Эйфория

Следующий день выдался тихим и спокойным — таким, каким Се Лянь ещё не видел свой рабочий стол за последние две недели. Не было совещаний, не было приёмов у Хуа Чэна, звонки поступали минимальные — пара клиентов, уточнявших детали встреч, один курьер, спросивший, куда доставить пакет, и девушка из бухгалтерии, которая ошиблась номером. Се Лянь занимался документами — раскладывал папки, проверял отчёты, вносил данные в электронную таблицу. Всё было ровно, спокойно, почти медитативно. Солнце светило в панорамное окно, отбрасывая на его стол золотистые прямоугольники, и где-то на нижних этажах играло радио — тихо, едва слышно, но мелодично. Он как раз сверял прошлогодние счета, когда краем глаза заметил какое-то движение. Кто-то вышел из лифта. Се Лянь поднял голову — и замер. Это была женщина. Статная, высокая, с идеальной осанкой, которая выдавала в ней аристократку до кончиков пальцев. На ней было тёмно-синее платье-костюм — плотная, струящаяся ткань, облегающая фигуру, с лёгким, почти неуловимым блеском. Воротник — стойка, украшенный маленькой брошью из белого золота с сапфиром, который переливался в свете ламп всеми оттенками синего. Волосы — седые, но не старческой сединой, а благородной, цвета серебра, — были уложены в высокую, элегантную причёску, открывающую точеную шею и жемчужные серьги. Лицо её было красивым — тем особенным, зрелым типом красоты, который не боится морщин и времени. Губы тронуты бледно-розовой помадой, глаза — светло-карие, почти золотистые, с лёгкой искоркой, которая делала её взгляд живым и пронзительным. Но самое главное — эти глаза. Се Лянь где-то уже видел такой оттенок. В голове мелькнуло, но мысль ускользнула, не задержавшись. Женщина улыбнулась — мягко, по-матерински, и Се Лянь, словно под воздействием какого-то магнетизма, поднялся с места, выпрямился и улыбнулся ей в ответ. — Добрый день, госпожа, — сказал он, и голос его прозвучал вежливо и приветливо. — Вы к господину Хуа Чэну? Женщина кивнула — плавно, царственно. — Да, дорогой, — её голос оказался низким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой, которая придавала ему особый шарм. — Я к нему. Он у себя? — Да. Проходите, я сейчас доложу. Не желаете ли что-нибудь выпить, пока ожидаете? — О, — женщина задумалась на секунду, потом улыбнулась шире. — Зелёный чай, пожалуйста. И чёрный кофе. Се Лянь кивнул, приглашая её присесть на мягкий диван в зоне ожидания, а сам направился в маленькую кухонную зону. По дороге он бросил короткий взгляд на дверь кабинета Хуа Чэна — та была закрыта. Он знал, что тот внутри, но не хотел отвлекать его раньше времени, не приготовив напитки. На маленькой кухне пахло кофе и чем-то сладким — должно быть, кто-то из сотрудников принёс домашнее печенье. Се Лянь поставил чайник, достал из шкафчика баночку с зелёным чаем — тот же сорт, «Жасминовые жемчужины», что любил Хуа Чэн. Он заварил его в изящном стеклянном чайнике — прозрачный, золотистый напиток, в котором плавали скрученные листья, раскрывающиеся, как маленькие цветы. Для кофе он выбрал эспрессо — из лучшего сорта арабики, с тонким, чуть ореховым ароматом. Он не знал, какой кофе предпочитает женщина, но эспрессо считался классикой, базой, от которой можно отталкиваться. Зерна он смолол сам — крупно, но ровно, залил водой, подождал, пока кофемашина сделает своё дело. Готовый кофе пах божественно — терпко, горьковато, с нотками тёмного шоколада и карамели. Се Лянь поставил чашку и чайник на маленький поднос, добавил сахарницу, молочник, аккуратно свернутую салфетку. Всё выглядело идеально — и он, довольный, направился к кабинету Хуа Чэна. Дверь была приоткрыта — буквально на пару сантиметров. Видимо, Хуа Чэн открыл её, чтобы слышать, что происходит в приёмной. Се Лянь уже хотел постучать, но замер, потому что изнутри донёсся голос — не Хуа Чэна, а женщины, которая вошла в кабинет быстрее, чем он успел вернуться. — Сынок, дорогой! — голос был полон радости, материнского восторга, почти слёз. — Как долго я тебя не видела! Саньлан, ты так возмужал за несколько лет нашей разлуки! Поднос выпал из рук Се Ляня. Он не услышал, как звякнули чашки, как разлетелись осколки фарфора, как горячий кофе растёкся по полу коричневой лужей. Он ничего не видел, не слышал, не чувствовал. В голове билось одно слово, одно имя — гулкое, как колокольный звон. Саньлан. Саньлан — мальчик с гетерохромными глазами, который дал ему клубничный леденец. Саньлан — тот, чьё имя он шептал в наркотическом бреду. Саньлан — его школьная любовь, его самый светлый сон, его самая большая потеря. Саньлан — это Хуа Чэн. Тот самый Саньлан, который должен был уехать за границу. Тот самый Саньлан, у которого, возможно, теперь есть семья, дети и престижная работа. Тот самый Саньлан, которого его больной мозг подсовывал ему везде. Он не уехал. Он был здесь. Всё это время. Он смотрел на Се Ляня своими разноцветными глазами, говорил с ним, прикасался к нему — и молчал. Знал, кто он. Знал всё. И не сказал ни слова. Женщина обернулась на звук. Её брови приподнялись в удивлении, глаза — светло-карие, такие же, как у Хуа Чэна, — пробежались по лицу Се Ляня, оценивающе, но без злобы. — Ты в порядке? — сказала она тихо. Но Се Лянь не слышал её. Он смотрел на Хуа Чэна. Тот сидел за своим столом — в красной рубашке, с идеальной прической, с идеальной осанкой — и смотрел на Се Ляня такими глазами, будто понимал, что совершил ошибку всей своей жизни. В его взгляде — чёрном и золотистом — не было страха. Была тоска. Было сожаление. Была мольба. Се Лянь сделал шаг назад. Потом ещё один. Потом развернулся и пошёл — сначала шагом, потом быстрее, быстрее, почти бегом. К лестнице. Не к лифту — лифт слишком медленный, в лифте он задохнётся. К лестнице, где темно и прохладно, где никто не увидит его лица. — Мам, ну я же просил, — донеслось из кабинета — голос Хуа Чэна, тихий, виноватый, почти жалкий. — Я же просил тебя не называть меня так на работе. — Это тот мальчик из школы? — голос женщины — удивлённый, взволнованный. — Саньлан, это он? Тот самый? Но Се Лянь уже не слышал ответа. Он мчался по лестнице вниз — перепрыгивая через ступеньки, хватаясь за перила, спотыкаясь, ударяясь коленями о бетонные углы. Ступеньки мелькали — двадцатый этаж, девятнадцатый, восемнадцатый. В груди жгло, в горле стоял ком, в глазах защипало — но он не плакал. Он не мог плакать. Он должен был бежать. На пятнадцатом этаже он услышал шаги за спиной — тяжёлые, быстрые, уверенные. Хуа Чэн был быстрее — длинные ноги, тренированное тело, никакой усталости. Он догонял. Се Лянь слышал, как расстояние между ними сокращается — шаг, ещё шаг, ещё. — Се Лянь! — голос Хуа Чэна эхом разнёсся по лестничной клетке. — Се Лянь, подожди! Я всё тебе объясню! На двенадцатом этаже Хуа Чэн настиг его. Сильная рука обхватила запястье — не грубо, но твёрдо, останавливая, не давая бежать дальше. Се Лянь замер, тяжело дыша. Пот выступил на лбу, сердце колотилось где-то в горле, мешая говорить. Он не поднимал головы, не смотрел в эти разноцветные глаза — так похожие на тот самый школьный сон. — Се Лянь, — Хуа Чэн говорил тихо, почти умоляюще. В его голосе не было начальственной строгости, не было ледяного спокойствия — только живая, человеческая боль. — Пожалуйста, дай мне сказать. Пожалуйста. Се Лянь медленно, очень медленно поднял голову. Взгляд его был пустым — не злым, не обиженным, а просто… пустым. Как будто кто-то выключил свет внутри. Он посмотрел на руку Хуа Чэна на своём запястье — на длинные пальцы, которые вчера держали его за талию, которые сегодня сжимали его кожу, — и мягко, но настойчиво освободил свою руку. — Не надо, — сказал он. Голос его был тихим, сломанным, как стеклянная ваза, упавшая с большой высоты. — Не сейчас. Дай мне время. Он развернулся и продолжил спускаться по лестнице — медленно, держась за перила, потому что ноги дрожали и не слушались. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Каждая ступенька отдавалась в спине глухой, ноющей болью. Хуа Чэн не догонял. Он стоял на лестничном пролёте, глядя вслед, и молчал. Он даст ему это время. А потом — завтра, или послезавтра, или через неделю — они обязательно поговорят. И он всё расскажет. Всё-всё. Как он искал его. Как нашёл. Как боялся спугнуть. Как надеялся, что Се Лянь узнает сам, но тот не узнавал — и это было самым больным. Се Лянь вышел на улицу. Весенний воздух ударил в лицо — тёплый, сладковатый, с запахом цветущих деревьев. Солнце слепило глаза, люди шли мимо, не замечая его. Он стоял на ступеньках стеклянного здания, сжимая в кармане ключи от квартиры, и думал: «Саньлан — это Хуа Чэн. Хуа Чэн — это Саньлан. Тот самый мальчик. Тот самый. Всё это время он был рядом». Он ушёл с работы. Не домой — он не мог домой, там стены давили. Он пошёл по городу — бездумно, не глядя на дорогу, не выбирая маршрута. Ноги несли его по набережной, мимо реки, блестевшей на солнце, как расплавленное серебро. Мимо парка, где дети бегали за голубями, а старики играли в шахматы. Мимо кафе, откуда пахло свежей выпечкой и кофе. Мимо всего того, что он научился замечать за последние две недели — красок, звуков, запахов, жизни. Сейчас он ничего этого не замечал. Мир снова стал серым — не потому что изменился, а потому что внутри Се Ляня потух свет. Тот самый свет, который зажёгся, когда он устроился на работу. Тот самый свет, который теплился, когда Хуа Чэн смотрел на него своим тёплым взглядом. Тот самый свет, который, как оказалось, зажёг сам Саньлан — не узнанный, не названный, но такой родной. Он ходил по городу, пока не стемнело. Фонари зажглись оранжевыми шарами, небо потемнело до глубокого синего, где-то зажглась первая звезда. Се Лянь остановился на мосту, глядя на тёмную воду, в которой отражались огни, и понял, что не закончил работу. Документы лежали на столе, незакрытые, несохранённые. Встреча на завтра — не запланирована. Звонки — не переадресованы. Он должен вернуться. Он вернулся, когда солнце уже село. Охранник в холле — пожилой мужчина с усталыми глазами и нашивкой на рукаве — вежливо кивнул ему и открыл дверь служебным ключом. Сотрудников уже не было — этажи опустели, погасли мониторы, в коридорах горел только дежурный свет, тусклый и желтоватый. Лифт не работал — отключили на ночь. Се Лянь поднялся пешком — медленно, тяжело, останавливаясь на каждом этаже, чтобы перевести дыхание. Двадцатый этаж встретил его тишиной. Тишиной, которая давила на уши, как вакуум. Он прошёл к своему рабочему месту, сел в кресло, включил компьютер. Экран засветился, приветствуя его стандартной заставкой. Се Лянь смотрел на него несколько минут, не двигаясь, не моргая. Потом медленно начал закрывать документы, сохранять файлы, раскладывать папки. Всё — вдвое медленнее обычного. Потому что мысли были не здесь. Мысли были в кабинете за закрытой дверью, где сидел Хуа Чэн — человек с двумя именами, лицом из прошлого и сердцем, которое он, кажется, разбил сегодня. На следующее утро Се Лянь не опоздал. Он пришёл вовремя — ровно за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Остановился у лифта, подождал, вошёл, поднялся на двадцатый этаж, прошёл к своему столу. Он не здоровался с сотрудниками — кивал механически, но не произносил ни слова. Лицо его было непроницаемым — маска, которую он надел ещё вчера и не снимал с тех пор. Хуа Чэн уже был в кабинете — Се Лянь слышал его шаги за дверью. Но они не встретились взглядами, не обменялись утренними приветствиями. Се Лянь просто сел за стол и начал разбирать бумаги — быстро, чётко, идеально. Как робот, у которого сбойнула программа эмоций. Звонки, встречи, отчёты — всё было сделано безупречно. Но в глазах Се Ляня не было жизни. Только пустота. Днём Хуа Чэн куда-то уезжал — на встречу с партнёрами, как сказала секретарша с первого этажа. Вернулся он в плохом настроении — Се Лянь понял это по походке, по тому, как захлопнулась дверь кабинета, по той тяжёлой, давящей тишине, которая воцарилась после. Се Лянь, не думая, приготовил его любимый зелёный чай — «Жасминовые жемчужины», заваренные по всем правилам. Постучал, вошёл, поставил чашку на стол. Хуа Чэн поднял на него взгляд — усталый, виноватый, полный невысказанных слов. Но Се Лянь не задержался. Он вышел так же быстро, как вошёл, не сказав ни слова. Так прошло два дня. Сотрудники заметили. Конечно заметили — в офисе, где каждый шаг начальства обсуждался в курилках, нельзя было не заметить. Се Лянь, который ещё неделю назад улыбался и здоровался первым, теперь ходил с каменным лицом, отвечал односложно, ни с кем не заговаривал. А Хуа Чэн — всегда спокойный, всегда собранный — стал мрачнее тучи. Он срывался на подчинённых, нет, не кричал, но взгляды его стали ледяными до невозможности, отменял встречи, на совещаниях сидел с видом человека, который думает о чём-то далёком и очень болезненном. Секретарша, та самая, что разлила кофе, шепнула коллеге: «У них что-то случилось. Господин не в себе, а этот парень... как привидение». Се Лянь слышал эти шепоты. Ему было всё равно. На второй день, вечером, сидя дома в темноте, свет он включать перестал — зачем? Он принял решение. Завтра он поговорит с Хуа Чэном. Не как секретарь с начальником — как человек с человеком. Он спросит его: почему ты не сказал сразу? Почему утаил, что ты — Саньлан? Почему смотрел на меня этими глазами, зная, кто я, и молчал? Он долго сидел, глядя в одну точку на стене — туда, где обои пузырились старым волдырём, который он так и не заклеил. А потом лёг спать — без чая, без ужина, без привычного ритуала. И уснул — не потому что хотел спать, а потому что тело устало болеть. Завтра он всё узнает. Завтра он спросит. А сегодня — пусть будет тишина.