульс. Се Лянь чувствовал каждый мускул под ладонями, каждое движение дыхания, каждый вздох. Сердце его готово было выпрыгнуть из грудной клетки — и, кажется, сердце Хуа Чэна тоже билось быстрее обычного. В такой позе их и застала та самая девушка. Она вошла без стука — видимо, решив, что раз привратник ошибок не заметил, то и ей можно. Толкнула дверь и шагнула внутрь с уже готовой фразой: — Господин, я принесла новую рубашку, белую, потому что красных не оказа... Она замолкла на полуслове. Перед ней открылась картина: Хуа Чэн, обнажённый по пояс, прижимает к себе Се Ляня за талию, а Се Лянь, вжавшись в него лбом в ключицу, держится руками за его грудь, как за спасательный круг. Их лица — слишком близко. Их дыхание — слишком тяжелое. В комнате — слишком тихо. Девушка моргнула. Потом ещё раз. Потом открыла рот, но не издала ни звука. Хуа Чэн даже не посмотрел в её сторону. Он продолжал смотреть на Се Ляня — сверху вниз, изучающе, и в его взгляде не было ни капли смущения. Только раздражение тем, что их прервали. — Выйди, — сказал он. Голос был грубым — не громким, но таким, что стёкла в окнах, казалось, дрогнули. — Немедленно. Девушка не стала спорить. Она вылетела из кабинета быстрее, чем вошла, и дверь за ней захлопнулась с тихим, но отчётливым щелчком. Се Лянь отстранился — резко, почти грубо, оттолкнувшись от груди Хуа Чэна. Сделал шаг назад. Другой. Третий. Спрятал руки за спину, словно они его предали. Щёки горели огнём, уши пылали, шея покрылась красными пятнами. — Простите... — выдохнул он. — Я... простите. Я пойду. Он развернулся и почти выбежал из кабинета, даже не взглянув на Хуа Чэна. Плечом толкнул дверь, та распахнулась, и он оказался в коридоре. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Выдох. Ещё один. Руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Он провёл ладонью по лицу — щёки были обжигающе горячими. Через несколько секунд он выпрямился, одёрнул рубашку, поправил воротник, откинул волосы с лица. Надел маску — ту самую, профессиональную, которую освоил за эти две недели. Лицо его стало спокойным, почти безразличным. Никто не должен был знать, что там, внутри, всё кипит и бурлит. Девушка стояла у его рабочего места — рядом со стойкой регистрации, у стены. Она смотрела в пол, губы её дрожали. Се Лянь подошёл к ней — спокойно, ровно. — Господин ожидает, — сказал он. Голос звучал нормально — даже удивительно нормально. Девушка подняла на него глаза — заплаканные, красные — и кивнула. Она подошла к двери кабинета, постучалась — три робких удара. После короткого «Войдите» шагнула внутрь. Се Лянь заметил, что у неё в руках была белая рубашка — свежая, идеально отглаженная, с алой нитью в петлицах. Но Се Лянь знал: Хуа Чэн не носит белые рубашки. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Его сердце ходило ходуном. Он не понимал, от чего — от страха за девушку, от только что произошедшей сцены, или от того, как горячей была кожа Хуа Чэна под его ладонями. Она пробыла внутри пятнадцать минут. Или меньше? Или больше? Время потеряло смысл. Се Лянь сидел за своей стойкой, смотрел на экран компьютера и не видел ни одной буквы. Он слышал, как внутри кабинета что-то происходит — но звуков почти не было. Только глухой голос Хуа Чэна — что-то короткое, отрывистое. Потом короткая пауза. Потом — тишина. Девушка вышла со слезами на глазах. Белая рубашка всё ещё была у неё в руках — смятая, с единственным пятнышком кофе на воротнике, которое она видимо не заметила. Она даже не посмотрела на Се Ляня — прошла мимо, опустив голову, вжав плечи, и скрылась за поворотом. Её рабочий стол был в другом конце этажа. Се Лянь слышал, как она уткнулась лицом в сложенные руки и тихо, почти беззвучно, заплакала. Остаток дня был суматошным. Звонков поступило в два раза больше обычного — клиенты, партнёры, какие-то люди, которых Се Лянь никогда раньше не слышал. Он отвечал, записывал, перенаправлял, уточнял, сохранял спокойное выражение лица, хотя внутри всё кипело. Пальцы бегали по клавиатуре, голос звучал ровно и профессионально, но в голове билась одна мысль: «Чёрная рубашка. Я не должен был смотреть. Но он такой...» В середине дня было незапланированное совещание — внезапно, срочно, с какими-то иностранными партнёрами, которые прилетели раньше срока. Се Лянь на нём не присутствовал — Хуа Чэн сказал оставаться на месте, обрабатывать входящие звонки. Но когда Хуа Чэн вернулся, Се Лянь сразу понял: настроение у него плохое. Очень плохое. Не потому, что он кричал или хлопал дверями — нет, Хуа Чэн никогда этого не делал. Просто его лицо было чуть более напряжённым, чем обычно, плечи — чуть более жёсткими, походка — чуть более быстрой. И глаза — чёрный и золотистый — смотрели сквозь пространство, не замечая никого вокруг. Се Лянь долго не думал. Он встал из-за стойки, прошёл в маленькую кухонную зону, достал из шкафчика банку с зелёным чаем — любимый сорт Хуа Чэна, «Жасминовые жемчужины». Заварил — соблюдая все правила: вода не кипяток, а восемьдесят градусов, заварка на три минуты, потом процедить. Чай получился прозрачным, золотистым, с тонким ароматом жасмина и лёгкой, едва уловимой сладостью. Он поставил чашку на маленький поднос, подошёл к двери кабинета и постучал — тихо, аккуратно, дважды. — Войдите, — раздалось изнутри. Голос был глухим, усталым. Се Лянь вошёл. Хуа Чэн сидел на диване — том самом, чёрном кожаном, с красными подушками. Пиджак был снят и небрежно брошен на спинку кресла, жилет расстёгнут, рукава рубашки, чёрной, которую принёс Се Лянь, закатаны до локтя. Он сидел, откинувшись на спинку, закрыв глаза, и казался... уставшим. Не сломленным, нет — просто уставшим. Под глазами залегли лёгкие тени, губы были сжаты в тонкую линию. Се Лянь поставил поднос на столик перед диваном, аккуратно переставил чашку с чаем. Пар поднимался тонкой струйкой, рисуя в воздухе замысловатые узоры. Он присел в кресло напротив — не на диван, слишком близко было бы, а в кресло, стоящее под углом — и сложил руки на коленях. — Может, я лезу не в своё дело, — сказал он тихо. — Но мне кажется, тебе стоит отдохнуть. Он сказал «тебе», а не «вам». Не заметил этого сразу — слово вырвалось само собой, естественно, как будто они всегда говорили на «ты». Се Лянь прикусил язык, но было поздно. Хуа Чэн открыл глаза. Повернул голову к Се Ляню — и в его взгляде что-то изменилось. Лёд растаял, холод отступил, уступив место чему-то живому, тёплому, почти человеческому. Он посмотрел на Се Ляня долгим, внимательным взглядом — и уголки его губ чуть приподнялись. — Может, ты и прав, — сказал он. Голос теперь звучал мягче, без той стальной ноты, что была днём. — Но на этой неделе много дел. Не могу позволить себе отдых. Он взял чашку с чаем, сделал маленький глоток — и на секунду закрыл глаза, будто наслаждаясь вкусом. Потом поставил чашку на блюдце и посмотрел на Се Ляня снова — прямо, открыто, без тени начальственной строгости. — Сходим поужинаем в пятницу? На следующей неделе. Се Лянь удивился. Брови его приподнялись — он не успел это скрыть. Сердце снова забилось быстрее — кажется, это становилось привычкой рядом с Хуа Чэном. Он опустил взгляд на свои руки, сжатые на коленях, потом снова поднял. — Конечно, — сказал он, и голос его прозвучал спокойнее, чем он чувствовал себя. — Я буду рад. Он сказал «буду рад» — и это было правдой. Странной, пугающей, но правдой. В этот момент на столе у Се Ляня, за дверью кабинета, зазвонил телефон — резко, настойчиво, вибрируя на деревянной поверхности. Се Лянь поднялся — быстро, почти порывисто. — Прости, мне нужно идти, — сказал он. Он уже направился к выходу, но на пороге задержался на секунду, бросив короткий взгляд через плечо. Хуа Чэн сидел на диване, сжимая в руках чашку с зелёным чаем, и смотрел на него — тепло, внимательно, с какой-то новой, незнакомой нежностью. В коридоре он выдохнул — медленно, глубоко. Прижал ладонь к груди — сердце колотилось где-то под рёбрами, как пойманная птица. Он не понимал, что это было. Не понимал, почему щёки горят, почему в груди так странно тепло, почему он уже считает дни до пятницы. Он просто знал: что-то изменилось. Что-то важное. Может быть, то, чему он не решался дать название. Се Лянь сел за свою стойку, взял трубку и ответил на звонок профессиональным, ровным голосом. А внутри — там, где никто не видел — расцветало что-то новое, хрупкое, как первый весенний цветок, пробивающийся сквозь асфальт.