Эйфория

Время оказалось обманчивой вещью. Се Лянь моргнул — и три месяца пролетели, как три удара сердца. Он не заметил, как в его квартире перестало пахнуть одиночеством, как его вещи перекочевали в шкаф Хуа Чэна, как зубная щётка обрела пару на полке в ванной. Переезд случился сам собой — незаметно, естественно, как смена времён года. Однажды он просто перестал возвращаться в свою маленькую квартиру на окраине, потому что возвращаться хотелось сюда — туда, где пахло сандалом и древесиной, где его ждали тёплые объятия и тихий голос, говоривший: «Ты вернулся. Я скучал». Теперь они жили вместе. Обедали вместе — за большим столом в гостиной, где панорамные окна открывали вид на город, который днём был серым и деловым, а вечером превращался в россыпь драгоценных огней. Хуа Чэн готовил сам — удивляя Се Ляня умением обращаться с ножом и сковородой, хотя мог бы нанять лучших поваров. «Я хочу готовить для тебя», — говорил он, и в этих словах было больше нежности, чем в любых ресторанных изысках. Тёплыми вечерами они сидели в обнимку на широком подоконнике, укрытые одним пледом, и смотрели на звёзды. Хуа Чэн показывал созвездия — Орион, Большая Медведица, Кассиопея, — и рассказывал древние мифы, пересказывая их на свой лад, добавляя детали, от которых Се Лянь улыбался и качал головой. «Ты всё выдумываешь», — говорил он, а Хуа Чэн целовал его в висок и отвечал: «Но это красиво». Это было красиво. Всё было красиво. Хуа Чэн летал в Лондон — на переговоры, которые никак не могли завершить удалённо. В первый раз он уехал на неделю, и Се Лянь почувствовал, как пусто стало в квартире без него. Во второй — на три дня. В третий — снова на пять. Но каждый день, ровно в девять вечера по местному времени, приходило сообщение: «Думаю о тебе». И следом: «Скучаю. Постараюсь решить всё быстрее». Се Лянь отвечал: «Я жду» — и это было правдой. Он ждал. Сжимал телефон в руках, смотрел на экран, улыбался и ждал. Ши Цинсюань и Хэ Сюань решили взять ребёнка из детского дома. Новорождённого. Се Лянь узнал об этом за ужином, когда Цинсюань, сияющий и взволнованный, выпалил: — Мы уже подали документы! Там мальчик, ему три недели! Его зовут… мы ещё не придумали, но мы его назовём красиво, ты не переживай! Он размахивал руками, едва не опрокинув бокал с красным вином, и Се Лянь смотрел на него и думал: «Ты будешь хорошим отцом». Не вслух — вслух он сказал: «Я рад за вас» — и это было правдой. Хэ Сюань, обычно сдержанный и молчаливый, рассказывал о планах: они уже переделали одну из комнат в спальню — с голубыми стенами и облаками на потолке, купили кроватку, коляску, игрушки. «Мы выполнили всё по пунктам, — говорил он, и в его строгом голосе слышалась гордость. — У нас список. Там сорок три пункта. Мы сделали тридцать восемь». Когда они собирались вчетвером — в квартире Хуа Чэна, в ресторанах, в парках, — говорили о многом. О будущем, о прошлом, о том, как быстро летит время. О том, что Се Лянь бросил наркотики, совсем, уже больше трех месяцев как, что он спит без кошмаров, что он улыбается. Цинсюань говорил: «Ты другой, Лянь. Ты светишься». Се Лянь тогда покраснел и украдкой взглянул на Хуа Чэна, который сидел рядом, положив руку ему на колено. Это было тепло. Это было хорошо. Всё было так хорошо, что Се Лянь не верил. Каждый день он просыпался с мыслью: «Скоро должно что-то случиться». Не может быть, чтобы жизнь была такой — без боли, без страха, без унижений. Он слишком хорошо знал, как устроен мир, чтобы поверить в долгое счастье. Это была не паранойя — это был опыт. Горький, выжженный на коже, на костях, на самой душе опыт. Он не говорил об этом Хуа Чэну — не хотел омрачать его радость, его веру в то, что всё наладилось. Но внутри, глубоко, в том месте, где прятались старые шрамы, теплилась тревога. Она не кричала — она шептала. «Подожди. Скоро». И этот день случился. Был вечер. Се Лянь засиделся в офисе — проверял документы, раскладывал папки, отвечал на последние звонки. Кабинет Хуа Чэна был пуст — тот уехал на деловой ужин с партнёрами из Японии, обещал вернуться к полуночи. Се Лянь уже собирался домой, когда телефон завибрировал. СМС от Хуа Чэна: «Выходи. Я подъехал». Се Лянь нахмурился. Странно. Хуа Чэн должен был быть в ресторане ещё как минимум час — он сам видел бронь, сам записывал встречу в календарь. Может, освободился раньше? Или ужин отменили? Он написал ответ: «Ты освободился раньше?» Ответ пришёл через несколько секунд: «Да. Жду тебя внизу». Что-то было не так. Хуа Чэн никогда не писал так коротко. Он всегда добавлял «люблю», «целую», «соскучился». Всегда ставил смайлики — маленькое сердечко или подмигивающую рожицу. А тут — сухо. Безлико. Как будто… как будто не он писал. Но Се Лянь отогнал тревогу. Может, устал. Может, настроение плохое. Бывает же. Он быстро собрался — сунул телефон в карман, накинул пиджак, проверил, на месте ли ключи. Внизу, в холле, было пусто. Охранника не было — его кресло пустовало, на столе не было привычно дымящейся недопитой кружки кофе. Се Лянь подумал: «Отошёл, наверное за кофе». Вышел на улицу. Вечер был тёплым — лето, воздух пах пылью и цветами, где-то вдалеке играла музыка. Но машины Хуа Чэна не было. Ни чёрного Mercedes, ни другой — никакой. Только редкие прохожие, только фонари, отбрасывающие на асфальт оранжевые круги. Се Лянь вытащил телефон, чтобы позвонить — и в ту же секунду кто-то схватил его сзади. Рука — огромная, грубая — стиснула его поперёк груди, прижимая к себе. Вторая рука зажала лицо влажной, пахнущей химией тряпкой. Хлороформ. Или что-то подобное — Се Лянь узнал этот запах, эту резкую, сладковатую горечь, которая ударила в ноздри, в горло, в лёгкие. Он брыкался — бил ногами, пытался вырваться, царапал руку, сжимавшую его, — но силы покидали его с каждым вздохом. Мир поплыл, фонари расползлись в цветные кляксы, звуки стали далёкими, как сквозь вату. Он провалился во тьму — не сразу, а ступенчато: сначала погасли краски, потом звуки, потом боль, потом страх, потом всё. Тьма была глубокой. Без снов. Без мыслей. Без ничего. Он очнулся от холода. Ледяной, пробирающий до костей холод, который шёл от пола, от стен, от воздуха, который был сырым и тяжёлым, как в подвале. Голова раскалывалась — пульсирующая, острая боль, от которой тошнило. Он попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, как свинцовые пластины. С трудом, сквозь резиновую пелену, он разлепил их. Перед ним была камера. Маленькая, без окон, с каменными стенами, покрытыми сыростью и плесенью. Пол был бетонным — ледяным, грязным, в каких-то тёмных пятнах, которые лучше было не разглядывать. Железная дверь — тяжёлая, ржавая, с маленькой щелью внизу, из-под которой пробивался тусклый, желтоватый свет. В камере не было мебели — только цементный пол, стены и он, Се Лянь, сидящий на корточках в углу, в одной рваной футболке и брюках, которые стали мокрыми и холодными. Он попытался встать — ноги не слушались, колени дрожали. Попытался вспомнить, как здесь оказался — в голове была пустота, только смутные образы: телефон, улица, тряпка, тьма. Сколько прошло времени? Час? День? Неделя? Он не знал. За дверью послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, неторопливые — как у человека, который знает, что его здесь боятся, и наслаждается этим. Шаги приближались. Се Лянь вжался в стену, обхватив себя руками, и замер. Дверь открылась с протяжным скрипом, за которым послышался лязг засова. Свет из коридора ударил в глаза, ослепляя, заставляя щуриться. На пороге стоял мужчина — статный, высокий, в дорогом костюме, с идеальной причёской и хищной, почти звериной улыбкой. Лицо его показалось Се Ляню смутно знакомым — он рылся в памяти, вытаскивая обрывки воспоминаний, но голова болела слишком сильно, чтобы думать. Мужчина осмотрел его — с ног до головы, медленно, смакуя каждую секунду его страха. Потом улыбнулся — влажно, мерзко, обнажая ровные белые зубы. — Се Лянь, — сказал он, и голос его был мягким, почти ласковым. — Как же я рад тебя видеть. Ты был моим любимчиком. Что-то щёлкнуло в голове. Голос. Улыбка. Осанка. Се Лянь узнал его — не сразу, потому что сейчас этот человек выглядел иначе. Не было скромной одежды, не было дешёвых очков в тонкой оправе, не было той незаметности, которая делала его серой мышью в офисе. Сейчас он был другим — сильным, опасным, властным. Офисный работник. Тот, кто всегда здоровался с ним в коридоре. Тот, кто смотрел в его сторону чуть дольше, чем следовало. Тот, кто иногда приносил документы и задерживался на лишнюю минуту. Се Лянь вспомнил: моментами он видел это лицо и раньше — когда был под наркотиками, когда красный свет горел в подпольном баре, когда его тело переставало принадлежать ему. — Цзюнь У, — прошептал Се Лянь. Голос его был сухим, срывающимся, как у человека, который долго не пил. — Это был ты. Ты дал мне подписать контракт. Цзюнь У рассмеялся — тихо, довольно, как кот, который наконец поймал мышь, за которой охотился годами. — Умный мальчик, — сказал он. — Соображаешь, несмотря ни на что. Он подошёл ближе, наклонился, взял Се Ляня за подбородок — пальцы были холодными, влажными, как у рептилии. Повернул его лицо то влево, то вправо, рассматривая, оценивая. — Ты стал ещё красивее, — прошептал он. — Хуа Чэн хорошо за тобой ухаживал. Жаль, что теперь ты снова мой. Он выпрямился, щёлкнул пальцами, и в камеру вошли двое — здоровенные, лысые, с мясистыми лицами и пустыми глазами. Один нёс маленький поднос, на котором лежал шприц — стеклянный, с мутноватой жидкостью внутри. Игла блеснула в тусклом свете, и Се Лянь почувствовал, как всё внутри него сжалось в тугой комок. Он отполз к стене, вдавился в неё спиной, чувствуя, как холодный камень впивается в лопатки. — Нет, — прошептал он. — Пожалуйста. Только не это. Я сделаю всё, что угодно. Только не это. Пожалуйста. Он смотрел на шприц, и перед глазами вставали картинки — годы ада, иглы, вены, которые уже не находили с первого раза, ломка, бред, боль. И то, как он выбрался. Как Хуа Чэн держал его за руку. Как он не принимал ничего уже больше трех месяцев. Четыре месяца чистоты. Четыре месяца свободы. — Прошу вас… — голос его сорвался, превратился в хрип. Его схватили. Один мужик — слева, второй — справа, руки, как тиски, впились в плечи, прижали к полу. Се Лянь дёргался, извивался, но куда ему было против двух здоровенных верзил, ослабленному, голодному, с больной головой и подкашивающимися ногами. Цзюнь У взял шприц. Подошёл. Улыбнулся. Игла вошла в вену — почти безболезненно, только маленький укол, как комариный укус. Но Се Лянь знал, что последует за этим. Наркотики подействовали быстро. Сначала — тепло, разливающееся по венам, как горячее молоко. Потом — лёгкость, невесомость, чувство, будто тело перестало существовать, осталась только душа, парящая в небе. А потом — эйфория. Та самая, знакомая, от которой он отвык за три месяца. Она накрыла его с головой, как волна, унося в те же самые видения, что раньше. Но на этот раз видения были другими. Он видел Хуа Чэна — их первый поцелуй в лунном свете, его руки на своей талии, его губы на своих губах. Слышал его голос: «Я люблю тебя». Он видел свадьбу Ши Цинсюаня и Хэ Сюаня — зелёную лужайку, цветочную арку, счастливые слёзы. Он чувствовал, как танцует, смеётся, поднимает бокал. Он видел их совместные ужины — тёплый свет свечей, запах еды, руки, переплетённые на скатерти. Он видел, как Хуа Чэн учит его играть в шахматы, а он всё равно проигрывает, потому что не может сосредоточиться — слишком занят рассматриванием его лица. Он видел утро — пробивающийся сквозь шторы солнечный свет, горячий кофе в постель, поцелуй в плечо. Всё это было так реально, так ярко, так полно. Но эйфория то уходила, то возвращалась. И в моменты, когда туман рассеивался, Се Лянь чувствовал реальность. Он был голым. Холодный воздух касался кожи, и это прикосновение было мерзким, липким, как чьи-то руки. Чьи-то руки — да, они были на нём. Грубые, потные, жирные пальцы сжимали его бёдра, раздвигали ноги, входили в него без спроса, без ласки, без ничего. Где-то рядом смеялись. Кидали деньги — грязные купюры, которые падали на бетонный пол, на его лицо, на его тело. Он слышал голос Цзюнь У: — Хуа Чэн бросил тебя. Зачем ты ему такой — грязный, ломкий, наркоман? Ши Цинсюань тоже бросил. У него теперь семья, скоро будет ребёнок. Ты никому не нужен. Се Ляню хотелось кричать — но сил не было. Он смотрел в потолок, в котором не было звёзд, и ждал, когда снова придет эйфория и унесёт его в воспоминания. Потому что там, в воспоминаниях, он был любим. Там, в воспоминаниях, он был дома. Потом ему снова кололи. Шприц — игла — боль — тепло — небо — Хуа Чэн улыбается — Цинсюань машет рукой — всё хорошо — всё хорошо — всё хорошо. Потом отпускало — и снова был холод. Боль внизу живота. Кровь на внутренней стороне бёдер. Синяки на запястьях, на шее, на груди. Рвота — желчью, потому что есть было нечего. Его не кормили. Или кормили, но он не помнил. Только вода — иногда, мутная, из железной кружки, которую ставили на пол и забывали. Сколько прошло времени? Се Лянь не знал. Дни, недели, месяцы — всё смешалось в одну больную, липкую массу. Он перестал сопротивляться. Зачем? Сопротивление не помогало. Он делал всё, что просили — ложился, раздвигал ноги, закрывал глаза. Он стал куклой. Тряпичной, поломанной, выброшенной. Он начал забывать, что такое любовь. Что такое счастье. Что такое дом. Но где-то глубоко, в самом тёмном углу его сознания, теплилась искра. Она была маленькой, слабой, почти потухшей. Но она горела. Она шептала: «Хуа Чэн придёт. Он искал тебя пять лет — найдёт и сейчас. Он спасёт тебя. Только держись». Се Лянь держался. Хотя уже не знал, зачем.