Выпало семь

Перед выходом Уилл лишний раз забегает в ванную, чтобы уложить непослушные волосы, и встречается с собственным осоловелым взглядом в зеркале. Глаза красные, широко распахнутые, будто бы он проплакал несколько часов, хотя на деле не мог вспомнить, когда последний раз чувствовал к этому позыв. Он дрожит от холода, и даже накинутая поверх футболки куртка не спасает. Нехорошо. Промыв лицо и особенно веки, он оглядывается. Был какой-то быстрый способ успокоить нервы, что-то там про заземление, над которым Уилл мысленно посмеялся в первый раз, наткнувшись на него в потрёпанной брошюре в холле колледжа. А когда однажды попробовал, то понял, что этот метод не такой уж и бесполезный. Шёпотом он называет пару предметов, которые видел, сосредотачиваясь на цвете каждого: жёлтое шершавое полотенце, белый кафель, серые стены, синяя зубная щётка, белая дверь... Он обшаривает пустые карманы в поисках опоры, сутулится, затем выпрямляется – и, сморщившись от раздражающего гула вентиляции, выскакивает из ванной. А способ, всё-таки, полное дерьмо. Уилл хватает ключи от квартиры с комода и торопится прочь.

***

В первую очередь Уилл ненавидел себя за то, что когда-то хотел Майка. Что смел смотреть на него больше, чем стоило смотреть на лучшего друга, что смел чувствовать так много, слишком сильно мечтать. Он считал, что оскорбляет этим друга, который – как знать? – возможно, погиб именно потому, что отвлёкся на Уилла во время битвы или вообще спасал его. Этого Байерс не помнил, не мог, как бы ни пытался, эпизод прочно вырезан из памяти, словно ножницами, – ещё одна причина для самоненависти, по крайней мере, заочной, потому что, если это действительно было правдой, Уилл был бы готов сам себя приговорить к любым мукам ада, которые не приснились бы и самому рьяному священнику, сулившему грешникам-геям вечность в Геене. Скорбь, размышлял он, вообще странная штука. Он наблюдал за тем, как Джейн скорбела по Хопперу; Дастин – по Эдди. Его всегда восхищало то, как они говорили о них, с какой любовью и преданностью хранили о дорогих людях память (и как же хорошо, что в случае с Джейн всё кончилось так благополучно), ощущая, что сам не имел на то право. Майк ушёл, считая его лучшим другом, пока для Уилла он уже был нечто большим, и это было неправильно. Много чего ещё было неправильно. Уилл разглядывает высоченные здания, пока шагает к бару, борясь с желанием вернуться домой, подальше от незнакомых людей и шумных улиц. Будь он чуть более сонный, точно ушёл бы и рухнул на кровать. По крайней мере, дрожь прекратилась, и ему действительно лучше. Ходьба помогла. Компании весёлых подростков то и дело снуют перед глазами, задевают его плечами, перебивая запах выхлопных газов запахом алкоголя и сигарет. Кто-то из них поёт; звонкий голос снова бьёт Уилла по голове, и он начинает жалеть, что он всего лишь студент-первокурсник, идущий по оживлённому Манхэттену на встречу к такому же первокурснику, а не герой легенды, крадущийся по рынку в Багдаде, чья кончина была предопределена судьбой.

***

В баре очень громко и липко, что ещё сильнее печалит Уилла, ожидавшего увидеть место более спокойное и хипстерское, и он садится за стойку с опущенной головой, как бы пытаясь спрятаться. Проходит минут десять; спутник Уилла явно не спешит. Может быть, он вовсе не придёт. Уилл трёт виски. Как же всё-таки зовут этого парня? Единственные, что он знает наверняка: его имя – точно, стопроцентно не Майкл. Уилл бы предпочёл сгореть на месте, чем произнести мягкое «Майк» в адрес кого-либо ещё на свете, тем более потенциального возлюбленного. Ещё он избегает мужчин по имени Генри – ну, ещё бы, встречаться с человеком, кто носит имя убийцы лучшего друга... не лучшая идея. И не только убийцы лучшего друга, но и его похитителя, конечно же. Однако как-то раз Уиллу пришлось иметь дело с одним Генри в уютном кафе в Гринвич-Видлидже. Назойливый парень представился Генри Винтером и всё норовил оплатить ему ужин и откровенно флиртовал, пока Уилл шарахался от него, как от чумного, как бы говоря ему «отстань от меня, подозрительный тип с дурацкой фамилией». Мысли прерываются внезапно появившимся барменом: лицо блестит от пота, взгляд озорной и как будто немного насмешливый. – Привет, Уилл. Сегодня вечером дела не очень-то идут, а? Уилл подтверждает. Откуда он знает моё имя? – Что будешь пить? – Н-ничего, – слова застревают в глотке. Бармен ухмыляется и отворачивается. Уиллу тошно. Потом бармен исчезает, и вокруг всё умолкает, только сдавленный, противный смех доносится откуда-то издалека. Уилл слышит бой часов. Откуда тут часы? – Уилл! Рядом с ним приземляется запыхавшийся брюнет и криво улыбается: – Прости, опоздал. Заказал уже что-то? – Нет, – Байерс смотрит на него исподлобья и пытается сделать тон дружелюбнее. – Привет, эм... – Карлтон. Господи. Слова назад, Генри Винтер звучало ещё по крайней мере как имя. – Ага. Карлтон. Приятно увидеться. – Ллойд тебя ещё не угощал? – Ллойд? – Бармен, – небрежно бросает Карлтон и шарится в карманах в поиске чего-то – денег, видимо. – Нет. Я не хочу пить. Можно мне просто воды? – Уилл, тебе нехорошо? – парень почти нежно касается ладони Байерса. Уилл совсем не нежно убирает его руку и прячет свою в карман, нащупывая ключи. Каждый раз, когда парни касались его, гладили ему пальцы, клали голову на плечо – или когда он сам делал это – Уилл с лёгкой горечью признавал, что не чувствовал ничего. – Всё в норме. Просто хочу воды. Уилл не замечает, как перед ним появляется стакан; он пьёт, зажмурившись. – Ладно уж, я знаю тебя, точно что-то не так. И откуда же ты меня знаешь? Такие фразы он слышал и до этого – от остальных немногих парней, с которыми пытался знакомиться в таких местах и проводил потом пару вечеров за газировкой и обсуждением каких-то безопасных тем, типа фильмов или колледжа. Поэтому такая уверенность его смешила, и это было эгоистично; он ведь мог открыться другим и дать им узнать себя. Кто-то обязательно понял бы его. Кто-то, может быть, даже бы полюбил. Но дело было в том, что ни с кем из них он не чувствовал себя особенным, и это (вновь) было безумно эгоистично, но на другое Уилл не был согласен. – Ты меня знаешь? – спрашивает Уилл то ли с насмешкой, то ли с вызовом, сам до конца не понимая, какой ответ ждёт. – Думаешь, нет? – тот смотрит на него в упор. – Мм. Докажи? Он не знает, зачем это говорит, но не говорить он тоже не может. Нужно же о чем-то говорить. – Мальчик, который вернулся к жизни, – тихо говорит Карлтон. Сердце Уилла подпрыгивает, болезненно сжимается. Лукас бы сказал: «у меня мурашки» – друг всегда был так эмоционален во время партий в Подземелья. Душу продам, чтоб оказаться там, снова увидеть то самое удивление во взгляде Лукаса, азарт – в довольной улыбке Дастина, предвкушение – в глазах Ма... Только не здесь. – Или, как ещё тебя называли, зомби-мальчик. Уиллу хочется убежать, но тело не слушается, ноги ватные, как бывает во сне, когда пытаешься спастись бегством от чего-то очень страшного, но не можешь пошевелиться. Карлтон тоже не двигается и молчит. – Итак, ладно... Ты, ты в газете это прочитал? Поднял архивы? Он не отвечает. – Но откуда ты знаешь про зомби-мальчика? – Я знаю, что случилось шестого ноября, Уилл. Я знаю тебя. Непонятно, шестое ноября какого именно года имеет в виду этот безумный Карлтон – или безумным здесь был Уилл? – и лишь смотрит на него, тяжело дыша. Его охватывает настоящая, дикая, почти первобытная паника. Да, может ты знаешь, что случилось шестого ноября. Но не то, что случилось седьмого апреля. Успокаивающая мысль. День рождения Майка. Самый любимый его день в году, который, кстати, был уже так близко. Седьмое. Семь. Выпало семь. Семь – самое счастливое число. Верно же? – И об этом, Уилл, я тоже знаю, – говорит Карлтон и отворачивается с застывшей улыбкой на лице. Уилл чувствует, что каменеет. Жалкий придурок. Ты читаешь мои мысли? Пространство вокруг как бы скручивается; Уиллу кажется, что он в тесной комнате, а в следующее мгновение – бар ощущается бесконечной пустыней, пахнущей табаком и пивом. В лёгких не хватает воздуха. Ему нужно срочно проветриться, он судорожно хватается за стойку. На неё падают капли крови. Уилл тут же хватается за нос, зажимает его и, не смотря в сторону Карлтона, наконец встаёт. Не оборачивайся. Снова оглушающе бьют часы. Уилл подавляет рыдание и несётся в сторону выхода. Никто его не окликает.

***

Уилл в забытьи бредёт по улице, ощущая, как кровь из носа смешалась со слезами. Он почти ничего не видит перед собой и просто плетётся куда-то вглубь опустевшего Центрального парка, ориентируясь по свету фонарей – слишком яркому. Голова кружится, и мысли блуждают по кругу, как на карусели. Что это было? Нью-Йорк кажется чужеродным и холодным; Уилла знобит, а колени подкашиваются. Почему я просто не пошёл домой сразу? Где мой дом? Чужеродный здесь скорее я. Ветер бьёт по лицу пощёчинами, когда Уилл оказывается перед озером, проводя рукой по волосам. Тут же одёргивает себя – все руки у него в крови. Хотя какая разница. Слёзы душат, и всё, о чем он думает, как он жалок сейчас; как какой-то треклятый малознакомый однокурсник смог довести его до такого (но всё же, откуда он знает? откуда?). Рядом с водой его знобит ещё сильнее, но он не решается уйти. Ему хотелось просто испариться. Он снова шарит в карманах в надежде погреть хотя бы руки, но чувствует, как натыкается на какой-то предмет, и это явно не ключи. Уилл достаёт игральный кубик DnD, который чуть ли не загорается у него в руках – взгляд выцепил бы его даже в кромешной тьме. Демогоргон настиг меня. У Байерса нет сил на рациональность, он уже не спрашивает себя, откуда это у него в кармане и что вообще, чёрт возьми, происходит. Он бросает последний взгляд на кости и с диким криком кидает кубик в чёрную воду. Опустившись на колени, он рыдает – теперь уже без стыда. Всё тело ноет, зубы бешено стучат. Уилл почти падает в траву, когда позади слышит голос: – Эй! Знакомый голос. Может же быть такое, что голос кажется таким чертовски знакомым, но не обязательно принадлежит кому-то знакомому? Или..? Уилл словно выныривает из другого измерения; всё становится невероятно реальным, осязаемым. – Эй, вам помочь? Это очень знакомый, до очевидного родной голос. Он поворачивает голову. – Уилл?.. Он встречается взглядом с Майком.