Экспонат

Blue Waffles материализовал два стакана бабл ти с её любимым мандариновым сиропом. Мэри уже не понимала, хотела ли она отдавать приказы стенду или хотела просто исчезнуть, растворившись в воздухе. Джорно тоже когда-то любил бабл ти из той кофейни, хотя никогда не признавался, но Мэри знала всё из его воспоминаний, перерыв их вдоль и поперёк, но даже в них она не увидела себя и от того осознание её жгло изнутри сильнее любого яда, который она могла создать. Дрожащими пальцами Мэри взяла один стакан, неуклюже расплескивая напиток. Несколько капель упали на леопардовые штаны, оставив липкие пятна, но она даже не попыталась их стереть. Для нее уже ничего не имело значения, кроме тишины, которая должна была наступить через минут двадцать по ее расчетам, когда лёгкие перестанут вдыхать воздух и сердце перестанет качать кровь. — За нас, — торжественно сказала она, протягивая второй стакан Джорно, — которых не будет. Джорно устало посмотрел на стакан и так же тяжело перевел взгляд на неё. Мэри не могла разглядеть в его глазах ничего кроме леденящей пустоты. Смерть была единственным, чего он хотел последние дни, и вот она пришла в стакане с тошнотно приторным мандариновым сиропом, но его руки продолжали неподвижно лежать, можно представить он ничем не отличался от статуй, заполнявших пространство комнаты. Джорно не мог понять, ему радоваться или нет, и от того просто сидел и смотрел, так и не взяв стакан. Мэри пожала плечами и отпила из своего стакана. Вкус мандаринов показался сладким до невозможности, хотя раньше она любила его больше всего на свете. Она знала, что скоро ее настигнет чувство, якобы каждая секунда начнет тянуться как час, пока яд будет распространяться по телу, проникая в каждую клетку. — Ты можешь не поить меня, — безэмоционально утвердил Джорно, — можешь просто убить. — Я хотела, чтобы ты выбрал сам, — Мэри горько улыбнулась, — впервые за всё время. Он замолчал, скользнув взглядом по стакану с каплями густого мандаринового сиропа на стенках и шарикам тапиоки на дне. Его кадык дёрнулся, когда он нервно сглотнул, пытаясь подавить страх того, что Мэри снова обманет его, как обманывала каждый раз ранее. Предложенный стакан мог оказаться очередной иллюзией ради её новых пыток, но выбора у него не было. Мэри умирала, и Джорно понимал, что если он не выпьет следом за ней, то Blue Waffles, даже умирая, будет слушаться хозяйку до последнего атома и без сомнения успеет силой влить ему в глотку этот яд, ведь она так хотела, чтобы они умерли вместе, что его отказ выпить лишь продлевал страдания. Он протянул руку и взял стакан, сомкнув пальцы вокруг него с осторожностью, точно боясь раздавить его дрожащей рукой. — Зачем? — в одном тихом слове слились десятки вопросов, которые невозможно было задать по отдельности. — Чтобы кто‑то сделал это за меня, — прошептала Мэри, пока тяжесть в груди росла с каждой секундой. — Я не могу себя убить. Стенд не даст. Он часть меня, он хочет жить. Но если ты выпьешь, моё подсознание решит, что это яд для двоих, и разрешит мне умереть. Джорно криво усмехнулся, выдавая в итоге нечто среднее между оскалом и гримасой боли. Мэри смотрела на это и думала о том, что его редкая улыбка, которую она так любила, исчезла навсегда, и, должно быть, она сама не заметила, как убила её. — Ты даже смерть превращаешь в манипуляцию, — выдохнул он. — Я умею только так, — в тишине комнаты прозвучала самая честная фраза в её жизни. Когда Джорно поднёс стакан к губам, Мэри задержала дыхание, боясь, что он не выпьет, и придется насильно вливать смерть в его тело. — Я не прощаю тебя, — обронил он перед тем, как сделать первый глоток. Его слова повисли в воздухе, и Мэри знала, что этот нож упадёт, но не знала, куда. — Но я устал. Они пили вместе, пока тишина становилась осязаемой и было слышно, как сердце билось всё реже и реже. Мандариновый запах слишком плотно заполнял комнату, смешиваясь с запахом пота. Blue Waffles парил рядом, мерцая фасеточными глазами и чувствуя, как хозяйка умирала. Он хотел остановить процесс, но не мог пересилить её истинное желание. Впервые программа защиты вступила в конфликт с программой исполнения любой команды, и стенд завис, начав распадаться на атомы. Дрожащей рукой Мэри отставила пустой стакан на пол, а сама легла рядом с Джорно, чувствуя, как холод комнаты проникал под кожу. Ледяными пальцами она взяла его за, как ей показалось, теплую руку. Её пальцы были холоднее его, потому что она выпила яд раньше и умирала быстрее. Она чувствовала, как сердце замедлялось, а воздух с трудом проходил через лёгкие. Её сознание медленно меркло. — Спасибо, — её губы едва двигались. — За то, что был моим. — Джорно не ответил, допивая свой стакан, лишь смотрел с широко открытыми глазами на её бледнеющее лицо в тупом ожидании конца. Мэри умерла через двадцать три минуты после первого глотка, как и рассчитывала ранее, не сказав больше ничего. Она даже не потрудилась закрыть глаза, до последнего всматриваясь в Джорно. Атомная структура Blue Waffles окончательно распалась на множество светящихся частиц, разлетевшихся по комнате и погасших за несколько секунд. И вместе с ним исчезла блокировка, которую он держал на Gold Experience Requiem, заставив Джорно почувствовать внезапное избавление, точно с его тела сняли тысячекилограммовый груз, хотя яд уже давно вошёл в кровь, заставляя сердце биться всё медленнее. Его стенд наконец-то спустя столько дней материализовался над ним, намереваясь защитить его любой ценой, даже если он сам уже не хотел выжить после всего того, что произошло. Gold Experience Requiem приступил к откату реальности, возвращая каждую клетку тела Джорно в состояние до того момента, когда яд попал в кровь, восстанавливая отравленные белки вместе с повреждёнными рецепторами и не заботясь о том, что процесс окажется мучительным и что тело Джорно сотрясалось в глубоких конвульсиях, его выворачивало рвотой, а мышцы скручивали спазмы, заставляя корчиться на холодном полу с единственным желанием, чтобы всё прекратилось, но тело продолжало сражаться. Когда всё кончилось, Джорно лежал на полу и смотрел на мёртвое тело Мэри, лежавшее рядом, но то, что она была мертвым куском мяса, не приносило тех чувств, которые он испытывал все те дни, представляя ее смерть. Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем смог встать. В этой комнате без холодных ламп, погасших вместе с Blue Waffles, было темно, и лишь слабый свет пробивался сквозь щели, оставшиеся после исчезновения печати. Джорно, пошатываясь, встал сначала на колени, а затем поднялся на ноги, и каждое движение давалось ему через боль в мышцах и головокружение, размывавшее очертания комнаты, через саднящую тяжесть в груди, напоминавшую о том, что его сердце только что запустилось снова против его желания, что он был жив. Он посмотрел на свои руки, цепляясь взглядом за кольцо, которое она надела ему на палец и которое он наконец-то снял, бросив на пол. Кольцо покатилось и остановилось рядом с её головой, рубин блеснул в темноте. Джорно посмотрел на стены, обвешенные фотографиями, и на статуи, стоявшие по углам по её безумной расстановке. Даже теперь, когда она мертва, он не чувствовал себя свободным. Комната, в которой он провёл эти дни, навсегда осталась в его памяти. Запах мандаринов въелся в кожу, проник под неё и застрял в мозгу, и никакой стенд не смог бы вытравить этот запах, даже если бы кто‑то попытался стереть воспоминания. Привычка вздрагивать от каждого шороха и просыпаться по ночам с криком, который никто не услышит, вплавилась в тело за те бесконечные дни, когда он учился молчать, потому что любой звук мог принести новую боль. Когда Джорно вышел из комнаты, и, пройдя по коридору, толкнул дверь, которая раньше всегда была запечатана, та открылась. Холодный воздух ударил в лицо, предлагая наполнить легкие свежестью, вдохнув полной грудью, но Джорно нашел в себе силы только чтобы опуститься на ступеньки крыльца и замереть, уставившись перед собой пустыми глазами, в которых не осталось ничего, кроме той бездонной усталости, что накопилась за дни, проведённые в заточении.