Точка невозврата (5)

Рассвет не принес тепла. Лес наполнился серым, липким туманом, который пробирал до костей хуже ночного мороза. Украина не смыкал глаз ни на минуту, прислушиваясь к каждому вздоху Канады. Тот метался в лихорадке, то выкрикивая бессвязные слова, то затихая так пугающе, что Украина постоянно проверял его пульс. — Вставай... Канада, пожалуйста, вставай, — Украина тряс его за плечи. Его собственные губы онемели, а пальцы почти не сгибались. Канада открыл глаза. В них не было прежнего блеска — только мутная пелена и лопнувшие сосуды. Он выглядел как старик: осунувшееся лицо, серый оттенок кожи и глубокие тени под глазами. Когда он попытался подняться, его вырвало желчью — в желудке ничего не было. — Иди... сам, — прохрипел Канада, вытирая рот дрожащей рукой. — Ты найдешь дорогу. Я только... торможу тебя. — Хватит геройствовать, — огрызнулся Украина. Он со злостью схватил Канаду за шиворот и рывком поднял на ноги. — Ты вчера кричал, что ты всё контролируешь. Так контролируй свои ноги! Шагай! Они двинулись наугад, продираясь сквозь колючие кустарники. Украина чувствовал, как Канада едва переставляет ноги, практически полностью повиснув на нем. Каждый шаг давался с трудом. Ломка перешла в стадию физической боли: Канада стонал при каждом движении, его мышцы сводило судорогой. Внезапно Канада остановился и рухнул на колени, вцепившись в землю. — Я не могу! Слышишь, не могу! — он начал разгребать сухую листву, словно надеясь найти там спасение. — Мне нужно... мне нужно что-то... Украина, у тебя есть что-нибудь? Хоть что-то? Пожалуйста! Он схватил Украину за ноги, глядя на него снизу вверх с такой нечеловеческой мольбой, что у того похолодело внутри. В этом взгляде не осталось ничего от той страны, которую уважал весь мир. Это был просто сломленный наркоман. — У меня ничего нет, — твердо сказал Украина, хотя сердце обливалось кровью. — И даже если бы было — я бы тебе не дал. — Тварь... — прошипел Канада, и его лицо на мгновение исказилось от ненависти. — Ты просто хочешь видеть, как я мучаюсь. Тебе нравится быть «сильным» на моем фоне?! Да я... я могу бросить, если захочу! Мне просто сейчас плохо! Ты не понимаешь! Он вскочил и попытался ударить по дереву, но лишь бессильно соскользнул по стволу. Его агрессия была лишь жалкой попыткой скрыть абсолютную беспомощность. Украина подошел к нему вплотную. Он не боялся этой ярости. Он видел её насквозь. — Ты не бросишь, — спокойно произнес Украина. — Ты лжец, Канада. Ты врешь себе, врешь друзьям, врал мне в том озере. Ты не «можешь бросить». Ты раб этой дряни. И пока ты это не признаешь, мы отсюда не выйдем. Потому что лес не выпускает тех, кто слабее своей тени. Канада замер. Его затрясло — на этот раз не от холода, а от рыданий. Он закрыл лицо руками, и из его груди вырвался надрывный, сухой всхлип. — Помоги мне... — едва слышно пролепетал он. — Пожалуйста... я не хочу так умирать. Украина молча обнял его со спины, прижимаясь щекой к его грязной толстовке. — Я здесь. Мы идем дальше. Они прошли еще около километра, когда Украина вдруг замер. Сквозь шум ветра и треск веток до него донесся странный звук. Это не был крик птицы или шелест листвы. Это был далекий, прерывистый гудок автомобиля. — Слышишь? — Украина встряхнул Канаду. — Это машина! Дорога где-то рядом! Но Канада уже не отвечал. Он потерял сознание, окончательно сдавшись под натиском боли и истощения. Украина, из последних сил сцепив зубы, перекинул его обмякшее тело через плечо и, пошатываясь, двинулся на звук, понимая: спасение близко, но настоящая битва для них обоих начнется только тогда, когда они выйдут из этого леса. Звук гудка повторился — резкий, механический, он разрезал густую тишину леса как бритва. Украина, спотыкаясь о выступающие корни, рванулся вперед. Его легкие горели, а плечо, на котором лежал бездыханный Канада, онемело от веса. Деревья начали расступаться. Последний рывок через густой малинник, и Украина буквально вывалился на обочину старой, разбитой асфальтированной дороги. Под ногами был не мох, а твердая, серая поверхность. В нескольких метрах стоял старый внедорожник защитного цвета. Возле него никого не было, но мотор работал. Украина рухнул на колени, осторожно опуская Канаду на землю. — Эй! Помогите! — закричал он, но голос сорвался на хрип. Из-за машины вышел человек в камуфляжной куртке — местный лесничий или охотник. Он замер, увидев двух изможденных, грязных парней, один из которых выглядел почти как мертвец. — Живой? — коротко спросил мужчина, подбегая к ним. — Не знаю... — выдохнул Украина, чувствуя, как силы окончательно покидают его. — Ему плохо. Очень плохо. Мужчина помог затащить Канаду на заднее сиденье. В салоне пахло табаком и старой кожей. Украина сел рядом, положив голову Канады себе на колени. Тот был ледяным, а его дыхание стало совсем поверхностным. Машина тронулась, и Украина в последний раз взглянул в окно на стену леса, которая едва не стала их могилой. Польши, Германии и остальных здесь не было. Никаких друзей, никаких криков о помощи со стороны лагеря. Казалось, за эту ночь мир сузился до размеров этого внедорожника. Через полчаса они были у небольшого придорожного медпункта на окраине какой-то глухой деревушки. Пока фельдшер и водитель суетились вокруг Канады, перекладывая его на кушетку, Украина стоял в стороне, прислонившись к холодной стене. Его трясло. — У него сильное истощение и... — фельдшер, пожилая женщина, подозрительно посмотрела на зрачки Канады. — Раньше бывало такое? Он что-то принимал? Украина промолчал. Он вспомнил яростный крик Канады в лесу. Он вспомнил тот ужас и ту другую, темную сторону своего друга. — Ему просто нужно согреться, — глухо ответил Украина, отводя взгляд. Когда Канаде поставили капельницу и он провалился в тяжелый, но уже более спокойный сон, Украина сел рядом с его кроватью. В комнате было душно и пахло хлоркой. Канада медленно открыл глаза спустя пару часов. Свет лампы заставил его поморщиться. Его взгляд долго блуждал по потолку, пока не остановился на Украине. В этом взгляде уже не было агрессии или бреда. Там был только голый, кристально чистый стыд. — Мы не в лесу? — прошептал он. Его голос был едва слышен. — Нет. Мы вышли, — Украина сложил руки на груди, глядя на него в упор. — Тебя накачали глюкозой и какими-то препаратами. Канада закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза, оставляя чистую дорожку на грязной коже. — Ты видел меня... такого. Теперь ты знаешь. — Я видел всё, — отрезал Украина. — И про «я могу бросить» тоже слышал. Канада, посмотри на меня. Тот нехотя повернул голову. — Мы не поедем к остальным. И я не буду врать Польше или кому-то еще, что ты просто «отравился грибами». Либо ты сейчас признаешь, что ты болен и тебе нужна реабилитация, либо я ухожу прямо сейчас. Канада сглотнул, его кадык судорожно дернулся. Он посмотрел на свои дрожащие пальцы под капельницей. Маска идеального парня была разбита окончательно, и под ней не оказалось ничего, кроме боли. — Я... я не могу сам, — наконец выдавил он, и это было первое честное предложение за все эти сутки. — Пожалуйста. Не уходи. Украина глубоко вздохнул, чувствуя, как его собственная злость сменяется усталостью. Он протянул руку и накрыл ладонь Канады своей. — Я здесь. Но в лес мы больше не пойдем. Никогда. Дверь медпункта с грохотом распахнулась, впуская внутрь запах сырого леса и тревогу. Украина вздрогнул, едва не вскочив со стула, а Канада болезненно зажмурился от резкого шума. На пороге стояли Финляндия и Эстония. Оба выглядели измотанными: одежда в пятнах грязи, лица осунувшиеся, а в глазах — холодное беспокойство. — Нашлись... — выдохнул Эстония, опираясь на дверной косяк. Его голос дрожал. — Мы увидели машину лесничего у дороги, решили проверить. Финляндия молча прошел вглубь комнаты. Его взгляд, обычно непроницаемый, задержался на капельнице в руке Канады, а затем переместился на Украину. Он считал состояние обоих за секунду, но не произнес ни слова осуждения. — Где остальные? — Украина поднялся, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. — Где Польша? Где Германия? Финляндия тяжело опустился на свободную табуретку и потер лицо ладонями. — Всё пошло к черту, Украина. Когда вы не вернулись к утру, началась паника. Польша кричал, что это он виноват, что он затащил вас сюда. Германия пытался составить план поиска, но они снова сцепились. — Они разделились, — продолжил Эстония, подходя ближе. — Германия настаивал на том, чтобы идти по азимуту к шоссе, а Польша был уверен, что вы остались у озера и попали в беду. Они орали друг на друга минут десять, а потом Польша просто психанул и убежал в чащу. Германия бросился за ним, чтобы остановить... и с тех пор их никто не видел. Украина похолодел. Он вспомнил, каким густым и беспощадным был лес ночью. Если даже они с Канадой, будучи вместе, едва не погибли, то что будет с теми двумя, которые разделились на пике ярости? — Мы пытались их звать, — тихо добавил Финляндия, глядя в окно на темнеющую стену леса. — Но связи нет. Лес будто поглощает звуки. Мы вышли к дороге только чудом. Сейчас там работают спасатели, но... погода портится. Канада на койке издал хриплый звук, похожий на стон. Он попытался приподняться, его лицо исказилось от вины. — Это из-за меня... — прошептал он. — Если бы не я... если бы не моя... Он не договорил, сорвавшись на кашель. Эстония посмотрел на него с сочувствием, но Украина заметил, как Финляндия прищурился. Тишина в комнате стала невыносимой. Теперь они были в безопасности, в тепле, под присмотром врачей, но осознание того, что Польша и Германия сейчас проходят через тот же ад — или, что еще хуже, потеряли друг друга в этой тьме — давило сильнее, чем ночной холод. — Они найдут их, — попытался уверенно сказать Украина, но его голос прозвучал пусто. — Германия рассудительный, он не даст Польше пропасть. — Германия рассудительный, пока дело не касается Польши, — отрезал Финляндия. — А Польша... ты же его знаешь. Он действует на эмоциях. Сейчас они — самая уязвимая пара в этом лесу. Украина снова сел рядом с Канадой, чувствуя, как его трясет. Поход, который должен был сблизить их всех, превратился в катастрофу, обнажившую самые темные тайны и разрушившую всё, на чем держалась их компания. Лес всё еще не отпустил их — он просто сменил жертв. Тишина в медпункте стала давящей. Слышно было только мерное пиканье прибора и тяжелое, свистящее дыхание Канады. Украина смотрел на свои руки, исцарапанные ветками, и не мог избавиться от образа Польши, бегущего вглубь леса без оглядки. — Мы не можем просто сидеть здесь, — вдруг подал голос Канада. Он попытался сесть, но катетер в вене натянулся, и он поморщился от боли. — Украина, я… я должен помочь. Это я сорвал всех с места. — Лежи, «помощник», — осадил его Финляндия, даже не повернув головы. — Ты сейчас и до туалета без посторонней помощи не дойдешь. Спасатели уже в лесу. Наше дело — не мешать профессионалам. Эстония подошел к окну и нервно затеребил край своей куртки. — Финн прав. Но там, на базе спасателей, сказали… что они слышали крики. Где-то в районе старых болот. Но когда группа выдвинулась туда, всё стихло. Украина почувствовал, как по спине пробежал холод. Старые болота были самым опасным участком — там земля уходила из-под ног быстрее, чем ты успевал это осознать. Если Польша в порыве истерики забрел туда, а Германия, пытаясь его спасти, потерял самообладание… — Они ведь всё время ссорились, — прошептал Украина. — Всю дорогу в машине. Германия ворчал, Польша огрызался. А что, если их последними словами друг другу были проклятия? — Германия никогда бы не оставил его, — твердо сказал Эстония, хотя его собственный голос дрожал. — Несмотря на все их ссоры, он… он зациклен на безопасности Польши больше, чем на своей. Это и пугает. Он пойдет за ним в любую трясину. В этот момент дверь снова приоткрылась, и вошел лесничий, который привез их. Лицо его было мрачным, а с дождевика стекала вода — на улице начался холодный, затяжной ливень. — Плохие новости, парни, — глухо сказал он. — Из-за ливня поисковую операцию приостанавливают до рассвета. Видимость нулевая, а в районе болот сейчас слишком опасно. Мы нашли только одну вещь. Он вытащил из кармана и положил на стол помятые, разбитые очки в тонкой оправе. Очки Германии. Стекло треснуло, а одна дужка была изогнута под неестественным углом. Украина закрыл рот рукой, подавляя вскрик. Канада на койке просто отвернулся к стене, и его плечи мелко задрожали. Это было похоже на финал. Очки, без которых Германия был почти беспомощен, лежали на холодном столе как немой приговор. — Они там одни, — прошептал Украина, глядя на разбитое стекло. — В темноте, в ливень, и Германия ничего не видит. Ливень снаружи усиливался, барабаня по крыше медпункта, словно отсчитывая секунды чьих-то жизней. Теперь Украина понимал: их ночной кошмар с Канадой был лишь прелюдией к настоящей трагедии, которая разворачивалась прямо сейчас, в нескольких километрах отсюда, в черной пасти леса, который не щадил никого — ни влюбленных, ни враждующих. Ночь в медпункте превратилась в настоящий зал ожидания ада. Ливень за окном превратился в сплошную стену воды, и каждый удар капли о стекло отдавался в голове Украины набатом. — Он не видит без них почти ничего, — Украина взял разбитые очки Германии со стола. Тонкий металл был холодным. — У него сильная близорукость. Если он потерял их в лесу, он не просто заблудился — он ослеп. Канада резко дернулся на кровати, его лицо исказилось от новой вспышки боли — не то физической, не то моральной. — Украина… — его голос был надтреснутым. — Я… я должен был сказать. Там, в машине… когда они ссорились… Польша крикнул ему, что лучше бы он вообще не ехал. Что он обуза. Эстония вздрогнул и закрыл лицо руками. Финляндия лишь сильнее сжал челюсти, так что на скулах заиграли желваки. — Значит, Германия сейчас бродит в темноте, виня себя в том, что он «обуза», и пытаясь найти Польшу, который, скорее всего, в истерике несется куда глаза глядят, — подытожил Финляндия. — Идеальный сценарий для катастрофы. Прошло еще три часа. В коридоре послышались тяжелые шаги и шум рации. В комнату зашел спасатель, его гидрокостюм блестел от влаги. Он выглядел смертельно уставшим. — Мы нашли одного, — коротко бросил он. Все четверо замерли. Украина перестал дышать. — Кого? — выдохнул он. — Того, что повыше. Германия, кажется? — спасатель вытер пот со лба. — Мы нашли его у края болота. Он сидел в грязи, вцепившись в корень дерева. Без очков, весь в порезах. Он… в состоянии тяжелого шока. Никого не подпускал, кричал, что должен идти дальше. Пришлось вколоть успокоительное. — А Польша? — Канада приподнялся, вцепившись в бортик кровати. — Где Польша?! Спасатель отвел взгляд. Это был самый страшный жест, который Украина видел в своей жизни. — Мы нашли только его куртку. В самой трясине. Похоже, он оступился и провалился в топь. Там повсюду следы… Германия пытался его вытащить. Судя по всему, он держал его за руку до последнего, пока сам не начал тонуть. Его вытащили буквально в последний момент. — А Польша?! — сорвался на крик Украина. — Где он сейчас?! — Трясина затянулась, парень, — тихо сказал спасатель. — При таком ливне и в темноте… Мы возобновим поиски тела, как только вода спадет. Но шансов… Шансов нет. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как капает вода с дождевика спасателя. Канада внезапно издал странный, захлебывающийся звук. Его снова начало трясти — на этот раз это была не ломка, а чистый, неразбавленный ужас. Он смотрел на свои руки, которые еще вчера ласкали Украину в озере, и видел на них невидимую кровь друга. Смех Канады, переходящий в рыдания, прозвучал жутко. — Я хотел «повеселиться»… Я хотел поход… Украина, посмотри! Посмотри, что я наделал! Он сорвал капельницу, и кровь из вены брызнула на белую простыню. Украина бросился к нему, прижимая его к себе, пытаясь удержать, но Канада только бился в его руках, выкрикивая имя Польши. За окном медпункта серый рассвет начал медленно проявлять очертания леса — того самого леса, который забрал их жизни, даже если они остались дышать. Германия был жив, но он потерял свои «глаза» и своего самого близкого врага. Прошел час, прежде чем в медпункт привезли Германию. Когда двери снова распахнулись, Украина не узнал его. Это был не тот педантичный и строгий человек, которого все привыкли видеть. Германия был покрыт коркой из черной болотной грязи и засохшей крови, его одежда превратилась в лохмотья, а взгляд — пустой, лишенный очков и какой-либо искры жизни — был направлен в никуда. Его усадили на соседнюю с Канадой кушетку. Он не сопротивлялся, не шевелился, даже когда медсестра начала обрабатывать глубокие рваные раны на его ладонях. — Он сорвал ногти, — тихо прокомментировал один из спасателей, стоя в дверях. — Пытался разрыть торф голыми руками там, где Польша ушел под воду. Мы еле оттащили его. Германия вдруг заговорил. Голос был сухим, ломким, как старая ветка: — Он просил... не отпускать. В комнате стало нечем дышать. Финляндия и Эстония отвернулись к стене, не в силах это слушать. Украина почувствовал, как Канада рядом с ним вжался в подушку, закрывая уши руками. — Я держал его, — продолжал Германия, глядя в пространство перед собой. — Я видел только его пальцы в этой жиже. А потом... я просто перестал их чувствовать. Было так скользко. Я орал ему, чтобы он держался, а он... он просто посмотрел на меня и сказал: «Прости, Гер». И всё. Германия резко замолчал и посмотрел на свои забинтованные руки. — Я должен был пойти первым. Я всегда говорю, что я сильнее. Почему он пошел первым? Канада не выдержал. Он резко сел на кровати, несмотря на слабость, и закричал: — Хватит! Заткнись, Германия! Пожалуйста, просто замолчи! Украина бросился к Канаде, пытаясь его успокоить, но тот оттолкнул его. В глазах Канады полыхал настоящий ад. Его «другая сторона» теперь полностью поглотила его. Это была уже не просто ломка — это был распад личности под грузом вины. — Это я позвал вас! — Канада вцепился в свои волосы, выдирая клочья. — Это я хотел этого чертового праздника! Украина, ты видел меня в лесу! Ты видел, какой я ублюдок! Я врал вам всем годами, я торчал прямо перед вашими носами, а вы верили в мою «доброту»! И теперь Польша мертв из-за моей лжи! Он посмотрел на Германию, который даже не вздрогнул от этого крика. — Гляди на меня, Германия! Я — тот, кто убил его! Если бы я не был в тумане, если бы я не потащил Украину в ту чащу, мы бы все были в лагере! Германия медленно повернул голову в сторону голоса Канады. Его невидящие глаза сфокусировались где-то в районе плеча Канады. — Мы все... — тихо произнес Германия, — мы все просто хотели казаться лучше, чем мы есть. Польша хотел казаться смелым. Ты — счастливым. А я — всесильным. Лес просто снял с нас одежду. Украина стоял между ними, чувствуя себя абсолютно опустошенным. Он посмотрел на разбитые очки на столе, на окровавленные бинты Германии и на трясущегося Канаду. Поход закончился. Через несколько минут приехала полиция и еще одна бригада медиков. Канаду и Германию собирались перевозить в городскую больницу. Когда Канаду укладывали на каталку, он поймал руку Украины. Его ладонь была липкой от пота, но хватка — мертвой. — Украина, — прошептал он, и в этом шепоте уже не было ничего от того милого парня. — Не ищи меня после больницы. Я не «могу бросить». Украина смотрел, как каталку увозят в коридор. Он остался стоять в пустой комнате с Эстонией и Финляндией. За окном дождь наконец прекратился, и лес в первых лучах солнца выглядел почти сказочно, скрывая под своей зеленью черную трясину, в которой навсегда остался их смех, их дружба и тот, кто так и не успел попросить прощения.

***

Прошло несколько дней. Гул лесных новостей в СМИ утих, сменившись сухими сводками о «несчастном случае во время туристического похода». Но для тех, кто вышел из того леса, тишина стала самым страшным наказанием. Украина сидел на скамейке в больничном парке, глядя на свои ладони. Царапины почти зажили, но внутри всё еще саднило так, будто в груди застрял кусок озерного льда. К нему подошел Финляндия. Он выглядел непривычно помятым, без своей обычной скандинавской невозмутимости. — Германия выписался сегодня утром, — негромко сказал он, присаживаясь рядом. — Друзья купили ему новые очки, но он говорит, что мир в них выглядит «слишком четким и уродливым». — А тело? — Украина побоялся поднять глаза. — Нашли вчера. Там, где и сказал Германия. Трясина отдала его только после того, как жара спала. — Финляндия замолчал на минуту. — Похороны через три дня. Ты пойдешь? Украина не ответил. Он думал о другом человеке, который всё еще лежал за стенами этого белого здания, в отделении закрытого типа. — Я пойду к нему, — наконец произнес Украина. В палате реабилитации пахло не лесом, а резкой химией и безнадежностью. Канада сидел у окна, привязанный к кровати мягкими ремнями — предосторожность после того, как он пытался разодрать себе вены в первую ночь. Когда Украина вошел, Канада даже не повернулся. Его лицо стало острым, скулы обтянуло кожей, а взгляд был направлен в одну точку на стене. — Я принес тебе яблоки, — Украина поставил пакет на тумбочку. Звук шуршания пластика показался в этой тишине оглушительным. — Зачем? — голос Канады был безжизненным. — Чтобы я жил дольше и дольше помнил пальцы Германии в грязи? Или то, как я кричал на тебя в бреду? Украина подошел ближе, игнорируя холод в его голосе. Он взял табурет и сел прямо напротив него. — Ты обещал рассказать мне правду. Без вранья. Помнишь? Канада наконец повернул голову. В его глазах не было жизни. Там была пустота, перемешанная с остатками физической боли от детоксикации. — Правда в том, Украина, что я ненавижу себя. Каждый раз, когда я улыбался тебе, я думал о том, где спрятана заначка. Каждый раз, когда я был «добрым», я просто заглушал совесть. Лес не показал мне «другую сторону». Он просто показал мне, что я — это и есть эта грязь. — Нет, — Украина качнул форточку, впуская свежий воздух. — Ты — это человек, который выжил. И который теперь должен нести ответственность за то, что осталось. Польша мертв. Германия сломлен. Если ты сейчас добьешь себя этой ненавистью, его смерть станет абсолютно бессмысленной. Канада горько усмехнулся, и его плечи задрожали. — Ты всё еще пытаешься меня спасти. После того, как я едва не убил тебя своим безумием в лесу. Почему? Украина посмотрел на свои руки, вспоминая их близость в черной воде озера. Тот момент был единственным настоящим во всей этой цепочке лжи. — Потому что я видел тебя настоящего не только тогда, когда ты кричал, — тихо сказал Украина. — Но и тогда, когда ты просил прощения в темноте. Ты сказал, что не «можешь бросить». Хорошо. Значит, я буду тем, кто не даст тебе упасть, пока ты не научишься стоять сам. Канада замолчал. Он долго смотрел на Украину, и впервые за долгое время в его взгляде мелькнуло что-то, кроме боли — искра осознания. Он медленно протянул скованную ремнем руку, и Украина накрыл её своей. — Будет чертовски больно, — прошептал Канада. — Мы уже были в лесу, — ответил Украина. — Больнее уже не будет. За окном больницы заходило солнце, окрашивая горизонт в тот же оранжевый цвет, что и в их первый вечер в походе. Но теперь это был не цвет праздника, а цвет заката старой жизни, на пепелище которой им предстояло строить что-то новое — честное, горькое и общее.