Делай мое сердце большим

***

      «Но в твоих пальцах мое одиночество,

Сгорая обращается в дым,

И все, что ты можешь, и все, что ты знаешь

Это делать мое сердце большим»

      Начало мая в Москве выдалось удивительно теплым и солнечным. Обычно в первые майские дни было еще прохладно, но в этом году было удивительно жарко. Солнце палило как не в себя, даря жителям столицы радость и предвкушение длинных выходных. Медленно образовывались кроны величавых дубов и тоненьких березок, покрываясь молодыми зелеными листочками. Жизнь в спальном районе, отдаленном от шумного центра и стоящего в вечных пробках МКАДа, проходила размеренно и спокойно. Сереже Чиграков она нравилась. Спокойствие, обволакивающая тишина и отсутствие спешки. Что может быть лучше для творческого человека, предпочитающего создавать свои шедевры в уединении? Безусловно, наверное, кто-то любил и шумный центр со снующими туда-сюда туристами, кто-то видел свою романтику в езде по МКАДу. Но Сергей был не из таких. Он любил свое «Царицыно», любил его тихие улочки и дворы, любил его Аршиновский парк, остающийся и зимой и летом зеленым, любил ровно выкрашенные пешеходные переходы и извилистые велодорожки.       Сергей любил «грозу в начале мая» и с нетерпением ждал «весеннего первого грома». Ему невероятно хотелось застать первую за год грозу, чтобы под раскаты грома сидеть на подоконнике, попивая свежий кофе из турки, и вырезать из газетной бумаги бабочек, которыми потом украсил бы пространство над рабочим столом. А его сосед – тоже Сережа, но Галанин, – сидел бы рядом и складывал оригами. Прошлой весной он смастерил ему целый букет каких-то цветов, похожих на лилии, который до сих пор стоял в стаканчике на столе, напоминая Чигракову о первой в двухтысячном году грозе.       Но дождевые тучи все никак не нависали над Москвой. Даже если небо и заволакивало облаками, солнце быстро пробивало их, разгоняя белые кучи в разные стороны. Галанин умел наслаждаться и такой погодой. Можно даже сказать, именно такой погодой в частности. Он любил и солнце, и тучи. И теплые летние дни, и морозные зимние. Он был из того типа людей, который считал, что «у природы нет плохой погоды». На улице светило солнце? Отлично. Галанин шел гулять и тянул вместе с собой соседа, чтобы тот не заплесневел в четырех домашних стенах. На улице гремел гром и били молнии? Тоже ничего. Он варил в турке ароматный кофе и наблюдал за бегущими по окну каплями вместе с соседом, и обязательно мастерил ему цветочки из бумаги, чтобы украсить рабочее место. На улице валил снег? Красота! Галанин бежал на улицу и меткими снежками бил по окну второго этажа, чтобы вытащить на прогулку в сосновый лесочек своего соседа и завалить его прямиком в сугроб. Он никогда не задумывался, зачем и для чего он это делал. Просто спустя пару месяцев совместной жизни с хипповатым тезкой уже не мог представить свою жизнь без его присутствия.       Галанин тоже был творцом. Он писал стихи, придумывал гитарные партии, перебирал аккорды. Но он не был зависим от стихии. Он радовался жизни и писал об этом песни. Когда печалился тоже писал, но больше предпочитал позитивные эмоции. А еще он любил. И об этом тоже писал, только не говорил. А еще много делал для определенного человека, запоминал привычки и предпочтения, гладил по волосам и заплетал мелкие косички, чтобы длинные кудри не лезли в лицо во время написания новой песни. Помнил запах тела и чужих сигарет, мог узнать почерк из тысячи похожих, подсказывал слова для тяжело идущей рифмы, постукивал пальцами новые мотивы. Галанин нравилось наблюдать и узнавать что-то новое о человеке, в которого был бесповоротно влюблен. Его симпатия была молчаливой и комфортной, полной заботы и домашнего тепла.       Чиграков тоже особо не задумывался, почему всегда соглашался на авантюры, предлагаемые соседом. Он видел его широкую улыбку и просто не мог отказать. Он любил ощущение, которое дарили чужие пальцы, перебирающие пряди отросших волнистых волос, всегда тянулся к ним как кот, которого гладят по пушистой спинке. Любил писать стихи, чувствуя чужое присутствие рядом. Любил вкусный кофе по утрам и совместные прогулки вечером. Где-то на подкорке сознания иногда появлялась шальная мысль развернуться и заставить мозолистые пальцы спуститься ниже и сделать нечто иное, но это оставалось где-то в глубинах буйной головы. Сергей не мог позволить этим мыслям вырваться наружу и разрушить хрупкую гармонию, возникшую между ними. Подобные действия были слишком опасными и необдуманными, могли привести как и к крайне удачному исходу, так и к огромному недопониманию, вызвавшему бы море неловкости. Он просто не мог так рисковать.       На дворе был две тысячи первый год. Дисковые плейеры уже были изобретены как несколько лет, но кассетные еще не вышли из моды. Дома у Чигракова и Галанин был и тот, и тот. На кассетные было уж очень удобно записывать демо-версии песен и собирать пред-альбомы. Цифровая запись была, безусловно, лучше по качеству, но для записи на диски требовалось слишком много дополнительной техники, а старый добрый кассетный плейер пусть и шалил временами, но записывал черновики четко и исправно. Майские дни текли один за другим, тянулись размеренной вереницей, даря ощущение спокойствия и стабильности. Было в этом нечто романтичное и очень уютное. Словно этот май можно было зациклить и поставить на повтор, чтобы он никогда не прекращался.       Чиграков находился в глубоких думах и рассуждениях. В голове крутились мысли о новом альбоме, бил набатом какой-то приставучий мотив, услышанный недавно по радио. Он очень ждал первой грозы, словно она могла помочь очистить мысли и прояснить непонятные чувства. Это был какой-то психологический трюк, который Сергей придумал сам для себя. Понятное дело, что дождевая вода не обладала никакими магическими или лечебными свойствами. Это было всего лишь плацебо. Наблюдая за бегущими по стеклу каплями, Чиграков мог спокойно обдумать все тревожащие его душу моменты, взвесить все «за» и «против». Но гроза, как на зло, никак не наступало. Солнце издевательски заглядывало в окно, ласкало своими лучами пространство и словно говорило: «Мучайся, Сережа, мучайся! Никакого тебе дождевого спасения не будет! Ты должен осознать все самостоятельно, без помощи погодных условий». Сергей прекрасно понимал и осознавал, что же именно его тревожит, но даже внутри своей головы, самому себе, боялся признаться во всем. Он не был честен с сами собой, и это его безумно напрягало, поскольку ранее подобное случалось крайне редко. Он любил порядок в голове и чистоту в доме. Подобные же непонятки со своим же разумом в его картину мира не помещались.       – Серёж, чего задумался? – Послышался знакомый голос и в голове будто на миг посветлело. Галанин мягко улыбнулся, так, как умел только он, и взял с подоконника пачку «винстона». Затем открыл окно настежь и прикурил сигарету.       – Да так, ничего. Просто много мыслей в голове крутится одновременно. Сам придумал, сам запутался, – улыбнувшись в ответ, отмахнулся Чиграков, разворачиваясь лицом к соседу, – всё хорошо, правда.       – Нужно выбраться куда-нибудь, пока погода такая хорошая. Редко такое бывает, чтобы начало мая и сразу тёплое. Говорят, в центре около Лубянки открылась какая-то «Кофемания». Ресторанчик с кофе на вынос. Дороговатый, конечно, по словам, но мы вроде бы не бедствуем, так что можно и попробовать что-то новенькое.       – В центре говоришь? Я думаю, там сейчас не пробьешься. Выходные же. Так что лучше попозже, когда ажиотаж сойдет. Но прогуляться можно, почему бы и нет. Ты же знаешь, я не могу тебе отказать в таких предложениях, – на лице снова привычное расслабленное выражение, легкая полуулыбка самыми краями губ. Около глаз мягко расползлись первые, еще совсем тонкие морщинки.       – Твоя правда. В такой солнечный день там наверняка большие очереди. Тогда как насчет нашего любимого Аршиновского, который зимой и летом одним цветом? Дойдем до того прудика, который заболочен почти, я тебе венок из ивовых астр сплету, м? Как тебе идея? – Спросил Галанин играючи, почти заигрывая. Не сказать, что флирт был основой его стиля общения, но сосед быстро привык и редко возмущался на этот счет, воспринимая это как должное.       За окном послышался неприятный гул автомобильной сирены, неприятно пройдясь по чувствительным ушам музыкантов. Звук этот был чересчур резким и громким, чтобы мужчины могли не обратить на него внимание. Создалось ощущение, что он разрушил какую-то особую атмосферу так подходящую для того, чтобы сказать о чём-то важном. Слова смыло внешними звуками, доносящимися с улицы, а их остатки унес на своем вихре порыв прохладного ветерка, встревожившего тонкую ткань шторы. Возникает неестественное желание резко закурить, вопреки и так душащей жаре на улице, и поговорить ни о чем, просто чтобы заполнить внезапную тишину.       Чиж любит тихо и мирно. Не рискует. Боится не оправдать ожидания или разрушить хрупкое равновесие их отношений. Он отчаянно пишет строку за строкой, посвящая песни звонкой пустоте. Чиграков отчаян в своем желании любить только в песнях, в реальной жизни же чересчур опаслив и осторожен. Переживает, что подведет, что его чувства невзаимны, что сосед неправильно все воспримет.       А сосед, собственно, давно положил на общественное мнение и собственное непонимание происходящего. Галанин свою любовь показывает действиями, привычками, присутствием рядом. Ему проще сделать, чем сказать. Он давно подстроился под чужой ритм и стиль жизни, чувствовал все в тысячу раз острее, когда сосед смотрел на него пронзительно и долго. Как будто хотел сказать что-то, но не решался и в итоге откладывал эти мысли в долгий ящик. Серьга тоже ничего не говорил, но и не собо мучился раздумьями о природе или правильности своих чувств. Ему нравился сам человек, а не его первичные или вторичные половые признаки, потому что реальные люди – это не учебник по биологии, что всё идеально, а то, что не вписывается в этот параметр, называют «исключением».       Люди сами себе придумали рамки, придумали границы, придумали, что они – верх цепи развития. Возможно, чисто биологически, так и есть, но на самом же деле люди далеко не идеальный вид. Им свойственно жить не по «учебнику», им свойственно желание нарушить «табу», укрепляемое обществом в течение многих поколений. И почему все так любят усложнять себе и так короткую жизнь? Галанину, как и Чигракову, ответ на этот вопрос был не известен. Но они, почему-то, тоже усложняли.       – Тогда я пойду собираться, не скучай, – аккуратно ретировался на свою территорию Галанин, туша сигарету и закрывая распахнутое окно. И почему единственная пепельница в их доме стояла именно в чьей-то спальне, а не на кухне? Почему они не выбрали ее расположение на нейтральной территории изначально?       – Да, я тоже буду собираться. Скучать нет времени, ты же не барышню на свидание собрался ждать, – отшутился Чиграков, дабы оставить последнее слово за собой. Почему-то ему жизненно необходимо было сказать последнее слово, а сосед не возражал и не вступал в полемику на бессмысленной почве.

***

      На улице было душно и жарко. Настолько, что не спасал даже легкий ветерок и свежесть бора. Ветер лишь витал между сосновых иголок и играл в волосах гуляющих людей, а лесная свежесть в тени моментально испарялась под натиском сухого зноя. Но, вот, деревья стали чаще, а людей стало меньше. Большинство прохожих не заходили вглубь лесного массива, наполовину отданному под строительство больничного городка еще в шестидесятые годы двадцатого века. Молодые сосны не давали нужную тень и совсем не облегчали дыхание, поскольку смола от дыхания жаркого воздуха плавилась и наполняла пространство вокруг характерным ароматом древесной коры. Вдалеке показалась заболоченная поверхность небольшого пруда. В девятнадцатом веке все это огромное место принадлежало семейству Аршиновых. Ни одна современная московская семья не могла и мечтать и подобном. При должном уходе за местностью и отсутствии на ее территории стройки этот лес мог бы до сих пор радовать многих людей, а оба прудика дарить уставшим жителям столицы прохладу от весенней и летней жары. Но грядущая индустриализация не щадила ни людей, ни природу. Увеличивающейся Москве и ее населению нужны были школы, больницы и удобная транспортная система, а не искусственные водоемы и леса. Двадцатый век был сложным. Не менее простым будет и двадцать первым. Век машин, мирного и воинственного атома, новых для своего времени технологий и холодных войн буквально перекроил жизнь людей. Перевернул с ног на голову. Легко ли представить, что каких-то лет сто назад, в самом начале этого непростого двадцатого века, по этим дорожкам ходили не разномастные жители новой столицы, а дамы в длинных платьях, с изящными зонтиками? А буквально сорок лет назад этот парк опустел, а над городом повисла настоящая угроза захвата? А всего около шестнадцати лет назад весь мир, и этот спокойный парк – тихую гавань в историческом районе Москвы, – в том числе, потрясла чудовищная катастрофа на Чернобыльской атомной электростанции, вновь нарушив привычный уклад жизни людей.       Около пруда слышался отдаленный гул лягушачьего кваканья. Стрекозы активно махали крыльями, насыщая воздух старательным шумом маленьких вертолетиков. Им было явно всё равно и на трагедии, и на войны, и на катастрофы. Они так привыкли к тому, что люди портят их жизнь одним своим существованием, что, казалось, уже не обращали на это своего внимания. Ива «плакала» и с каждым годом опускалась все ниже к иссушающемуся водоему. Пруд всё больше походил на полноценное болото. Над его поверхностью все активнее и нетерпеливее летала мошкара, а по воде пустили свои корни емногочисленные белые лилии. Вода зеленела и цвела, отбивая желание незадачливых путников окунуть в нее ноги. Не говоря уже про то, чтобы в ней искупаться целиком. Хотя, наверное, и находились такие смельчаки. По берегу ползли желтые цветки золотника и земляной груши.       Уже десять лет Чиграков и Галанин учились жить по-другому. Но, почему-то, всегда рядом. Словно сама судьба толкала их навстречу друг другу. Сначала как новые знакомые из музыкальной среды, потом как соседи по квартире, затем как друзья. А теперь что? На друзей они были похожи лишь издалека, и то, на самых самых близких. Когда узнаешь уклад их жизни, они были похожи на старых супругов, которые за много лет совместной жизни уже наизусть знают привычки и повадки друг друга, но относятся с той же нежностью и заботой, что и в молодости. Они сами втянули себя в это десятилетнее «болото» недосказанности и недоговоренности, и теперь боялись что-либо с ним сделать. С одной стороны – очистить все, благоустроить, дать заболоченному пруду новую жизнь. С другой – разрушить новую появившуюся в этом болотце экосистему, убить лягушек и стрекоз, чтобы начать что-то неизведанное, непонятное, и одному Богу известно, приживется ли оно.       Им обоим уже почти четвертый десяток пошел. Общественность, друзья, близкие, буквально каждый считает своим долгом сказать, что пора бы уже вплотную задуматься о нормальной семье. А не так, что «повстречался» да «разошелся». Да и «негоже до старости лет с другом жить!». А что поделаешь, что если только с этим самым другом и соседом пути у тебя и не расходятся? Хоть волком вой на луну, а это не меняется. А что поделаешь, если пальцы друга в твоих волосах становятся смыслом жизни? Только жить с этим дальше. Жить, наслаждаться жизнью и любовью!       – Что ж, чижонок, ты не весел? Что ж ты голову повесил? – спросил в своей привычной манере Галанин, срывая желтый цветок топинамбура с тоненького стебля. Иногда создавалось ощущение, что этому человеку не свойственны ни грусть, ни задумчивость. Но это было лишь мимолетное ощущение. Как от первого знакомства. Печалился Сергей редко, да и не был склонен к пессимизму, но от того чувство печали было для него особенно острым и пронзительным. Он проживал каждую грань этих ощущений, как никто другой, оттого понимал чувства окружающих с полуслова.       – Думы думаю, добрый молодец. Выпустил в мою сторону прекрасный Иван-царевич стрелу, поймал я, да не судьба нам вместе быть. Ведь лягушачьей кожи нет у меня и не способен обращаться я в Василису Прекрасную. Разве что в царевну-Несмеяну, когда тоска и печаль меня догрызают, – в тон ответил Чиграков, вспоминая сюжеты детских сказок.       – Вот оно как. Не кручинься, чижонок, да думу не думай. Нет таких в мире Иванов-царевичей прекрасных, что стрелу выпустили и замуж не берут. Так что всё наладится, мой хороший, не переживай. Просто скажи Ивану-царевичу о своих чувствах напрямую, а не изъедай себе голову, – Сергей развернулся к сидящему рядом другу лицом и вставил небольшой цветочек между прядей волос, – ты прекрасней любой Василисы и царевны Несмеяны, я то это как никто другой знаю.       – Говоришь сказать напрямую о своих чувствах... Боюсь, это будет слишком трудно. Мы дружим уже много лет, и мои чувства могут эту дружбу разрушить, – на коже проступили предательские красные пятна, выдавая «Чижа» с потрохами. Он безумно хотел бы их скрыть прямо сейчас, но сама его сущность была против, всем своим внешним видом выдавая собеседнику тот факт, что речь идет именно о нём.       Галанин сделал вид, что ничего не заметил. У него вообще это мастерски получалось. Словно по щелчку пальцев он превращался в дурачка, который ничего не видел, ничего и не слышал, и ничего не понимает. Откуда у людей только такие способности. Он помолчал около минуты, покрутил в пальцах несколько цветов на длинных стебельках, затем отложил их в сторону. От чего-то посмотрел в ослепительную синь неба, затем снова куда-то вглубь пруда.       – Ты знаешь, как бы не было смешно, а я ведь тоже в подобной ситуации нахожусь. Трудно, конечно, но я иногда задумываюсь, а так ли нужны все эти ярлыки и разговоры? Я люблю этого человека и стараюсь просто сделать всё для того, чтобы он был счастлив. Даже если это счастье будет не со мной. Я забил на эти условности, они только мешают жить. Даже если мои чувства окажутся невзаимны, я буду самым счастливым человеком, если смогу хотя бы иногда видеть его улыбку, – он надвинул солнцезащитные очки выше на переносицу и вновь начал сплетать тонкие зеленые ножки в единую косичку, – я люблю тебя, родной.       Сердце как-то нехорошо ухнуло и по ощущениям скатилось в к самым пяткам. У Чигракова случился полноценный когнитивный диссонанс. Только вот загвоздка была в том, что «упрощенных правил», ведущих к системным ошибкам, в его жизни вроде как не наблюдалось. Но исключение ведь просто подтверждение правила, не так ли? Он был уверен, что услышал все правильно, его не глючило, он не спал и был вполне себе живым. А такие прямые и простые слова не могли только что вырваться из рта его соседа прямо посреди «отвлеченного диалога». Это было чересчур странно и больше походило на начавшееся помешательство разума, сконцентрировавшевшего все свои силы на обработке полученной информации. Сергей попытался несколько раз подряд ответить что-то внятное, но изо рта вырывались только какие-то отдельные несвязные гласные звуки.       Повисла неловкая тишина, разбавляемая только шумом ветра. Порывы усилились, словно чувствуя людское напряжение. Зашелестели редкие лиственные деревья. Тонкие ветки ивы качнулись в разные стороны, но, успокоившись, вернулись на свое место, протягиваясь к водной глади. Пруд блеснул в лучах солнца, на его поверхности колыхнулись слабые волны. Москва будто в миг замолчала, сосредоточив всю свою напускную важность в лице единственного своего жителя. Собрав все оставшиеся силы в кулак, Чиграков протянул свою руку к чужой, на пробу сжал запястье друга, словно проверял, в реальности все происходит, или все-таки во сне. Ощутил шероховатую поверхность горячей кожи, погладил самыми кончиками пальцев. Реальность.       – Я, вообще-то, тоже говорил всё это время о тебе... Получается, ты мой Иван-царевич, – он нервно рассмеялся, пытаясь унять стучащее набатом сердце, – и я тоже... Тебя люблю.       – Я знаю, – улыбнулся Галанин, – просто ждал, пока ты это поймешь и примешь.       – И сколько?       – Не знаю. Не думал об этом. Наверное, с нашей первой встречи. Просто нужно было время это осознать.       – Долго.       – Я готов был ждать вечность.       Чиграков несмело улыбнулся и присел ближе. Галанин придал его к себе, закинув руку на открытые плечи.       Москва. Две тысячи первой год. Дисковые плейеры уже изобретены, но кассетные еще не вышли из моды. На улице медленно текут один за одним теплые майские дни. Сережа Чиграков все еще ждет «весеннего первого грома», а Сережа Галанин наслаждается нежным весенним солнцем. Хочется просто гулять, наслаждаться жизнью и свежим кофе по утрам. Наслаждаться любовью.