Эйфория

Следующие дни слились в один бесконечный, серый, тягучий день, который не хотел заканчиваться. Хуа Чэн перестал замечать смену дат — календарь на телефоне, который он механически отключал каждое утро, не имел значения. Важно было только одно: Се Лянь всё ещё не открыл глаза. Хэ Сюань отвёз его домой в ту самую ночь. На прощание он ободряюще похлопал Хуа Чэна по спине — неловко, по-мужски, не привыкший к таким жестам, но искренне. Сказал: «Выспись. Завтра будет новый день». Хуа Чэн кивнул, но не поверил ни одному слову. Новый день? Завтра? Все дни теперь были одинаковыми — серыми, пустыми, без Се Ляня. Он вошёл в квартиру — и пустота ударила в лицо, как ледяная волна. В прихожей пахло пылью и тишиной. Обувь Се Ляня стояла у двери — его любимые бежевые туфли, которые он надевал на работу, до сих пор блестели, потому что Хуа Чэн сам начистил их несколько дней назад, надеясь, что скоро хозяин вернётся. Пиджак Се Ляня висел на вешалке — бежевый, лёгкий, всё ещё хранивший его запах. Хуа Чэн провёл пальцами по рукаву, задержал дыхание — и слёзы снова подступили к горлу. Он не включал свет. Прошёл в спальню, скидывая одежду по пути — сначала пиджак, упавший на пол с глухим стуком, потом рубашка, повисшая на спинке стула, потом ботинки, которые он сбросил, не развязывая шнурков. В спальне было темно — шторы задвинуты, свет с улицы не проникал. Кровать была пустой — простыни смяты, подушка Се Ляня всё ещё хранила форму его головы. Хуа Чэн лёг на свою сторону, уткнулся лицом в подушку, вдохнул запах, который уже выветривался — но ему казалось, что он всё ещё чувствует его. Шампунь, лёгкий цветочный аромат, тепло. В душ он пошёл, когда слёзы кончились. Встал под горячие струи, закрыл глаза, и вода била по спине, по плечам, по лицу, смывая грязь той страшной ночи — кровь, пыль, пот, чужое прикосновение. Он стоял долго — пока кожа не покраснела, пока вода не стала обжигающей, пока пар не затянул зеркала. Мыслей в голове не было — только смутные образы, обрывки страхов, имена, которые он прокручивал снова и снова. «Я совершил ошибку. Надо было поставить охрану. Надо было не отпускать его одного. Надо было догадаться, что Цзюнь У опасен. Надо было, надо было, надо было...» А что, если бы Се Лянь умер? Что, если бы те разряды дефибриллятора не запустили его сердце? Что, если бы врачи не успели? Что, если бы... Хуа Чэн ударил кулаком по кафельной стене — боль вспыхнула, но он не почувствовал. Ударил ещё раз. Снова. Снова, пока костяшки не начали кровоточить, смешиваясь с водой и утекая в слив. Мысли кружились в его голове как бешеные — плохие и хорошие, безнадёжные и полные надежды, уничтожающие и дающие силы. «Он жив. Он дышит. Его сердце бьётся. Врач сказал, что кома — это не страшно. Он очнётся. Он должен очнуться. Он не может меня оставить. Мы только начали. Мы ещё не успели. Мы ещё не...» Он простоял в душе, пока вода не стала холодной. Потом вышел, закутался в халат, лёг на кровать — и не мог уснуть. Смотрел в потолок, считал секунды до утра, когда можно будет снова прийти в больницу, сесть рядом, взять Се Ляня за руку и ждать. Он ходил в больницу каждый день на протяжении месяца. Каждое утро, ровно в девять, он входил в палату интенсивной терапии, здоровался с медсёстрами, занимавшими своё дежурство, садился на пластиковый стул у кровати и брал руку Се Ляня в свою. Се Лянь не приходил в себя. Но он менялся — медленно, почти незаметно, но менялся. Его лицо перестало быть восковым, мёртвенно-бледным. Сквозь прозрачную кожу проступил слабый, едва заметный румянец — первый признак того, что кровь снова бежит по венам, насыщенная кислородом, разносящая жизнь по каждой клеточке. Пальцы, которые раньше были холодными почти ледяными, теперь стали тёплыми — не такими, как у здорового человека, но живыми. Дыхание — ровное, глубокое, без хрипов, без остановок. Хуа Чэн сидел рядом, сжимал его руку и говорил. Говорил обо всём, что приходило в голову — о работе, о том, что Хэ Сюань почти закончил с ремонтом в детской, что Ши Цинсюань каждый день звонит и спрашивает новости, что в офисе его все ждут, что девушка с ресепшена принесла цветы, а он выбросил, потому что цветы были зелёные, а Се Лянь любил белые. Рассказывал, как скучает — по его улыбке, по его голосу, по тому, как он по утрам прячет лицо в подушку и не хочет вставать. Рассказывал, что лунный свет теперь не радует — потому что смотреть на него не с кем. Рассказывал, что научился готовить омлет так же вкусно, как сам Се Лянь, но есть его некому. Рассказывал, что ждёт. Ждёт каждый день. Ждёт каждую минуту. Ждёт. Врач, тот самый, с седыми усами, заходил каждый день. Смотрел на показатели, кивал, улыбался в усы и говорил: «Хорошо. Всё хорошо. Он молодец. Все раны заживают быстрее, чем я ожидал». А потом, на второй неделе, добавил то, что стало для Хуа Чэна лучом света в темноте: «Наркотики вывели полностью. Когда он очнётся, никакой ломки не будет. Организм чистый». Хуа Чэн тогда заплакал — впервые за эти дни не от боли, а от облегчения. Он сидел на пластиковом стуле, сжимал тёплую руку Се Ляня и плакал, не стесняясь медсестёр, не стесняясь врачей, не стесняясь никого. А время тянулось. Долго. Мучительно. Бесконечно. И в один из дней — Хуа Чэн уже сбился со счёта, шёл ли тридцать второй день или тридцать третий, — он сидел в тишине, глядя на спокойное лицо Се Ляня, и рассказывал, как на прошлой неделе Ши Цинсюань случайно надел два разных носка на важную встречу и не заметил этого до конца дня. Рассказывал, смеялся над другом — негромко, грустно, потому что смех без Се Ляня был неполным. И вдруг — он почувствовал. Рука, которую он сжимал в своих ладонях, чуть дрогнула. А потом — сжала его пальцы в ответ. Слабо, едва ощутимо, как новорождённый котёнок, который только учится хвататься за мать. Но это было движение. Живое. Настоящее. Хуа Чэн замер. Сердце его пропустило удар, потом забилось с бешеной скоростью. Он поднял глаза — и увидел. Глаза Се Ляня были открыты. Не мутные, не стеклянные, не те пустые, обречённые глаза, которые смотрели на него в ту страшную ночь на заброшенном заводе. Они были живыми. В них был свет. Тот самый свет, который Хуа Чэн так боялся потерять навсегда. Се Лянь смотрел на него — устало, слабо, с трудом фокусируя взгляд, — но смотрел. Узнавал. Помнил. — Се Лянь! — Хуа Чэн вскочил, чуть не опрокинув стул. — Ты меня слышишь? Ты меня видишь? Веки Се Ляня дрогнули — он моргнул медленно, как будто каждое движение стоило ему невероятных усилий. Губы его шевельнулись, пытаясь сформировать слово, но звука не получилось — только беззвучный выдох. Врачей Хуа Чэн позвал криком — выбежал в коридор, заорал так, что эхо разнеслось по всему этажу. Прибежали медсёстры, пришёл главный врач — тот самый, с усами, — и все они столпились вокруг кровати, проверяя зрачки, пульс, давление, рефлексы. Се Лянь не сопротивлялся — он только смотрел на Хуа Чэна поверх голов медиков, и в его взгляде было столько благодарности, столько любви, столько надежды, что у Хуа Чэна перехватило дыхание. Врач отстранился первым, пошевелил усами, выпрямился и улыбнулся — широко, по-отечески, с облегчением и гордостью. — Я же говорил, — сказал он. — Я же говорил, что с ним всё будет хорошо. Осмотр занял почти час. Се Лянь уже мог дышать сам — трубку из горла убрали на прошлой неделе, оставив только кислородную маску на случай приступа. Давление было низким, но в пределах нормы. Пульс — ровный. Зрачки реагировали на свет. Анализы крови, которые взяли тут же, в палате, показали, что печень и почки работают, как часы. Врач сказал: «Чудо. Настоящее медицинское чудо». Когда все ушли, когда дверь закрылась за последней медсестрой, Хуа Чэн остался один с Се Лянем. Он опустился на колени у кровати, взял руку Се Ляня — ту самую, которая сжала его пальцы, — и прижался к ней губами. Поцеловал каждый палец — по одному, медленно, благоговейно. Большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Потом ладонь — нежную, тёплую, живую. И одна слеза — всего одна, предательская, долгожданная — скатилась по его щеке и упала на запястье Се Ляня. — Никогда не видел твоих слёз, — сказал Се Лянь. Голос его был слабым, с хрипотцой, как у человека, который долго не говорил — но он был. Он был. Он осторожно, с трудом поднял свою ладонь — ту самую, которую Хуа Чэн только что целовал, — и положил на щеку Хуа Чэна. Пальцы скользнули по скуле, стёрли влажную дорожку, оставленную слезой. Прижались к губам, к подбородку, к глазам — исследуя, запоминая заново. — Я так боялся, что больше никогда тебя не увижу, — прошептал Се Лянь. — Там, в темноте... я слышал твой голос. Ты говорил со мной. Ты рассказывал про работу, про Цинсюаня, про цветы... Я знал, что ты рядом. И это помогало мне не проваливаться слишком глубоко. Хуа Чэн прильнул к его ладони, как кот, который наконец нашёл своего хозяина после долгой разлуки. Закрыл глаза, вдыхая запах больницы, лекарств, антисептиков — и жизни. Только жизни. — Спасибо тебе, — тихо сказал Се Лянь. — Спасибо, что спас меня. Что не бросил. Что нашёл. — Я люблю тебя, — ответил Хуа Чэн. И это было не просто словами — это было обещанием, клятвой, молитвой. — Я люблю тебя. И никогда больше никому не позволю тебя тронуть. — Я тоже тебя люблю, — сказал Се Лянь. — Тоже. На следующий день в палату ворвался Ши Цинсюань. Он не вошёл — он влетел, как ураган, как торнадо, как стихийное бедствие, сметающее всё на своём пути. В руках у него был огромный пакет с фруктами, мягкая игрушка, оранжевый лис, почти такой же, как тот, что он дарил Се Ляню в больнице после передоза, и ещё что-то, что он держал в зубах, потому что руки были заняты. — Ля-я-я-я-нь! — закричал он, не дожидаясь разрешения. — Ты живой! Ты очнулся! Ты меня слышишь?! Он бросил пакет на стул, игрушку — на кровать, а сам рухнул на колени перед Се Лянем и обхватил его за плечи, прижимая к себе, боясь задушить в объятиях, но не в силах ослабить хватку. — Я так переживал, — причитал он, уткнувшись носом в больничную рубашку. — Так переживал! Ты даже представить себе не можешь, что было со мной, когда Хэ Сюань сказал, что тебя нашли, а потом сказали что ты в коме, я думал, что умру от страха, правда, я думал что умру, и Хэ Сюань меня чуть сам не придушил, потому что я истерил, но ты же знаешь, я не могу без тебя, Лянь, ты же мой лучший друг, моя семья, ты... — Цинсюань, — перебил его Се Лянь, и на губах его появилась слабая, но настоящая улыбка. — Дыши. Я здесь. Я живой. Ши Цинсюань отстранился, посмотрел на него заплаканными глазами, шмыгнул носом и сказал: — Хуа Чэн тут чуть с ума не сошёл без тебя. Ночевал в больнице, не ел, не спал, знаешь, как он переживал? Он такой... он... — Знаю, — тихо ответил Се Лянь. — Он мне всё рассказывал. Пока я был в коме, он приходил каждый день. Я слышал его голос. — Слышал? — Цинсюань вытаращил глаза. — Слышал. И это помогало мне вернуться. Они говорили долго. О том, как Хэ Сюань чуть не убил директора детского дома, когда тот засомневался, что они смогут обеспечить ребёнку достойную жизнь. О том, что малыша уже назвали — Мин, что значит «светлый», потому что он родился на рассвете. О том, как быстро бежит время — казалось, только вчера они покупали костюмы на свадьбу, а уже через две недели годовщина. Се Лянь слушал, улыбался, кивал — и внутри него, где-то глубоко, росло спокойствие. Он был нужен. Он был любим. Он был жив. Врач приходил почти каждый день. Он осматривал Се Ляня, водил его по кабинетам — УЗИ, кардиограмма, флюорография, анализы, анализы, анализы. Каждый раз он потирал руки, кивал и говорил: «Отлично. Ещё лучше». Се Лянь набирал силы постепенно — сначала не мог сидеть, потом научился сидеть, потом вставать, потом ходить по палате, держась за стену. Хуа Чэн был рядом на каждом этапе — поддерживал, ободрял, иногда нёс на руках, когда Се Лянь обессилевал. И вот, наконец, наступил день, когда врач сказал: — Сегодня выписываем. Все анализы в норме, все раны зажили, сердце работает как часы. Вы здоровы, молодой человек. Я выписываю вас с чистой совестью. Се Лянь написал Хуа Чэну сообщение. Пальцы дрожали — от волнения, от радости, от предвкушения. «Меня выписывают. Жду у главного входа». Ответ пришёл через несколько секунд: «Еду. Будь через пять минут». Он оделся в ту одежду, которую Хуа Чэн привёз накануне — новые бежевые брюки, белую рубашку. Посмотрел на себя в зеркало больничной уборной — бледный, худой, но живой. Глаза блестят. На губах — улыбка. В груди — тепло. Он вышел на улицу, и лето ударило в лицо. Тёплый, ласковый ветер играл с волосами, доносил запах цветов, которые росли у входа больницы — розы, пионы, что-то белое, мелкое, нежное, кружащееся в воздухе, как конфетти. Небо было ярко-голубым, без единого облачка, и солнце светило так, что хотелось зажмуриться и улыбнуться. Чёрный Mercedes подъехал бесшумно, как большая кошка. Дверца открылась, и Хуа Чэн вышел — в своей любимой красной рубашке, глаза блестят, на губах легкая улыбка. — Идём домой, — сказал он. Се Лянь сел в машину — в мягкое кожаное сиденье, которое пахло сандалом и домом. Хуа Чэн сел рядом, взял его за руку, и машина тронулась. Они ехали по городу, и Се Лянь смотрел в окно. Мир не был серым. Мир не был ужасным. Мир был прекрасным — яркие краски, зелёные деревья, разноцветные машины, люди, улыбающиеся на улицах, дети с воздушными шарами. Он смотрел на всё это и думал о том, что случилось. О том, как Хуа Чэн искал его. Как нашёл. Как боролся за его жизнь. Как помог выжить. Он вспоминал кому — ту тёмную, бесконечную бездну, в которую он проваливался снова и снова. Но даже там, в этой бездне, он не был один. Он слышал голоса — врачей, обсуждающих его состояние, медсестёр, меняющих капельницы, и голос Хуа Чэна. Тот самый, низкий, бархатный, который рассказывал ему о работе, о Цинсюане, о том, как он ждёт его возвращения. Этот голос пробивался сквозь тьму, и тьма отступала. Она не была страшной, потому что он знал — знал, что его ждут. Что его любят. Что у него есть дом, люди, которые верят в него, и будущее, за которое стоит бороться. — О чём задумался? — спросил Хуа Чэн, сжимая его руку чуть крепче. — О том, как сильно мне повезло, — ответил Се Лянь. — Что у меня есть ты. И Цинсюань. И даже Хэ Сюань, который делает вид, что ему всё равно, хотя на самом деле переживает. Хуа Чэн улыбнулся — той самой редкой, драгоценной улыбкой, от которой рождается вселенная. — Тебе не повезло, — сказал он. — Ты заслужил. Ты всегда заслуживал только самого лучшего. Просто раньше жизнь была к тебе несправедлива. Но теперь — всё будет иначе. Я обещаю. Машина въехала в знакомый двор, остановилась у подъезда. Хуа Чэн вышел, обошёл автомобиль, открыл дверцу и протянул руку. Се Лянь взял её — и вышел в новый день, в новую жизнь, в новое начало. В доме пахло свежеиспеченным хлебом и цветами — Хуа Чэн наверняка заказал что-то ещё до того, как выехал за ним. На столе в гостиной стояла ваза с белыми пионами — большими, пушистыми, пахнущими сладко и нежно. В прихожей их встречали две пары домашних тапок — его и Хуа Чэна. На кухне тихо закипал чайник. Дом встретил их теплом и светом. Се Лянь скинул обувь, прошёл в гостиную и остановился у панорамного окна. Город раскинулся внизу — спешащий, живой, полный огней и надежд. Хуа Чэн подошёл сзади, обнял за талию, положил подбородок на плечо. — Добро пожаловать домой, — прошептал он. Се Лянь закрыл глаза, откинул голову на его плечо и выдохнул — медленно, глубоко, освобождаясь от всего, что было. От боли. От страха. От прошлого. — Я дома, — ответил он. И впервые за долгое время он знал, что это правда. Не иллюзия. Не сон. Не эйфория от наркотиков. А настоящая, чистая, выстраданная правда. Он был дома. И он был любим. И этого было достаточно для счастья.