Эйфория

Три дня прошли как в тумане — но не в том мутном, тяжёлом тумане, который раньше застилал глаза после ломки, а в лёгком, почти прозрачном, сквозь который мир казался нежнее и добрее. Се Лянь ходил на работу, делал отчёты, отвечал на звонки, а в перерывах ловил на себе взгляды Хуа Чэна — тёплые, внимательные, полные того, чему они оба пока не решались дать имя. Они больше не говорили о прошлом — по крайней мере, вслух. Но между ними висело что-то недосказанное, что-то, что делало каждый их случайный разговор, каждое прикосновение, каждый взгляд значимее, чем любые слова. А потом прибежала мама Хуа Чэна. Она ворвалась в офис как ураган — серебряные волосы растрепаны, тёмно-синее платье сбилось набок, в руках — дорогая сумочка, которую она, кажется, даже не заметила, что сжимает так, что костяшки побелели. Се Лянь поднялся ей навстречу, но женщина даже не взглянула на него — промчалась мимо стойки регистрации, распахнула дверь кабинета Хуа Чэна и, не поздоровавшись, не спросив разрешения, принялась осматривать сына. — Мама! — возмутился Хуа Чэн, отстраняясь, но она уже схватила его за подбородок, поворачивая голову то влево, то вправо. — Мама, я в порядке! — В порядке?! — голос её звенел от тревоги и гнева. — Мне звонит Хэ Сюань и говорит, что в моего сына стреляли, а ты мне — «в порядке»?! Она провела ладонями по его плечам, по груди, по рукам — проверяла, нет ли ран, не скрывает ли он чего. Хуа Чэн вздохнул, но не сопротивлялся. Се Лянь, стоявший в дверях, видел, как его лицо смягчилось, как в разноцветных глазах появилась та особенная, детская уязвимость, которую он, наверное, никому больше не показывал. — Со мной всё хорошо, — повторил Хуа Чэн, накрывая ладони матери своими. — Потому что Се Лянь меня прикрыл. Мать замерла. Повернулась к дверям — и впервые посмотрела на Се Ляня по-настоящему, не мельком, не оценивающе, а глубоко, внимательно, с благодарностью и каким-то новым, тёплым интересом. Она отпустила сына, подошла к Се Лянью — плавно, как танцовщица, — и взяла его руки в свои. Пальцы у неё были тонкими, прохладными, с ухоженными ногтями, покрытыми прозрачным лаком. — Все таки это ты, — сказала она тихо. — Тот самый мальчик. Тот, о ком он рассказывал. — Я, — ответил Се Лянь, не зная, что ещё сказать. Она не отпускала его рук. Смотрела в лицо — на бледную кожу, на тени под глазами, на свежую царапину на щеке, от осколка стекла, ещё не до конца зажившую, на повязку на предплечье, которая белела под рукавом белой рубашки. И в её светло-карих глазах — таких же, как у Хуа Чэна, — появились слёзы. — Спасибо тебе, — сказала она. — Ты спас моего мальчика. Я никогда этого не забуду. Она обняла его — порывисто, по-матерински, прижав к груди, пахнущей дорогими духами и чем-то домашним, уютным, хлебным. Се Лянь растерялся на секунду — он не привык к таким объятиям, не знал, куда девать руки, как дышать. Но потом медленно, неуверенно обнял её в ответ — и почувствовал, как внутри отпускает что-то тугое, давно сжатое. Потом она говорила долго. Усадила Се Ляня на диван, налила ему чаю, сама, собственноручно, из фарфорового чайника, который принесла из приёмной, и рассказывала, рассказывала, не умолкая. Как Хуа Чэн приходил из школы — всегда серьёзный, сосредоточенный, а потом вдруг начинал светиться, когда речь заходила о мальчике из параллельного класса, у которого глаза цвета янтаря и волосы как шёлк. Как он рисовал его портреты на полях тетрадей, а потом вырезал и прятал в коробку из-под обуви. Как переживал, когда Се Лянь пропал — искал, спрашивал, объездил полгорода, нанял детектива, потерял надежду, снова нашёл, снова потерял. Как боялся, что тот умер, и тихо сходил с ума от этого страха. Как обрадовался, когда нашёл его — живым, пусть и сломленным, но живым. — Я тоже рада, что ты нашёлся, — сказала она, сжимая его ладонь. — Что с тобой всё хорошо. Что ты здесь. Се Лянь слушал, и внутри него что-то таяло — как лёд на весеннем солнце. Он украдкой взглянул на Хуа Чэна. Тот сидел в кресле, и смотрел на них — на мать и на Се Ляня — с выражением, в котором смешались смущение, благодарность и что-то ещё, очень глубокое, очень личное. — Я рад, что вы познакомились, — сказал Хуа Чэн, и в голосе его прозвучала едва уловимая хрипотца. Мать Хуа Чэна ушла только к вечеру — обняв Се Ляня на прощание так, будто знала его всю жизнь, и пообещав, что они обязательно увидятся снова. А вечером, когда Се Лянь уже собирался домой, зазвонил телефон. Ши Цинсюань. Голос его звенел от возбуждения: — Лянь! Лянь, ты не поверишь! Мы назначили дату! Свадьба через три недели! И в субботу мы едем выбирать мне костюм! Ты едешь со мной, я не принимаю отказов! Се Лянь улыбнулся в трубку — тепло, по-настоящему. — Конечно, еду. — Отлично! Я заеду за тобой в десять. Не опаздывай! — Не опоздаю. Он сбросил вызов и ещё долго сидел, глядя на тёмный экран телефона. Три недели. Свадьба. Его лучший друг, который вытащил его из ада, женится на мужчине, который, кажется, делает его счастливым. Се Лянь почувствовал, как в груди разливается что-то тёплое — не зависть, не горечь, а чистая, искренняя радость. Он помогал Ши Цинсюаню все эти годы — нет, не помогал, он был обузой, камнем на шее, тонущим, который тянет спасателя на дно. Выбрать костюм на свадьбу — это малое, что он мог сделать в ответ. Но он сделает это. И сделает хорошо. Субботнее утро встретило Се Ляня солнцем и птичьим щебетом за окном. Он надел бежевые брюки и белую рубашку, по привычке — ту самую, с идеально отглаженными складками, накинул лёгкое пальто и вышел на улицу ровно в без десяти. Ши Цинсюань уже ждал — в своей старой серой машине, с наклейкой «Keep calm and carry on» на заднем стекле, — с новым или старым? — не разобрать, пятном кофе на рубашке. — Поехали! — крикнул он, открывая дверцу. — Нас ждут великие дела! Они поехали на окраину города — мимо высоток, мимо парков, мимо реки, блестевшей на солнце, как расплавленное стекло. Се Лянь смотрел в окно и думал, как изменился мир за последние месяцы. Раньше такие поездки были для него пыткой — он сидел, сжавшись в комок, боясь, что его заметят, узнают, осудят. Сейчас он сидел расслабленно, положив ногу на ногу, и разглядывал проплывающие мимо дома с интересом, почти с любопытством. — Почему так далеко? — спросил он. — В центре же тоже есть магазины. — Там лучшие магазины! — безапелляционно заявил Ши Цинсюань, сворачивая на мост. — Я всё разведал. Там такие костюмы… ты просто не видел. Хэ Сюань сказал, чтобы я выбирал то, что мне нравится, но я хочу, чтобы ему тоже понравилось. Понимаешь? Се Лянь понимал. Торговый центр оказался огромным — не таким стеклянным и пафосным, как тот, куда они ходили в прошлый раз, а более уютным, кирпичным, с зелёными насаждениями на фасаде и фонтанчиком у входа. Они зашли внутрь — и началось. Они ходили долго. Часа три, не меньше. Ши Цинсюань мерил костюм за костюмом — белые, чёрные, серые, синие, даже один раз жёлтый и тогда Се Лянь сказал: — Ты похож на канарейку. Цинсюань обиделся, но жёлтый всё же отложил. Идеально белый костюм оказался «слишком банальным». Тёмно-зелёный — «просто не очень, не цепляет». Голубой — «нет, Лянь, я в нём как выпускник школы, а не жених». Се Лянь терпеливо сидел на мягком диванчике в каждом магазине, кивал, качал головой, подавал реплики, но внутри уже начинал уставать. — Последний, — сказал Цинсюань, когда они вышли из пятого по счёту магазина. — Я тут ещё не был. Если и там ничего не найду — будем считать, что я обречён жениться в джинсах. Последний магазин оказался неприметным. Маленькая витрина, вывеска без броских букв, дверь, которую легко было не заметить. Внутри пахло старым деревом и тканью — тем особенным, бархатистым ароматом, который бывает только в ателье с историей. На вешалках висели костюмы — не яркие, не кричащие, а элегантные, сшитые с любовью и знанием дела. За прилавком стояла женщина «прикольного возраста» — так про себя определил её Се Лянь. Лет пятидесяти с хвостиком, с короткой стрижкой, седыми, но ухоженными волосами, в очках в тонкой металлической оправе и строгом, но женственном платье. Она улыбнулась им — вежливо, мягко, и в этой улыбке не было той наигранной приветливости, к которой они привыкли в дорогих бутиках. Было что-то домашнее, почти родное. — Здравствуйте, — сказала она. — Что ищете? — Костюм, — выдохнул Ши Цинсюань, плюхаясь на стул. — Костюм для свадьбы. Я обошел пять магазинов, я устал, я хочу есть, и если вы не поможете, я, кажется, заплачу. Женщина рассмеялась — звонко, по-девчоночьи, несмотря на возраст. Внимательно оглядела Ши Цинсюаня с ног до головы — причёска, плечи, талия, длина ног — и кивнула, будто увидела то, что нужно. — Я знаю, что тебе подойдёт, — сказала она, исчезая за дверью в глубине магазина. Она вышла через несколько минут, неся на плечиках костюм — в чехле, но сквозь полупрозрачную ткань уже угадывался цвет. Се Лянь не видел, что именно она принесла, но Ши Цинсюань, взглянув на чехол, вдруг выпрямился, глаза его загорелись. — Иди примерь, — сказала женщина, протягивая ему костюм. Цинсюань скрылся в примерочной, а Се Лянь остался ждать, нервно теребя край рукава. Женщина подошла к нему — неслышно, как кошка, — и положила руку на плечо. — Не переживай, — сказала она. — Я чувствую такие вещи. Ему точно подойдет. И когда Ши Цинсюань вышел, Се Лянь понял — она была права. Костюм был белым. Но не просто белым — на свету, при искусственном освещении и при солнечном, стеклянный потолок магазина пропускал оба, он отливал нежно-зелёным, как молодая весенняя трава или как лаймовый сорбет в жаркий день. Ткань струилась, переливалась, делала при каждом шаге. Пиджак сидел идеально — подчёркивал плечи, сужался на талии, не сковывал движений. Брюки — ровные, длинные, с едва заметной стрелкой. Ши Цинсюань стоял перед зеркалом, поворачивался то так, то этак, и его лицо светилось — от уха до уха, как у ребёнка, который нашёл под ёлкой тот самый подарок, о котором мечтал весь год. — Это он, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. — Лянь, это он! Я беру! Он уже собирался идти к кассе, но на полпути остановился, обернулся к Се Ляню и добавил: — Подожди. Тебе тоже нужен костюм. Свидетель должен выглядеть не хуже жениха. Он переговорил о чём-то с женщиной — тихо, почти шёпотом, — и та снова исчезла за дверью. Вернулась она с другим чехлом — таким же полупрозрачным, но в этот раз сквозь ткань угадывался не просто белый, а белый с чем-то ещё. Се Лянь взял чехол, недоумевая, зашёл в примерочную и через несколько минут вышел. Он не смотрел в зеркало. Он смотрел на Ши Цинсюаня — который смотрел на него и застыл с открытым ртом. — Что? — спросил Се Лянь, начиная волноваться. — Ничего, — выдохнул Цинсюань. — Просто… ты выглядишь… иди сюда, посмотри. Зеркало в полный рост показало ему незнакомца. Костюм был белым — идеально, ослепительно белым, — но с небольшими красными вставками: алые лацканы, алые манжеты, тонкая алая полоска вдоль брючного шва. Красный, как кровь, как рубашки Хуа Чэна, как тот самый клубничный леденец из школьного двора. Костюм сидел на Се Ляне как влитой — подчёркивал тонкую талию, длинные ноги, изящные запястья. Белая ткань делала его кожу ещё бледнее, волосы — ещё чернее, глаза — ещё глубже. — Идеально, — сказал Ши Цинсюань. — Просто идеально. Это судьба, Лянь. Этот костюм ждал тебя. Он оплатил оба костюма — не глядя на ценники, махнув картой, как заправский миллионер. Се Лянь попытался было заплатить за свой, но Цинсюань отмахнулся: «Ты мой свидетель, это мой подарок. Не спорь, всё равно проиграешь». Потом они ещё немного походили по магазинам — купили обувь: белые замшевые туфли для Цинсюаня, белые лакированные для Се Ляня. К пяти часам вечера они оба были измотаны, счастливы и голодны, как волки. Они поужинали в небольшом кафе при торговом центре — пицца, сок, бесконечные разговоры о предстоящей свадьбе, о том, какой Хэ Сюань будет в смокинге, о том, какой торт заказать. Домой Се Лянь уехал на такси — Цинсюань настоял, потому что сам собирался заехать к Хэ Сюаню и не хотел делать крюк. Машина мягко катила по вечернему городу, огни витрин и фонарей размазывались за окном в цветные полосы, и Се Лянь улыбался своим мыслям — о друге, о свадьбе, о новом костюме, о том, что жизнь, оказывается, может быть не только серой. На следующее утро Се Лянь проснулся рано — часов в семь, когда солнце только начинало золотить край шторы, а в квартире было тихо, по-воскресному. Он долго лежал, глядя в потолок, потом встал, накинул халат и принялся за уборку. Он мыл пол — тщательно, как не делал никогда, забираясь в каждый угол, вытирая пыль из-под плинтусов. Протирал пыль с полок — с книг, которых не читал, с рамок, в которых стояли пустые фотографии, с подоконника, на котором лежал старый ключ, забытый непонятно кем. Вымыл посуду — накопившуюся за неделю гору тарелок, чашек, кастрюль. Когда кухня засияла чистотой, он оделся и сходил в магазин — купил молоко, хлеб, яйца, и, сам не зная зачем, небольшой цветок в горшке. Фиалку — с нежно-лиловыми лепестками, пахнущую сладко и тонко. Поставил её на подоконник, повернул листья к солнцу. Потом была работа. Се Лянь сел за кухонный стол, книги он подвинул, бумаги разложил аккуратно и принялся за документы. Проверял отчёты, сверял цифры, правил формулировки — всё, что нужно было для завтрашнего совещания. Он делал это с особым тщанием, перепроверяя каждую цифру, каждую запятую. Что-то допечатывал, что-то убирал, что-то перекладывал в другую папку. К десяти вечера всё было готово — папки аккуратно сложены, компьютер выключен, ручки убраны в стакан. Он лёг спать с чувством выполненного долга — уставший, но спокойный, и сон пришёл быстро, без кошмаров, без видений. Утро понедельника в офисе было спокойным. Даже слишком спокойным. Се Лянь пришёл ровно к девяти, сел за свою стойку, включил компьютер, разложил подготовленные документы — и замер в ожидании. Совещание было назначено на десять. В девять тридцать пришло уведомление — отменено. Се Лянь поднял бровь, но не придал значения — бывает. Но потом отменилась встреча с партнёрами в двенадцать. Потом — переговоры в три. За весь день не поступило ни одного звонка на имя Хуа Чэна. Сам Хуа Чэн не выходил из кабинета. Се Лянь видел, как туда заходили люди — Хэ Сюань, потом какой-то мужчина в строгом костюме, потом снова Хэ Сюань. Слышал, как за дверью ходят — тяжёлые, нервные шаги, иногда быстрые, иногда медленные, как у зверя в клетке. Но Хуа Чэн не показывался. Ни на минуту. К четырём часам Се Лянь начал по-настоящему беспокоиться. Хуа Чэн редко отменял совещания — и никогда, ни разу за всё время, не отменял все встречи в один день. Се Лянь вертелся на своём стуле, поглядывая на закрытую дверь, перебирая в голове возможные причины: заболел? устал? случилось что-то дома? После той стрельбы… он не хотел думать о худшем. Но мысли лезли сами, навязчивые, тревожные. В десять часов вечера, когда сотрудники уже разошлись, а коридоры опустели, Се Лянь решился. Он подошёл к двери кабинета, поднял руку и постучал — три тихих, робких удара. Тишина. Он постучал снова — громче. Ни звука. Сердце его забилось быстрее — он знал, что Хуа Чэн внутри, он чувствовал это, слышал дыхание за дверью, слышал, как тот ходит, останавливается, снова ходит. Он толкнул дверь. Она не была заперта. Кабинет встретил его сумраком. Солнце уже село, и панорамное окно, ещё не затянутое шторами, пропускало только бледный лунный свет — холодный, голубоватый, который ложился на чёрные стены и красную мебель призрачными пятнами. Комната казалась больше, чем обычно, — и пустее. В воздухе пахло пылью, чем-то металлическим и, едва уловимо, кровью. Хуа Чэн сидел на диване. Сидел, откинувшись на спинку, запрокинув голову, закрыв глаза. Но Се Лянь сразу понял, что он не спит — слишком напряжены плечи, слишком сжаты челюсти, слишком сильно пальцы впиваются в колени. Он даже не повернулся, когда вошёл Се Лянь. Не сказал ни слова. Се Лянь подошёл ближе — и ахнул. Лицо Хуа Чэна было разбито. Правая бровь рассечена — глубокая, ещё не затянувшаяся рана, по краям запёкшаяся кровь, чёрные ниточки швов. Губа — тоже рассечена, нижняя, распухшая, с тёмной коркой на месте рассечения. На левой скуле красовался синяк — фиолетовый, с желтоватым отливом по краям, расплывшийся на пол-лица, как клякса. Костяшки на руках были сбиты в кровь — кожа содрана, виднелось красное, сырое мясо, кое-где запёкшееся, кое-где ещё сочащееся. — Что… — Се Лянь не договорил. Голос его сел. Хуа Чэн не ответил. Даже не открыл глаз. Се Лянь развернулся и почти побежал к своему рабочему месту. На нижней полке стойки, в маленьком пластиковом ящике, лежала аптечка — он положил её туда в первый же день работы, на всякий случай. Сейчас этот случай настал. Он схватил аптечку, вернулся в кабинет, сел на диван рядом с Хуа Чэном — так близко, что их колени почти касались, — и открыл крышку. Бинты, пластыри, антисептик, вата, перекись водорода, зелёнка. Всё, что нужно. Он взял ватный диск, смочил его перекисью и осторожно, почти невесомо, прикоснулся к рассечённой брови Хуа Чэна. Тот вздрогнул — но не отстранился. Се Лянь повёл диском по краю раны, смывая запёкшуюся кровь, удаляя грязь. Перекись зашипела, вступив в реакцию, и по щеке Хуа Чэна потекла розоватая пена. Се Лянь вытер её сухим ватным тампоном, потом обработал рану антисептиком — Хуа Чэн закусил губу изнутри, но промолчал. Потом была очередь губы. Се Лянь работал осторожно, боясь причинить боль, но Хуа Чэн сидел неподвижно, как каменное изваяние, и только дыхание его было прерывистым, чуть учащённым. Обработав лицо, Се Лянь взял руки Хуа Чэна — осторожно, как хрупкую драгоценность, — и принялся за костяшки. Он смывал кровь, убирал запёкшиеся сгустки, удалял мелкие соринки, которые въелись в содранную кожу. Хуа Чэн не двигался. Не сжимал пальцы. Позволял делать всё, что нужно. Се Лянь перевязал сбитые костяшки бинтами — туго, но не слишком, чтобы не перекрыть кровообращение, — и убрал аптечку на пол. Потом сел обратно, рядом, и тихо спросил, глядя на свои руки: — Не расскажешь, что случилось? Тишина затянулась. Хуа Чэн молчал так долго, что Се Лянь уже начал думать, что он не ответит. Но потом — хрипло, срывающимся голосом — он произнёс: — Просто деловая встреча прошла не так, как хотелось. Голос его был пустым — без злости, без боли, без той стали, которая обычно звенела в каждом его слове. Просто констатация факта. Просто «не так, как хотелось». Се Лянь знал, что это неправда — или не вся правда. Но не стал настаивать. Не сейчас. Он понял, что Хуа Чэн не вырывается, не закрывается, не уходит в свою ледяную неприступность — и это было важнее любых объяснений. — Отмени все встречи на завтра, — сказал Хуа Чэн, всё ещё не открывая глаз. — Я не могу появиться в таком виде. — Хорошо, — тихо ответил Се Лянь. — Я сделаю. Они сидели в тишине. Пятнадцать минут. А может, больше — время потеряло смысл в этом сумрачном кабинете, залитом лунным светом. Се Лянь смотрел на профиль Хуа Чэна — на разбитую бровь, на распухшую губу, на синяк, который уже начал желтеть по краям, — и чувствовал, как в груди поднимается что-то огромное, тёплое, почти болезненное. Он хотел спросить: кто это сделал? почему? ты в порядке? — но слова застревали в горле. И вдруг Хуа Чэн открыл глаза. Повернул голову к Се Ляню — медленно, плавно, как во сне. В разноцветных глазах — чёрном и золотистом — не было боли. Было что-то другое. Вопросительное. Робкое. Почти детское. — Можно я кое-что сделаю? — спросил он. Голос его был тихим, хриплым — и в этом голосе не было приказа, не было уверенности начальника. Было разрешение. Просьба. Почти мольба. Сердце Се Ляня пропустило удар. Он не знал, о чём спросил Хуа Чэн — или знал, но боялся себе признаться. Выдохнул. Сжал пальцы на коленях. И ответил: — Можно. Они смотрели друг другу в глаза. В сумраке кабинета, при лунном свете, при тишине, которая была такой густой, что её можно было резать ножом. Хуа Чэн наклонился — медленно, почти благоговейно, давая Се Ляню время отстраниться, если тот не хочет. Се Лянь не отстранился. Он сидел, не двигаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как ладони вспотели, как воздух стал тяжёлым и сладким одновременно. Хуа Чэн приближался. Его лицо — разбитое, но всё ещё прекрасное — было в нескольких сантиметрах. Се Лянь чувствовал его дыхание — тёплое, чуть прерывистое — на своей щеке, на губах. Запах антисептика, железа и чего-то родного, давно забытого. А потом — поцелуй. Он был не таким, как те, что Се Лянь помнил. Не жёстким, не требовательным, не оставляющим синяков и горечи во рту. Не теми поцелуями под наркотиками, когда он проваливался в эйфорию и не чувствовал ничего, кроме сладкой лжи. Не поцелуями незнакомцев в барах, которые пахли виски и чужими телами. Этот поцелуй был другим. Хуа Чэн поцеловал его мягко — так, будто боялся сломать. Губы — горячие, чуть шершавые из-за рассечения — прижались к его губам бережно, почти невесомо. Не напирали, не торопились, не требовали. Просто касались — и это касание было громче любых слов. Се Лянь закрыл глаза. Руки его сами поднялись и легли на плечи Хуа Чэна — не толкая, не притягивая, а просто ощущая, чувствуя тепло чужого тела через ткань рубашки. Хуа Чэн обхватил его лицо ладонями — как тогда, под столом, но теперь по-другому, нежно, почти благоговейно. Большие пальцы гладили скулы, очерчивали линию челюсти, останавливались на подбородке. Поцелуй длился секунду или вечность. Се Лянь не знал. Он чувствовал, как тает внутри — не наркотическое плавление в эйфории, а настоящее, живое, от которого хочется плакать и смеяться одновременно. Он чувствовал, как Хуа Чэн дрожит — едва заметно, но дрожит. Он чувствовал, как губы Хуа Чэна чуть отстраняются, потом возвращаются, потом снова отстраняются, будто тот не может насытиться. Это был поцелуй, которого Се Лянь ждал всю свою жизнь. Тот, которого был достоин. Не насилие, не принуждение, не сделка. Не обмен телами за дозу или деньги. А просто — два человека в лунном свете, два израненных, уставших, потерянных человека, которые наконец нашли друг друга. Хуа Чэн отстранился первым — на миллиметр, только чтобы посмотреть Се Ляню в глаза. В полутьме его разноцветные глаза сияли — влажные, живые, полные того, что не передать словами. — Прости, — прошептал он. — Я хотел сделать это по другому. Красиво. — Не проси прощения, — так же тихо ответил Се Лянь. — Так — лучше. Он коснулся губами уголка губ Хуа Чэна — осторожно, пробуя на вкус эту новую реальность. Потом — щеки, там, где не было синяка. Потом — сломанной брови, чуть выше шва. Потом — снова губ. Медленно. Бережно. Как будто они учились целоваться заново — в первый раз. Хуа Чэн обнял его — притянул к себе, уткнулся носом в его волосы, замер. В тишине кабинета, под лунным светом, они сидели, обнявшись, — два человека, которые прошли через ад и оказались друг у друга. И впервые за долгое время Се Лянь чувствовал себя не беглецом, не жертвой, не сломленной куклой, а просто — любимым. — Останься сегодня, — прошептал Хуа Чэн в его макушку. — Останусь, — ответил Се Лянь. И это было обещанием.