Эйфория

Год пролетел как один миг — и как целая вечность. Се Лянь проснулся от солнечного света, который пробивался сквозь неплотно задвинутые шторы, и от вкусного запаха еды, доносившегося с кухни. Он потянулся, чувствуя, как мышцы приятно ноют после вчерашнего — не от боли, а от той сладкой усталости, которая бывает только после долгой прогулки или хорошей ночи. Рядом на подушке спали два пушистых комка — белая кошка Жое, свернувшаяся калачиком, и чёрный кот Эмин, растянувшийся на спине лапами вверх, демонстрируя пушистое пузо. Се Лянь осторожно, чтобы не разбудить, погладил Жое по голове — она замурлыкала во сне — и улыбнулся. Год. Целый год прошёл после тех страшных событий, которые теперь казались далёким, почти нереальным кошмарным сном. Иногда по ночам Се Лянь просыпался от того, что сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами стояли тени заброшенного завода и блеск шприца в руке Цзюнь У. Но Хуа Чэн, который всегда был рядом, обнимал его, прижимал к себе, шептал что-то успокаивающее, и страх отступал, таял, как утренний туман. С каждым месяцем эти кошмары приходили всё реже, а потом и вовсе исчезли, вытесненные новыми, светлыми воспоминаниями. Се Лянь вернулся на работу через неделю после выписки. Хуа Чэн пытался уговорить его отдохнуть ещё, но Се Лянь сказал: «Если я буду сидеть дома, я сойду с ума». И он был прав — работа помогала ему чувствовать себя нормальным, нужным, живым. Когда он вошёл в офис в первый раз — в своих бежевых брюках и белой рубашке, с лёгкой улыбкой на губах, — его встретили почти аплодисментами. Девушка с ресепшена захлопала в ладоши, из соседних кабинетов повысовывались головы, кто-то крикнул: «Се Лянь вернулся!» Молодой парень из IT подошёл и протянул ему маленький кактус в горшочке — «чтобы колол всех, кто посмеет тебя обидеть». Женщина из маркетинга принесла домашнее печенье. Даже бухгалтерша, вечно хмурая и недовольная, улыбнулась и кивнула. Се Лянь чувствовал себя почти героем — хотя не сделал ничего героического. Он просто выжил. Но для этих людей, кажется, этого было достаточно. Они съездили в отпуск — на море, в маленький уютный отель на острове, где их никто не знал и где они могли быть собой. Там были жаркие ночи — такие, что кондиционер не справлялся, а простыни становились мокрыми от пота, и они любили друг друга до изнеможения, до хрипоты, до того момента, когда тела отказывались подчиняться, а сердца продолжали биться в унисон. Но были и ночи нежности — когда Хуа Чэн просто обнимал его, гладил по спине, целовал в макушку, и эйфория любви накрывала Се Ляня с головой, без всяких наркотиков, без химии, без искусственного тумана. Это была настоящая эйфория — чистая, светлая, живая. Они продолжали скрывать свои отношения на работе — по крайней мере, пытались. Се Лянь входил в кабинет Хуа Чэна только по делу, и они никогда не целовались при посторонних. Но коллеги видели. Видели, как меняется взгляд Хуа Чэна, когда он смотрит на Се Ляня — из ледяного, начальственного, он становился тёплым, почти нежным. Видели, как руки Се Ляня замирают на секунду дольше, чем нужно, передавая папку с документами. Видели улыбки — украдкой, быстрые, но такие счастливые. И никто не возражал, не возмущался, не сплетничал за спиной. Все были рады — потому что трудно не радоваться, когда видишь, как двое людей делают друг друга счастливыми. А потом в их жизни появились коты. Белая кошка, которую они назвали Жое, появилась первой — Се Лянь нашёл её в коробке возле мусорных баков, крошечную, грязную, с жалобным писком. Он принёс её домой, отмыл, накормил, и она сразу же забралась к нему на колени и уснула, свернувшись клубочком. Хуа Чэн, который заявил, что «никаких животных», через неделю уже покупал для Жое самую дорогую лежанку и игрушки. Чёрного кота Эмина они взяли из приюта — такого же чёрного, как волосы Хуа Чэна, с зелёными глазами, похожими на изумруды. Эмин был озорным, шкодливым, любил сбрасывать вещи со столов и носиться по квартире в три часа ночи. Хуа Чэн часто жаловался, что от Жое на его чёрной одежде остаётся белая шерсть, но при этом никто не мог запретить ему гладить кошку часами, слушая её урчание. И Эмина он тоже любил — даже когда тот разодрал его любимое кресло, Хуа Чэн только вздохнул и сказал: «Купим новое». — Ты слишком их балуешь, — сказал как-то Се Лянь, наблюдая, как Хуа Чэн открывает банку с тунцом для Жое, потому что она отказалась есть обычный корм. — Они наши дети, — ответил Хуа Чэн. — Детей нужно баловать. Кстати о детях. Малыш Цинсюаня и Хэ Сюаня рос не по дням, а по часам. Когда Се Лянь впервые увидел его — это был крошечный свёрток, который постоянно спал и ел. А теперь — год спустя — это был уже почти взрослый человек: он сидел, ползал, пытался вставать на ножки, держась за мебель, и издавал звуки, которые очень отдалённо напоминали слова «папа», хотя «папой» он называл и Цинсюаня, и Хэ Сюаня, и даже Хуа Чэна, и однажды — пылесос. Се Лянь видел, как уставал Ши Цинсюань. Тёмные круги под глазами, вечно помятая одежда, кофе в термокружке, которую он не выпускал из рук, и счастливая, несмотря ни на что, улыбка. Хэ Сюань тоже уставал — но держался лучше, потому что был из тех людей, которые не показывают слабости. И однажды, когда Се Лянь разговаривал с ним по видеосвязи он сказал: — Слушайте, а давайте мы посидим с Мином пару дней? Вы отдохнёте. Съездите куда-нибудь. Цинсюань посмотрел на него так, будто Се Лянь только что предложил ему миллион долларов. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — На три дня? — Хоть на неделю, — улыбнулся Се Лянь. Цинсюань приехал в тот же день — с двумя огромными сумками, в которых было всё: от памперсов до стерилизатора для бутылочек, от погремушек до маленького пледа, которым Мин укрывался по ночам. Он вручил ребёнка в руки Се Ляню, чмокнул его в щёку, крикнул Хуа Чэну: «Спасибо! Мы уехали!» — и вылетел за дверь, подхватив под руку Хэ Сюаня, который даже не успел попрощаться. Тогда Се Лянь понял, почему уставал Ши Цинсюань. Мин оказался ребёнком с характером. Днём он был ангелом — улыбался, играл в погремушки, позволял себя кормить и купать. Но как только солнце садилось за горизонт, в него вселялся бес. Он плакал — не жалобно, а требовательно, громко, на одной ноте, так, что, казалось, стёкла в окнах вибрируют. Он не засыпал до двух-трёх ночи, и даже когда засыпал, просыпался через час снова. В первую ночь Се Лянь был на грани. Он ходил по комнате с Мином на руках, качал его, пел колыбельные, которые помнил из своего детства, — и ничего не помогало. Ребёнок орал, Се Лянь чувствовал, что вот-вот разревётся сам, и думал: «Как Цинсюань это выдерживает?» А потом в комнату вошёл Хуа Чэн — в пижамных брюках, с растрёпанными волосами, сонный, но сосредоточенный. Он молча забрал Мина из рук Се Ляня, прижал к груди, прислонил его головку к своему плечу и начал ходить — медленно, мерно, как маятник. И — о чудо! — Мин замолчал. Через пять минут он уже спал, причмокивая во сне. Хуа Чэн осторожно положил его в кроватку, укрыл пледом и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. — Как ты это сделал? — прошептал Се Лянь, глядя на него с благоговением. — Я просто чувствую, что ему нужно, — ответил Хуа Чэн, зевая. — У тебя тоже получится. Ты просто слишком нервничаешь. На следующую ночь Се Лянь попробовал сам — взял Мина на руки, прижал к груди, заходил по комнате. И ребёнок, который ещё минуту назад заходился в крике, вдруг затих, уткнулся носом в его плечо и уснул. — Получилось, — тихо сказал Се Лянь, и на глазах его выступили слёзы — от облегчения, от радости, от того, что он чувствовал себя настоящим. — Ты будешь отличным отцом, — сказал Хуа Чэн, стоя в дверях и глядя на них с улыбкой. — Ты тоже, — ответил Се Лянь. — Мы оба будем. — Тогда, может, заведём своего? — спросил Хуа Чэн, и в голосе его прозвучала та особая нотка — наполовину шутливая, наполовину серьёзная. Се Лянь смущённо улыбнулся — так, что щёки зарозовели, — и мягко кивнул. Не сейчас. Но когда-нибудь. Обязательно. Дни сменялись неделями, недели — месяцами. Се Лянь знал, что у них с Хуа Чэном скоро годовщина — не официальная, не отмеченная в календаре красным числом, а та, которую они оба помнили: день, когда они впервые поцеловались в кабинете, залитом лунным светом. Он не знал, что подарить — у Хуа Чэна было всё. Машины, квартиры, костюмы, технологии, любые книги, любые гаджеты, любые путешествия. Что можно подарить человеку, у которого есть всё? Се Лянь перебирал варианты, отбрасывал их один за другим и нервничал. Он даже спросил совета у Ши Цинсюаня, но тот только развёл руками: «Я Хэ Сюаню подарил свой сонник. Он обрадовался. Но Хуа Чэн — это Хуа Чэн, тут я бессилен». — Я забронировал столик в ресторане, — сказал Хуа Чэн за неделю до даты. Обыденно, как о погоде. — На четверых. — На четверых? — удивился Се Лянь. — Цинсюань и Хэ Сюань тоже будут. Отмечать нечего, но посидим вместе. И вот наступил тот самый вечер. Ресторан был таким же шикарным, как и в прошлый раз — панорамные окна, открывающие вид на ночной город, хрустальные люстры, отражающиеся в полированном полу, мягкая музыка, которую играл невидимый пианист. Столик стоял у самого окна — оттуда был виден весь город, рассыпавшийся внизу миллиардами огней, как гигантский алмаз, брошенный на чёрный бархат. Они сели: Цинсюань и Хэ Сюань рядом, Се Лянь и Хуа Чэн — напротив, с другой стороны. Пока ждали заказ, Цинсюань рассказывал о сыне — как он вчера сказал «папа», и Цинсюань рыдал полчаса, а Хэ Сюань его успокаивал. Как он благодарен Се Ляню за ту трёхдневную передышку — они с Хэ Сюанем спали по двенадцать часов в сутки и даже сходили в кино, в первый раз за полгода. Как на прошлой неделе Мин какал зелёным, и Цинсюань поднял Хэ Сюаня в три часа ночи, потому что испугался, что ребёнок умирает. «А он просто съел много шпината», — смеялся Цинсюань, и Хэ Сюань качал головой, но в глазах его была любовь. Блюда были изысканными — севиче из гребешков, утиная грудка с соусом из чёрной смородины, десерт, который Цинсюань заказал себе отдельно, не дожидаясь финала. Се Лянь ел и слушал, и чувствовал, как тепло разливается в груди — от голосов друзей, от смеха, от того, что Хуа Чэн сидит рядом и его колено касается его колена под столом. Когда тарелки опустели, а бокалы с вином опустели наполовину, в зал внесли букет. Огромный. Шикарный. Из белых цветов, которых Се Лянь никогда раньше не видел — крупные бутоны, похожие на пионы, но нежнее, воздушнее, с тонким, почти прозрачным ароматом. Букет был таким большим, что человек, который нёс его, едва не закрывался за ним. Официант в белых перчатках медленно, торжественно прошёл через весь зал — и остановился прямо перед их столиком. Цинсюань ахнул. Хэ Сюань чуть приподнял бровь. А Се Лянь смотрел и с каждой секундой понимал: букет для него. Хуа Чэн взял букет — тот самый, огромный, белый, — и вручил его Се Ляню. — Это тебе, — сказал он. — Ты думал, что я забыл про годовщину? Я помню. Каждый день. Се Лянь принял букет — руки его дрожали, лепестки касались щёк, пахли сладко и свежо, и мир вокруг сузился до этих цветов, до этого момента, до Хуа Чэна, который смотрел на него с улыбкой, которой он не видел ни разу прежде. В этой улыбке было что-то особенное — предвкушение, волнение, радость. — Я хотел сделать это красиво, — сказал Хуа Чэн. — Не так, как наш первый поцелуй в кабинете. А красиво. По-настоящему. Он отошёл от столика, и Се Лянь, отвлечённый созерцанием цветов, не сразу понял, зачем. А потом увидел. Хуа Чэн стоял на одном колене. В безупречном костюме винного цвета, при свете хрустальных люстр, отражаясь в полированном полу, он стоял на колене, и в руках его была бархатная коробочка — маленькая, тёмно-синяя, с золотым тиснением. Он открыл её, и свет, упавший на кольцо, заставил бриллиант вспыхнуть тысячью огней — синих, белых, золотистых, как северное сияние, запертое в прозрачную клетку. Кольцо было красивым — не кричаще-богатым, а изящным, тонкой работы. Платина, почти белая, как лунный свет, обвивала бриллиант необычной огранки — он был не круглым, не квадратным, а напоминал звезду, падающую с неба. По бокам камня тянулись две маленькие линии — едва заметные, как иней на стекле, — с мелкими сапфирами, цветом напоминавшими глаза Хуа Чэна: чёрный и золотистый. Кольцо было уникальным — таким же уникальным, как их любовь. — Се Лянь, — произнёс Хуа Чэн, и голос его — низкий, бархатный, всегда такой уверенный — дрогнул. — Ты выйдешь за меня? В зале стало тихо. Даже пианист, кажется, перестал играть. Цинсюань зажал рот ладонями, и по щекам его текли слёзы — крупные, частые, счастливые. Хэ Сюань обнял его за плечи, но сам смотрел на Хуа Чэна с гордостью — такой, какую можно увидеть только у брата, который наблюдает за счастьем другого брата. Се Лянь смотрел на Хуа Чэна — на его разноцветные глаза, в которых отражались огни ночного города, на его улыбку, такую редкую и такую драгоценную, на его лицо, которое он знал лучше своего, — и не думал. Не размышлял. Не сомневался. — Да, — сказал он. — Да, да, да! Голос его сорвался, и слова вылетали быстрее, чем он успевал их обдумывать, но это было неважно. Важно было только то, что он согласился — сразу, без пауз, без «я подумаю», без «может быть». Он знал ответ с того самого момента, как Хуа Чэн впервые поцеловал его в кабинете под лунным светом. Он знал ответ ещё в школе, когда мальчик с разноцветными глазами протянул ему клубничный леденец. Он знал ответ всегда. Просто ждал этого вопроса. Хуа Чэн надел кольцо ему на палец — платина коснулась кожи, и Се Лянь почувствовал, как кольцо нагревается, становится частью его, как будто всегда там было. Они смотрели друг на друга, и весь мир — шумный ресторан, аплодисменты посетителей, счастливый плач Цинсюаня, одобрительный кивок Хэ Сюаня — всё исчезло, остались только они двое. — Я тебя люблю, — сказал Хуа Чэн. — И я тебя люблю, — ответил Се Лянь. Они поцеловались — под хрустальными люстрами, под светом ночного города, под аплодисменты людей, которых они не знали и которые радовались за них, потому что счастье всегда заразительно. А потом Цинсюань бросился их обнимать — сразу двоих, не разбирая, и они чуть не упали, потому что он был тяжёлым и мокрым от слёз. Хэ Сюань подошёл следом, похлопал Хуа Чэна по плечу, обнял Се Ляня — молча, но искренне. — Наконец-то, — сказал Цинсюань, всхлипывая. — Наконец-то вы официально. Я так долго ждал этого момента. Позже, когда они сидели в машине по дороге домой, держась за руки, а кольцо на пальце Се Ляня переливалось в свете уличных фонарей, он понял, что такое эйфория. Не та, искусственная, от которой горит вена и плавится мозг, а настоящая — чистая, живая, от которой кружится голова без всякой химии. Эйфория — это когда смотришь на человека и знаешь, что он — твой дом. Эйфория — когда его улыбка заставляет твоё сердце биться быстрее, даже спустя год, даже спустя десять лет. Эйфория — это любовь. И у него была эта эйфория. Навсегда.