Эйфория

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов. Две тысячи сто шестьдесят минут. Хуа Чэн перестал спать на третью ночь, потому что каждый раз, когда он закрывал глаза, ему снился Се Лянь — его улыбка, его голос, его руки, которые он больше никогда не сможет держать в своих, если не найдёт. Чёрные круги залегли под разноцветными глазами, кофе заменил воду, а вода — сон. Он ходил по кабинету — от стены к стене, от стола к окну, как зверь в клетке, — и пытался понять, что же он упустил. Где ошибся. Почему не подумал заранее о том, что прошлое может вернуться. Почему не нанял охрану. Почему не смотрел в оба. Почему, почему, почему — бесконечный, изматывающий рефрен, который грыз его изнутри. Ши Цинсюань плакал. Он сидел на диване в кабинете Хуа Чэна — тот самый, на котором они с Се Лянем сидели обнявшись, тот самый, где впервые поцеловались в лунном свете, — и плакал. Иногда тихо, почти беззвучно, только слёзы текли по щекам и падали на сжатые в кулаки руки. Иногда — громко, взахлёб, с рыданиями, которые сотрясали всё тело. Хэ Сюань обнимал его — молча, терпеливо, гладил по спине, по голове, целовал в висок. Не говорил «всё будет хорошо», потому что это было бы ложью. Просто был рядом. Это было единственное, что он мог сделать. Две недели они сидели в ожидании. Каждый день приносил новые вопросы и ни одного ответа. Охранник, которого не было на месте в день исчезновения, рассказал, что ему позвонили из офиса — женский голос сказал, что у него выходной, и он, ничего не подозревая, не вышел на смену. Голос не удалось идентифицировать — слишком тихий, слишком искажённый. Камеры засняли, как Се Лянь выходит из здания — белую рубашку, тёмные волосы, лёгкую походку, — а потом ничего. Чёрная пустота. Запись стёрта — профессионально, чисто, без возможности восстановления. Хуа Чэн поднял на уши всех. Полицию, частных детективов, своих людей, знакомых знакомых — всех, кто мог хоть чем-то помочь. Се Ляня искали каждый день — обходили квартал за кварталом, проверяли камеры в радиусе километра, опрашивали свидетелей. Ничего. Ни следа. Ни зацепки. Только тишина, которая стала невыносимой. — Вы что-то нашли? — спрашивал Хуа Чэн каждый день, врываясь в полицейский участок, и голос его был ледяным, а глаза — горящими. — Хоть какую-то зацепку? Хоть что-то? Ответ был всегда один. Отрицание. Сожалеющее, но бесполезное. «Нет, господин Хуа. Мы ищем. Но пока пусто». Хуа Чэн сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, и уходил, не попрощавшись. А потом появился молодой полицейский. Звали его Линь, ему было лет двадцать пять, и он был из тех людей, которые видят то, что другие пропускают. Он попросил о встрече — и Хуа Чэн принял его в тот же час, в ту же минуту. — Я заметил странность, — сказал Линь, разворачивая распечатки с камер наблюдения. Он указал на размытую фигуру в углу кадра — человека, который стоял слишком близко к выходу, слишком часто смотрел в камеру, слишком явно следил. — Офисный работник. Цзюнь У. Он странно смотрит на Се Ляня. Находится достаточно близко. Будто следит. Хуа Чэн вгляделся в размытое лицо — и в груди что-то ёкнуло. Он знал этого человека. Видел его в офисе. Тот всегда здоровался, всегда улыбался, всегда смотрел чуть дольше, чем нужно. Хуа Чэн тогда не придал значения — мало ли, кто на кого смотрит. Теперь он знал: это была ошибка. Фатальная. — Найдите его, — приказал он. — Найдите немедленно. Искать начали в тот же день, но Цзюнь У исчез — будто сквозь землю провалился. Квартира пуста, телефон отключён, ни родственников, ни друзей. Чисто. Слишком чисто. На восемнадцатый день — когда надежда почти угасла — на телефон Хуа Чэна пришло сообщение. Без номера, без подписи. Только фото — одно-единственное, от которого кровь застыла в жилах. Се Лянь лежал на холодном бетонном полу — грязный, избитый, с синяками, которые расползлись по лицу, по шее, по рукам фиолетовыми, жёлтыми, чёрными пятнами. На его теле была кровь — на губах, на груди, на бёдрах, — и никто не знал, чья она. Его или чужая. Глаза были открыты, но пусты — как у куклы, у которой выключили свет. Рядом с его лицом лежал грязный шприц — игла блестела в тусклом свете. Телефон Хуа Чэна полетел в стену. С грохотом, с треском, с визгом разбитого пластика и стекла, разлетелся в дребезги. Ши Цинсюань, сидящий на диване, вздрогнул всем телом, поджал губы, и даже плакать перестал — замер, как статуя, глядя на разбитый телефон, на побелевшее лицо Хуа Чэна. — Найти, — прорычал Хуа Чэн голосом, которого никто никогда не слышал. — Найти этого ублюдка. Найти Се Ляня. Живым. Ещё два дня затишья. Два дня, которые тянулись как две вечности. Хуа Чэн не спал, не ел, не пил — он только ждал. Стоял у окна, глядя на город, и прокручивал в голове каждый момент, каждое слово, каждую секунду, проведённую с Се Лянем. «Я найду тебя, — шептал он в темноту. — Я обещаю. Я найду». А потом, на третий день — когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, — в кабинет влетел тот самый молодой полицейский. Не постучавшись, не поздоровавшись — влетел, запыхавшийся, с горящими глазами, и закричал почти на вдохе, не успев отдышаться: — Я засёк сигнал! Всего на секунду, но он был! Телефон. Тот, с которого пришло фото. Я зафиксировал координаты! Хуа Чэн рванул к нему — оказался рядом быстрее, чем тот успел моргнуть. — Где?! — На окраине города. Заброшенный завод. Старая промзона, там уже лет десять ничего не работает. Но сигнал шёл оттуда. Точно. Я перепроверил трижды. Времени не было. Хуа Чэн не стал ждать, пока полиция соберётся, не стал договариваться об облаве, не стал никому звонить — кроме Хэ Сюаня. Тому он сказал коротко: «Нашёл. Вызывай всех. И не вздумай ехать за мной». Хэ Сюань, не задавая вопросов, набрал номер полиции. Спецотдел, группа захвата, скорая — всё, что можно было поднять за пятнадцать минут, подняли. Сирены взвыли по всему городу. А Хуа Чэн уже сидел в машине. Чёрный Mercedes рванул с места, как выпущенная из лука стрела — двигатель взревел, покрышки завизжали по асфальту, и город сжался до тонкой линии за стеклом. Он ехал с той скоростью, которую могла выжать его машина — двести, двести двадцать, двести пятьдесят. Фонари размазывались в цветные полосы, ветер свистел в открытое окно, но он не замечал ни холода, ни скорости, ни риска. Внутри была только одна мысль: «Успеть». На окраине он остановился заранее — в километре от заброшенного завода, за поворотом, чтобы машины не было видно. Вышел, хлопнул дверью, вытащил из бардачка пистолет — тот самый, который всегда лежал на всякий случай, но никогда не использовался. Проверил обойму, передёрнул затвор. Взял фонарик. И пошёл. Заброшенный завод возвышался в темноте, как скелет древнего чудовища — ржавые фермы, выбитые окна, облупившиеся стены, на которых когда-то красовался лозунг, стёршийся до нечитаемой надписи. Внутри было темно. Хуа Чэн вошёл через главный ход — под ногами хрустело битое стекло и какой-то мусор, в воздухе пахло сыростью, ржавчиной и чем-то сладковато-тошнотворным. Капала вода — где-то вдалеке, монотонно, как отбивающий секунды метроном. Он не включал фонарик — шёл на звук, на запах, на ощущение. Сердце колотилось где-то в горле, но рука, сжимавшая пистолет, была твёрдой. И он нашёл их. В глубине здания, в бывшем цеху, где когда-то стояли станки, горел тусклый свет — одна лампочка на длинном проводе, раскачивающаяся от сквозняка, отбрасывала пляшущие тени. В центре комнаты на стуле сидел Се Лянь. Его руки были привязаны к подлокотникам грубой верёвкой — верёвка впивалась в кожу, оставляя красные полосы. Одежда — та самая, в которой он пропал, белая рубашка и бежевые брюки, — была грязной, порванной, в пятнах крови, в его крови, Хуа Чэн понял это почти сразу, и сердце его сжалось, и какой-то чёрной мазутной субстанции. Волосы спутались, лицо было бледным, как полотно, губы — потрескавшимися и синими. Он был без сознания — или в забытьи, Хуа Чэн не мог разобрать с такого расстояния. Рядом с ним стоял мужчина. Цзюнь У. Он крутил в руках шприц — тот самый, стеклянный, с мутноватой жидкостью внутри, — и улыбался. Улыбался той хищной, самодовольной улыбкой, от которой хотелось выстрелить сразу, не думая. — Ты быстро приехал, — сказал Цзюнь У, даже не оборачиваясь. — Не ожидал. Быстрее, чем я рассчитывал. Хуа Чэн вышел из своего укрытия. Пистолет был направлен на Цзюнь У — рука не дрожала, дыхание было ровным, но внутри всё кипело, бурлило, требовало крови. — Что тебе нужно? — спросил Хуа Чэн. Голос его был тихим — но в этой тишине слышалась смерть. Цзюнь У рассмеялся — негромко, сухо, как треск сухих веток в костре. — Что мне нужно? — он провёл пальцами по волосам Се Ляня — медленно, почти ласково, и Хуа Чэна передёрнуло от этого жеста. — Он был моим любимчиком. Ты забрал его у меня. Мне нужно то, что принадлежит мне по праву. Он сделал паузу, повернулся к Хуа Чэну, и его глаза — маленькие, масляные — горели безумием. — Я не давал ему дозу уже день. У него ломка. Просто посмотри. Он ловко, профессионально, одним движением вколол иглу в вену Се Ляня — туда, где было больше всего следов, где кожа была истончена до синевы. Се Лянь застонал — не от боли, а от облегчения. Тело его напряглось на секунду, потом расслабилось, лицо разгладилось, и на губах появилась та самая эйфорическая, нереальная улыбка, от которой Хуа Чэну захотелось выть. — Видишь? — прошептал Цзюнь У, наклоняясь к уху Се Ляня. — Ему хорошо. Ты не даёшь ему того, что нужно. А я даю. Он выпрямился, полез в карман и достал ещё один шприц — с жидкостью другого цвета, мутно-жёлтой, почти бурой. Подержал его на свету, повертел, полюбовался. — Ой, а что это у меня? — он улыбнулся, обнажая зубы. — А это, дорогой господин Хуа, доза, которая отправит твоего любимого в рай. Навсегда. Хуа Чэн направил пистолет прямо в голову Цзюнь У. Пальцы на спусковом крючке замерли в миллиметре от нажатия. — Даже не вздумай, — сказал он. С улицы донеслись сирены — сначала далёкие, потом ближе, громче, настойчивее. Рев двигателей, хлопанье дверей, голоса в мегафоны: «Вы окружены! Сдавайтесь!» Цзюнь У бросил взгляд на разбитое окно, за которым мигали сине-красные огни, и улыбнулся — спокойно, даже радостно. — Я сдаюсь, — сказал он. И в тот же миг, не меняя выражения лица, быстрым, отточенным движением вогнал иглу в бедро Се Ляня — туда, где крупная вена была близко к поверхности. Хуа Чэн выстрелил. Пуля попала в грудь — правая сторона, где сердце. Цзюнь У охнул, пошатнулся, выронил шприц, который покатился по грязному полу, оставляя за собой мутный след. Но не упал. Он стоял, схватившись за грудь, из которой сочилась кровь — тёмная, почти чёрная в тусклом свете, — и смотрел на Хуа Чэна с удивлением, будто не ожидал, что тот выстрелит. Потом перевёл взгляд на Се Ляня, который уже начал впадать в забытьё — тело обмякло, голова упала на грудь, дыхание стало поверхностным, быстрым. — Ты... не успел... — прошептал Цзюнь У. Иголка всё ещё торчала из бедра Се Ляня — он успел ввести половину, может, больше. — Игла... вошла... в вену... Он хотел сказать ещё что-то, но Хуа Чэн выстрелил второй раз — в голову. Тело Цзюнь У обмякло и рухнуло на пол, как мешок с картошкой. Глаза его остались открытыми — и в последние секунды в них читалось не удивление, не страх, а странное удовлетворение. Он сделал то, что хотел. Он забрал Се Ляня с собой — или почти забрал. — Се Лянь! — Хуа Чэн уронил пистолет — тот звякнул о бетон, отлетел в сторону, — и в два прыжка оказался рядом. Он упал на колени перед стулом, схватил Се Ляня за плечи. — Се Лянь, слышишь меня? Руки дрожали — впервые за долгое время дрожали. Он потянулся к бедру, к торчащей игле, выдернул её — грубо, не думая, потому что каждая секунда была на счету. Кровь хлынула из прокола — тонкая струйка, почти незаметная, но Хуа Чэн всё равно прижал к ране ладонь, словно мог этим остановить действие яда. Се Лянь открыл глаза. Мутные, невидящие, они смотрели сквозь Хуа Чэна — в никуда, в пустоту, в те самые видения, которые наркотики рисовали на внутренней стороне его век. И в этих глазах Хуа Чэн увидел слабость, которой не видел никогда — даже когда Се Лянь лежал в больнице после передоза, даже когда дрожал в ломке на лестнице. — Се Лянь! — он обхватил его лицо ладонями — похудевшее, бледное, с синяками, которые расползлись по скулам, по лбу, по подбородку. — Смотри на меня. Пожалуйста. Смотри на меня. Се Лянь медленно, очень медленно сфокусировал взгляд. Его зрачки были расширены — до такой степени, что янтарная радужка почти исчезла, осталась только чернота. Он смотрел на Хуа Чэна — и вдруг улыбнулся. Не той своей нежной, живой улыбкой, которую Хуа Чэн так любил, а странной, запредельной улыбкой человека, который уже одной ногой стоит на пороге между мирами. — Саньлан... — прошептал он. Голос его был тихим, с хрипотцой — почти не слышным. — Хорошо, что ты... приходишь ко мне... Я так... по тебе скучал... Он протянул руку — дрожащую, слабую — и положил ладонь на щеку Хуа Чэна. Пальцы были холодными, почти ледяными, и Хуа Чэн накрыл их своей ладонью, пытаясь согреть, пытаясь передать ему часть своего тепла, своей жизни. — Я здесь, — сказал он, и голос его сорвался. — Я здесь, любовь моя. Я тебя нашёл. Всё будет хорошо. Только держись. — Я так тебя люблю, — Се Лянь говорил медленно, с трудом выталкивая слова, будто каждое из них стоило ему нечеловеческих усилий. — И... спасибо... тебе... за всё... Голос его становился тише с каждым словом. Сердцебиение, которое Хуа Чэн чувствовал через ладонь, прижатую к груди, замедлялось — ритмично, неумолимо, как песочные часы, которые вот-вот опустеют. — Не смей благодарить, — прошептал Хуа Чэн, и слёзы — впервые за много лет — покатились по его щекам. Они падали на лицо Се Ляня, смешиваясь с его кровью, с его потом, с его болью. — Ты будешь жить, слышишь? Ты не можешь уйти. Не сейчас. Не после всего. Рука Се Ляня соскользнула с его щеки. Медленно, как лист, падающий с дерева. Упала на колени, безвольно, тяжело. Голова склонилась на грудь. Тело обмякло — и Хуа Чэн понял, что держит в руках уже не живого человека, а тело, которое ещё не осознало, что душа его покинула. — Нет, — выдохнул Хуа Чэн. — Нет! Он разорвал верёвки — пусть они впились в ладони, пусть по пальцам потекла кровь, — и сжал Се Ляня в объятиях. Прижал к груди, уткнулся лицом в его волосы, пахнущие потом и смертью, и закричал — глухо, отчаянно, как зверь, у которого отняли самое дорогое. Сине-красные огни мигали за окном, сирены выли, где-то рядом бежали люди, кричали, командовали. Кто-то пытался оттащить его от Се Ляня, чтобы оказать помощь — но Хуа Чэн не отпускал. Он сидел на грязном бетонном полу, прижимая к груди безжизненное тело, и качался — вперёд-назад, вперёд-назад, шепча одни и те же слова: — Я тебя нашёл. Я тебя нашёл. Ты не умрёшь. Я не позволю. Но сердце Се Ляня больше не билось. И в первый раз за всю свою жизнь Хуа Чэн не знал, что делать дальше.