Эйфория

В переговорной было тихо. Только шелест бумаг — сухое, успокаивающее шуршание, — редкие покашливания, и мягкие шаги сотрудников, которые рассаживались по местам. Солнце лилось сквозь панорамные окна, заливая длинный стол золотистым светом, в котором плясали пылинки, как маленькие звезды. Се Лянь сидел на своём привычном месте — справа от Хуа Чэна, на расстоянии вытянутой руки, — и чувствовал, что сегодня ему чуть легче. Не хорошо, нет — рана внутри ещё саднила, но он решил, что поговорит, и это решение давало странное, почти спокойное тепло. Он здоровался с коллегами — мягко, с лёгкой улыбкой, — и те отвечали с заметным облегчением: «Доброе утро, Се Лянь!», «Как твои дела?», «Ты сегодня хорошо выглядишь». Он кивал, благодарил, желал хорошего дня — и краем глаза следил за Хуа Чэном. Тот сидел во главе стола — в чёрной рубашке сегодня, без красного, и это был знак. Чёрный — значит, настроение плохое. Чёрный — значит, лучше не подходить. Хуа Чэн был мрачен: брови чуть сдвинуты, губы сжаты, взгляд устремлён куда-то в документы, но не читает их — смотрит сквозь. Его пальцы медленно перебирали край папки, и в этом жесте было какое-то нервное, почти болезненное напряжение. Се Лянь отвернулся. Он не хотел смотреть. Не сейчас. Поговорят после совещания — или после работы, или когда будет правильный момент. Он взял ручку, приготовился записывать. И вдруг что-то промелькнуло перед глазами. Красное. Маленькое. Быстрое, как взмах крыла колибри. Се Лянь моргнул — подумал, показалось. Но нет: на стене, на идеально белой поверхности, прямо над головами сидящих, появилась маленькая красная точка. Дрожащая, живая — она скользнула по стене, потом исчезла, потом появилась снова, теперь уже на потолке. Се Лянь проследил за ней взглядом — и сердце его ухнуло вниз, потому что красная точка спустилась по стене и остановилась на затылке Хуа Чэна. Прямо на тёмных волосах, чуть выше воротника чёрной рубашки, горела крошечная алая звезда. Где-то за окном, в соседнем здании, кто-то наводил прицел. Время замедлилось. Се Лянь слышал, как бьётся его сердце — сначала в груди, потом в ушах, потом везде. Он видел, как женщина из отдела маркетинга, сидящая напротив, подняла глаза, заметила красную точку на голове Хуа Чэна — и её лицо побелело, как лист бумаги. Она прижала ладонь ко рту и прошептала, почти беззвучно: — Господин... Хуа Чэн повернулся. Не на голос — на движение, на смену воздуха. Он повернулся лицом к окну, и красная точка, которая только что горела на его затылке, скользнула вниз по шее и остановилась на груди. Прямо на сердце. Сквозь чёрную ткань рубашки красный луч казался почти зловещим — пульсирующим, живым, как змея, готовящаяся к броску. Хуа Чэн понял всё за долю секунды. Его глаза расширились, рот открылся, чтобы крикнуть — «Ложитесь!» или «Бегите!» или что-то такое, что могло бы спасти людей. Но Се Лянь был быстрее. Он не думал. Не рассуждал. Не взвешивал последствия. Тело сработало раньше мозга — он вскочил, перегнулся через подлокотник кресла и накинулся на Хуа Чэна, как тигрица на детёныша. Руки обхватили широкие плечи, он толкнул — сильно, отчаянно, — и они оба рухнули на пол. Се Лянь успел прижать голову Хуа Чэна к своей груди, укрыть его собой, закрыть его тело своим — худым, слабым, но в этот момент единственным щитом. Выстрела не было слышно. Снайпер использовал глушитель — короткий, влажный хлопок, похожий на то, как если бы кто-то с силой хлопнул книгой по столу. Но пуля пришла. Она пришла именно туда, где за секунду до этого находилось сердце Хуа Чэна. Где находилась красная точка. Где сейчас был Се Лянь, но уже чуть в стороне, потому что они упали, и траектория изменилась. Панорамное окно разлетелось. Это было красиво и страшно: стекло взорвалось фонтаном искр, миллиарды осколков разлетелись по комнате, сверкая на солнце, как алмазная пыль. Один из них больно полоснул Се Ляня по щеке, но он не почувствовал — адреналин заглушил всё. Стекло осыпалось на пол, на стол, на раскрытые папки, и в переговорную ворвался ветер — холодный, резкий, пахнущий городом и свободой. С улицы донёсся визг тормозов, чей-то крик, сигнализация ближайшей машины. Люди закричали. Повскакивали с мест, опрокидывая стулья, роняя планшеты и телефоны. Кто-то закрыл голову руками, кто-то упал под стол, кто-то побежал к выходу. Женщина из отдела маркетинга завизжала — тонко, пронзительно, как чайка над морем. Мужчина в очках толкнул дверь так сильно, что она отлетела к стене. Все бежали — кто в коридор, кто к лестнице, кто куда попало. А Хуа Чэн уже тащил Се Ляня за стол. Он двигался быстро, чётко, как солдат на поле боя — одна рука обхватила Се Ляня за талию, вторая за воротник, и они скользнули под массивную столешницу из чёрного стекла, в маленькое пространство, где было темно и тесно, но безопасно. Здесь, под столом, пахло полировкой для мебели и страхом. Хуа Чэн прижал Се Ляня спиной к одной из ножек, сам встал коленями на усыпанный осколками пол и положил руки ему на плечи — проверяя, ощупывая, убеждаясь, что всё цело. — Ты в порядке? — спросил он. Голос был низким, хриплым, почти срывающимся. — Се Лянь, ты в порядке? Смотри на меня. Скажи что-нибудь. Глаза Хуа Чэна — чёрный и золотистый — горели в полумраке под столом, как угли. В них был страх. Не за себя — за него. За Се Ляня. Се Лянь кивнул — быстро, коротко. Адреналин всё ещё бурлил в крови, сердце колотилось где-то в горле, но он чувствовал себя странно... живым. Более живым, чем за всю последнюю неделю. — Всё хорошо, — сказал он. И почти поверил в это. Хуа Чэн выдохнул — шумно, облегчённо. Потом убрал одну руку с плеча, положил на запястье Се Ляня — просто так, чтобы касаться, чтобы быть уверенным, что он здесь, рядом. И вдруг его пальцы дрогнули. Он опустил взгляд — на свою ладонь, лежащую на предплечье Се Ляня, — и увидел, что она влажная. Липкая. Тёплая. Он убрал руку. И замер. На белой рубашке Се Ляня — идеально белой сегодня, свежей, только что из химчистки — расплывалось красное пятно. Оно росло прямо на глазах: сначала маленькая точка, размером с монету, потом разлилось шире, как цветок, распускающийся на ускоренной съёмке. Кровь пропитала ткань, потекла по рукаву, собралась каплей на локтевом сгибе и упала на пол — медленно, тяжело, почти беззвучно. Се Лянь проследил за взглядом Хуа Чэна. Посмотрел на свою руку — и только сейчас почувствовал боль. Острую, режущую, как будто по коже провели лезвием. Должно быть, осколок стекла или сама пуля — он не знал и не хотел знать. — Всё хорошо, — повторил он, и голос его чуть дрогнул. — Мне не больно. Это было неправдой. Было больно. Очень. Казалось, что предплечье горит огнём, что кто-то водит по ране раскалённым железом. Но он не хотел, чтобы Хуа Чэн видел его боль. Не сейчас. Не после того, как он едва не потерял его. Хуа Чэн смотрел на кровь. И в его глазах — чёрном и золотистом — не было благодарности. Не было облегчения. Там было только одно слово, высеченное пламенем: «Убью». Не Се Ляня. Того, кто посмел поднять руку на него. На них. Того, кто сейчас, возможно, сворачивает винтовку в соседнем здании и думает, что промахнулся. Хуа Чэн убьёт его. Найдёт. Уничтожит. Это читалось в каждой линии его лица, в каждом напряжённом мускуле. — Саньлан, — тихо сказал Се Лянь. Он обхватил лицо Хуа Чэна своими руками — ладони легли на щёки, гладкие, чуть колючие от небритой кожи. Пальцы коснулись висков, почувствовали биение пульса — частое, сильное, как у загнанного зверя. Се Лянь сжал его лицо мягко, но уверенно, притягивая ближе, заставляя смотреть на себя, только на себя. — Мне не больно, — прошептал он. Почти в губы. Почти как поцелуй. — Саньлан, слышишь? Мне не больно. Глаза Хуа Чэна дрогнули. Лёд в них дал трещину. Он посмотрел на Се Ляня — на его бледное лицо, на царапину на щеке, на испачканную кровью рубашку, — и спросил, почти беззвучно: — Ты назвал меня Саньланом? Се Лянь кивнул. Уголки его губ чуть приподнялись — в болезненной, усталой, но настоящей улыбке. — Да. И тогда Хуа Чэн сделал то, чего не позволял себе всё это время. Его рука поднялась — медленно, почти несмело, — и ладонь легла на щеку Се Ляня. Пальцы — длинные, горячие — коснулись скулы, провели по линии челюсти, остановились на подбородке, чуть приподняв его. Большой палец провёл по нижней губе — едва-едва, как обещание. — Я скучал, — сказал Хуа Чэн. Голос его был низким, срывающимся, как будто эти слова он носил в себе годами и наконец выпустил наружу. — Я искал тебя. Так долго. Се Лянь замер. Сердце, которое только что колотилось от страха, теперь билось от чего-то другого — огромного, незнакомого, почти пугающего. — Искал меня? — переспросил он. — Да, — Хуа Чэн сжал его подбородок чуть крепче, не давая отвести взгляд. — Но потом. Обсудим потом. Сейчас надо осмотреть тебя. Они выбрались из-под стола. Переговорная была пуста — все разбежались, только осколки стекла хрустели под ногами, да ветер шевелил разбросанные бумаги. Хуа Чэн поддерживал Се Ляня за поясницу — осторожно, как хрупкую драгоценность, — и они вышли в коридор, оставляя за собой маленькие кровавые следы на полированном полу. Медицинский кабинет был на десятом этаже. Спускались на лифте — в тишине, под приятную, ненавязчивую мелодию, которая сегодня казалась издевательски спокойной. Хуа Чэн не отпускал его — рука всё так же лежала на пояснице, и сквозь тонкую ткань рубашки Се Лянь чувствовал её тепло, как единственное лекарство от боли, которая пульсировала в руке. Медсестра — молодая, шустрая женщина — осмотрела рану, покачала головой, но сказала, что всё не так страшно: — Царапина, но глубокая. Осколком, скорее всего. Повезло, что не задело крупные сосуды. Она обработала рану антисептиком — Се Лянь зашипел сквозь зубы, но не отстранился, — наложила несколько стежков, Хуа Чэн стоял рядом, сжимая кулаки, и смотрел на иглу так, будто это его самого зашивали без наркоза. Потом наложила повязку — белую, чистую, тугую, — дала рекомендации: не мочить, не поднимать тяжести, завтра прийти на перевязку. И отпустила. В кабинет Хуа Чэна они поднялись снова на лифте. Молча. Рядом. Почти касаясь плечами. Кабинет встретил их тишиной. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо за панорамным окном в нежные персиковые и розовые тона. Щербатые края разбитого стекла в переговорной не были видны отсюда — здесь было всё как прежде: чёрные стены, красные акценты, запах древесины и дорогого парфюма. Се Лянь сел на диван — устало, всем телом, откинувшись на спинку. Хуа Чэн опустился рядом — не напротив, а рядом, почти вплотную. Долго молчали. Потом Хуа Чэн заговорил. Он рассказывал всё — медленно, с паузами, иногда замолкая, чтобы посмотреть в глаза Се Ляню, убедиться, что он слушает, что он не убежал, не закрылся. — Я искал тебя, — начал он, глядя на свои руки. — После школы. Когда ты пропал. Когда твои родители... — он запнулся. — Я не знал, где ты. Никто не знал. Я объездил полгорода, спрашивал, искал, нанимал людей. Бесполезно. Ты словно исчез. Растворился. Он провёл рукой по лицу — устало, по-мужски. — Пять лет. Я искал тебя пять лет. И нашёл — случайно. Увидел в каком-то отчёте. Ты был... — он сжал челюсть, не договорив. — Ты был не в лучшем состоянии. Я не мог подойти сразу. Ты бы испугался. Или не поверил. Или подумал, что это галлюцинация. Се Лянь слушал, не перебивая. В груди разрасталось что-то теплое и больное одновременно — как цветок, пробивающий сквозь лёд. — Это я дал деньги Ши Цинсюаню. Чтобы он выкупил тебя. Он не знал, от кого, я попросил передать анонимно. Потом, когда я увидел тебя в больнице... после передоза... я решил подождать. Ты был сломлен. Ты был на грани. Я боялся, что если скажу сразу — ты сломаешься окончательно. Он замолчал на секунду, собираясь с мыслями. — Потом была работа. Ты пришёл, ты старался, ты улыбался. И я думал — может, ты узнал меня? Может, помнишь? Но ты не подавал вида. Ты смотрел на меня как на чужого. Я решил, что ты забыл. Что те годы стёрлись. И я не хотел рассказывать — я хотел, чтобы ты узнал меня заново. Не как Саньлана из прошлого, а как Хуа Чэна из настоящего. Се Лянь сглотнул. В горле стоял ком. Он хотел заговорить, но слова не шли. — А когда ты назвал меня Саньланом, — Хуа Чэн повернулся к нему, и в его глазах — чёрном и золотистом — стояло что-то влажное, почти прозрачное. — Я думал, ты вспомнил. Но оказалось — ты отходил от наркотиков. Бред. Ты меня не узнал. — Ты не дал мне времени, — тихо сказал Се Лянь. — Я боялся, — признался Хуа Чэн. — Боялся, что ты не захочешь меня знать. Что подумаешь, будто я следил за тобой. Что я... монстр какой-то. Я планировал рассказать всё на ужине в пятницу. Но моя мама... она приехала раньше. Я не успел. Се Лянь закрыл глаза. Воспоминания нахлынули — школьный двор, клубничный леденец, солнечный луч на разноцветных глазах. А потом — больница, белый свет, машина Хуа Чэна, его лицо над ним в темноте. — Я узнал тебя, — сказал Се Лянь, открывая глаза. Голос его был ровным, но в глубине дрожал. — Возле больницы, когда ты приехал забирать меня. Я узнал глаза. Но подумал — совпадение. Мало ли людей с гетерохромией. Ты был слишком... красивым. Слишком богатым. Слишком недосягаемым. Я решил, что мой больной мозг снова подсовывает мне Саньлана везде. Они сидели долго. Говорили о многом — вспоминали школьные годы, общих знакомых, тот самый день на футбольном поле, когда Саньлан защитил его от старшеклассников. Как смеялись на переменах. Как он тайком рисовал портреты Се Ляня на полях тетрадей. Как Се Лянь прятал клубничный леденец в карман и хранил обёртку три года, пока мать не выстирала куртку. Смеялись сквозь слёзы. Молчали, глядя в закатное небо. И снова говорили. — Саньлан был моей первой любовью, — сказал Се Лянь, когда солнце почти село и комната наполнилась сумерками. Он не смотрел на Хуа Чэна — смотрел на свои руки, на повязку, белеющую в темноте. — Я думал, ты уехал. Я думал, у тебя теперь семья, дети. Я думал, ты счастлив. И я был рад за тебя. Даже когда мне было больно. Даже когда мне казалось, что я умираю. Тишина повисла в комнате — густая, бархатная. — Я разрешаю называть себя Саньланом только особенным людям, — тихо сказал Хуа Чэн. Се Лянь повернулся — и встретил его взгляд. Тёплый. Родной. Такой, каким он запомнил его много лет назад. — Ты — особенный. Сердце Се Ляня пропустило удар. Потом забилось снова — ровно, спокойно, как будто наконец нашло свой ритм. За окном зажглись звёзды. Где-то внизу, в городе, горели фонари, машины шуршали шинами по асфальту, люди жили своей жизнью. А здесь, в этом тёмном кабинете, на кожаном диване, сидели двое — и впервые за много лет ни один из них не чувствовал себя одиноким. — Саньлан, — тихо позвал Се Лянь, пробуя имя на вкус, как дорогое вино. — Да? — отозвался Хуа Чэн. — Ничего. Просто хотел сказать. Они улыбнулись друг другу — оба, одновременно, — и в этой улыбке было обещание. Не громкое, не пафосное. Простое: что бы ни случилось, теперь они не одни. Что прошлое не исправить, но будущее можно написать заново — чистыми, неисписанными чернилами. Се Лянь почувствовал, как боль в руке стихает. Или ему просто показалось. Но какая разница — теперь у него был Саньлан. Настоящий. Рядом. И это было важнее любых ран.