Слепая зона

Вечером того же дня Макс приехала к воротам ангара на промзону. Бордовая машина стояла там же, где Стив ее и бросил, ее уже немного занесло ледяной изморозью. Девушка открыла водительскую дверь, и в лицо сразу ударил его личный, въевшийся в обшивку запах кедра. Макс опустилась на водительское сиденье, и ее тут же затрясло.   Она никогда не водила эту машину одна. Стив всегда сидел справа, закинув локоть на оконный проем, контролируя каждое ее движение. Мэйфилд судорожно воткнула ключ, который забрала в мастерской, в замок зажигания и повернула. Мотор БМВ отозвался гулким, ровным басом. Девушка выжала тугое сцепление, пытаясь правой рукой включить первую передачу, но пальцы дрожали так, что рычаг сорвался, коробка противно скрежеща взвыла на всю улицу, а машина жестко дернулась и заглохла. Макс бессильно уронила голову на руль, а из глаз уже заструились слезы. Машина ее не слушалась. Без Стива Харрингтона этот кусок железа казался неуправляемым ломом.   Она тупо смотрела на пассажирское сиденье справа, вспоминая, как впервые села с ним за этот руль, как его теплая ладонь ложилась поверх ее пальцев на рычаге передач, заставляя мягко ловить сцепление. Вспоминала то сумасшедшее напряжение, когда они часами кружили по ночному аэродрому, как они целовались здесь, на этом пассажирском кресле, как Стив намертво вжимал ее в эту кожу, зарываясь лицом в ее рыжие волосы, пока за запотевшими окнами стеной лил дождь. Столько всего случилось в этой машине, а теперь она сидела здесь абсолютно одна.   — Соберись, Мэйфилд, — сипло, сорванным хрипом приказала она самой себе, вытирая щеки рукавом куртки, — Соберись, дура.   Она снова завела мотор, и в этот раз аккуратно, до предела выжала педаль, поймав левой ногой плавный момент сцепления, который Харрингтон вдалбливал в нее часами, и БМВ мягко, без единого рывка тронулась с места, выезжая с промышленной зоны. Девушка вела машину через весь Хоукинс, а слезы так беззвучно и текли по ее лицу, капая на свитер. В голове была лишь пустота. Она осознавала то, что Стив лежал в реанимации без сознания, обвешанный катетерами, но его бордовая малышка ровно и мощно полосила асфальт, послушная ее рукам. Мэйфилд поймала габариты и этот ритм. Смогла с ней подружиться.   Минут через двадцать Макс плавно завернула во двор его дома и аккуратно, впритирку к бордюру поставила тачку прямо под окнами, заглушив двигатель.    Все изменилось навсегда. Стив больше не властен над дорогой, но эта машина теперь принадлежала им двоим. И пока Харрингтон не сделает свой первый самостоятельный шаг сквозь этот ад, Макс Мэйфилд официально становилась его единственным, бессменным штурманом.     Первые дни января Макс помнила смутно — они слились в сплошной серый туман. Стива перевели из операционной в палату интенсивной терапии, но внутрь ее не пускали, дежурные медсестры только качали головами и наглухо закрывали перед ней дверь. Единственной ниточкой, связывавшей ее с собственным парнем, оставалось панорамное окно в коридоре реанимации. Девушка часами стояла у этого толстого стекла, прижавшись к нему лбом. Зрелище внутри было по-настоящему ужасным и душераздирающим. Харрингтон лежал на спине, бледный, даже пепельно-серый, облепленный десятками датчиков. Его правая нога, зафиксированная изнутри металлическими спицами, была привязана к железной раме над кроватью, но хуже всего были трубки. Из его горла выходил толстый пластиковый шланг аппарата ИВЛ, который с мерным шипением вкачивал воздух в его пробитое легкое. Каждый раз, когда грудная клетка Стива искусственно поднималась под действием машины, Макс зажимала рот ладонями, чтобы не закричать на всю больницу. Прогнозы врачей оставались прежними: полная безнадега на данный период времени, спинальный шок, отек мозга и никакого понимания, проснется ли он вообще.   Дастин и Робин не отходили от нее ни на шаг, они буквально силой делили с ней эту неизвестность. Бакли оставалась в больнице допоздна, молча сжимая ее холодные пальцы и приносила в пластиковых стаканчиках остывший, горький кофе, который Максин даже не замечала, а Дастин полностью взял на себя Барни. Он дважды в день приезжал в квартиру, кормил пса и выводил на прогулку. Иногда Мэйфилд заставляла себя вернуться в квартиру, просто чтобы погулять самой с ретривером и не сойти с ума в стерильном коридоре. Ночные прогулки были единственным моментом, когда она могла не держать лицо и поплакать от души. На том самом пустыре у водонапорной башни, где они еще пару недель назад весело бегали за котом, девушка опускалась на колени в подмерзшую грязь, обнимала Барни за широкую шею и навзрыд истошно рыдала, до хрипоты. Пес будто бы все понимал, тихо жалобно скуля тыкался мокрым носом в ее бирюзовую куртку и слизывал горячие слезы со щек.   В один из таких дней — второго января, вернувшись после прогулки в пустую квартиру, Максин остановилась у зеркала в прихожей. Там все еще лежал ее авиабилет до Сан-Диего, на котором стояло сегодняшнее число. Она взяла этот глянцевый продолговатый листок в руки и осмотрела на ровные печатные буквы своего имени и на дату. Калифорния. Океан. Колледж. Дом. Безопасный рай, ради которого Стив сейчас лежал под аппаратом с убитым позвоночником.   Макс не чувствовала ни капли грусти от того, что самолет улетел. Ей было абсолютно плевать на эту страну и этот город и даже на своего лицемерного отца и упущенную свободу. Потому что теперь ее личная свобода измерялась мерными щелчками датчиков за панорамным окном реанимации. С дикой решимостью девушка зажала край билета пальцами и медленно разорвала его пополам. Потом еще раз. И еще. Мелкие глянцевые обрывки полетели на паркет у тумбочки. Грусть и боль была только из-за Стива. Из-за Демона, которого она не смогла уберечь.          Следующие дни января, пока парень все еще находился в глубоком бреду и коме, Макс существовала на автопилоте. Робин и Дастин буквально силой вытащили ее из больничного коридора на пару часов, чтобы она окончательно не сошла с ума у панорамного окна.    Приют встретил ее привычным лаем, а ребята сразу попытались переключить ее внимание, сунув в руки чистые миски и тряпки.   — Мэйфилд, ну помоги нам немного, а? — Робин упрямо толкнула девушку плечом, пытаясь вернуть голосу прежний бодрый тон, — Стив никуда не убежит, врачи сказали, что он стабилен. Ему сейчас просто нужно время, чтобы этот отек в голове спал… Давай, почисти дальний сектор, там как раз новенького привезли. Мы совсем ничего не успеваем… — вздохнула девушка, кивая в сторону бывшего вольера Барни.   Максин молча кивнула, ей действительно нужно было чем-то занять руки и голову, чтобы заглушить этот удушливый страх в груди. Она оставила миски с тряпкой в подсобке и взяв щетку, побрела в самый конец коридора. В клетку пару часов назад действительно заселили нового пса: огромного, вислоухого бродячего метиса, который дико нервничал на новом месте. Он в панике метался по вольеру, остервенело копал замерзшую солому в углу и скреб лапами по стене старой деревянной будки.   Когда Макс открыла железную сетку и зашла внутрь, пес испуганно забился в угол, глухо зарычав. Девушка замерла, и взгляд сразу упал на будку. Новый жилец своей мощной когтистой лапой полностью разворотил нижнюю обшивку — гнилая фанера, которую Стив в середине декабря так аккуратно зажимал у стыка, была выломана с корнем. Пес раскопал потайную нишу будки и прямо посреди раскиданной соломы грязным прямоугольником лежала та самая черная нейлоновая спортивная сумка.   Медленно, на неслушающихся ногах Максин подошла ближе. Внутри все резко похолодело от страха, а сердце оглушительно забилось. Она опустилась на колени и протянула дрожащие ладони к сумке, тут же рванув заедающую молнию и заглянула внутрь. У нее перехватило дыхание, а в глазах потемнело от ошеломления. Девушка тут же вспомнила тот предрождественский день, когда Стив якобы «случайно» притащил сумку в этот вольер. Все резко сошлось в одну пугающую, но четкую картинку. Сумка была почти до самого верха, плотно, впритирку набита тяжелыми, толстыми кирпичами из банковских пачек. Стодолларовые купюры, перетянутые серыми резинками, лежали там ровными рядами. Это были даже не двадцать тысяч, которые ей отдал Маркус. Здесь, около вонючей деревянной будки, лежали колоссальные, сумасшедшие и невозможные деньги для Хоукинса. Сумма, которую обычный человек не смог бы заработать за всю свою жизнь.    Понимание того, какой масштаб был у этой лжи, накрыло ее с головой. Ее парень ночами не ремонтировал машины, а играл со смертью на огромных скоростях ради этого черного нейлонового мешка. Каждая пачка с баксами была насквозь пропитана его кровью. Макс снова заревела, не в силах сдержаться. Она сидела на грязном полу вольера, обняв руками эту сумку, чувствуя, как становится невыносимо больно от этого гнилого богатства. Теперь они надолго заперты здесь. Хоукинс был готов их похоронить заживо.   Железная сетка вольера с грохотом распахнулась и Дастин влетел внутрь, на ходу сбивая кепку на затылок, его лицо было перепуганным и бледным. Он услышал рев девушки из дальнего угла и сразу понял, что с Макс что-то стряслось.   — Макс! Господи, Макс, ты чего?! — Хендерсон тут же упал на колени рядом с ней, протягивая руки, — Дыши, слышишь? Тебе плохо? Давай я Робин позову, я… — но Дастин осекся на полуслове, уронив взгляд на раскрытую сумку, которую Мэйфилд судорожно прижимала к груди. Парень замер с открытым ртом, а глаза округлились до предела. Он растерянно переводил взгляд с этих денег на ее мокрое от слез лицо, — Это… Это что? — заикаясь шепотом выдавил он, — Макс, откуда?   — Это бабки Стива, Дастин… — сипло выдавила она сквозь слезы, — Это все его деньги. Он не занимался никаким ремонтом… Вместо этого гонял в Индианаполисе…Ставки, понимаешь? — Хендерсон отшатнулся назад, тяжело дыша, и его лицо как-то странно перекосилось от ошеломления, но Макс продолжила, — Ездил на этом кастомном байке без номеров, которым ты так восхищался…   — Стив… Чего… — Хендерсон тупо покачал кудрявой головой, отказываясь принимать эту реальность, — Он что, тот ночной гонщик? Нет, это бред, Макс. Он же…  Ну нет… Даже если он Демон, то зачем ему лезть в эту мясорубку?   —  Ты издеваешься? — выдохнула она заикаясь, — Ради меня, Дастин! Не хватало нам денег! — вскрикнула Макс, и ее плечи нервно затряслись от невыносимой, грызущей вины, — Ради моих хотелок… Хотя я… Я предлагала ему остаться, я честно хотела остаться здесь, но он так настаивал, чтобы мы улетели вместе!... Он разбился из-за моих билетов, Дастин! Из-за меня!   Хендерсон молчал, но в его глазах тоже блеснули слезы. Парень не стал охать или читать нотации, а проявил себя как самый настоящий, взрослый и верный друг. Он просто резко подался вперед, сгреб Макс в охапку и намертво прижал к своей куртке, утыкаясь носом в ее рыжие волосы.   — Тихо, тихо, Макс… — хрипло, шмыгая носом, зашептал он, крепко качая ее на полу вольера, — Кончай выть. Слышишь? Стив живой. Это сейчас главное… Он выкарабкается. А деньги надо спрятать, чтобы никто про них не узнал и не нашел, особенно полиция… Я с тобой. Я тебя не брошу.   Мэйфилд потихоньку затихла в его руках, ловя ртом прохладный воздух. Шок немного отступил, когда Дастин резко отстранившись, вытер рукавом нос и решительно застегнул молнию на тяжелой сумке.   — Так, слушай меня сюда, — Хендерсон деловито перехватил ручки левой рукой, — Я Робин сейчас скажу, что у тебя голова разболелась и я тебя провожу домой, сумку мы засунем в мой рюкзак, на всякий случай… Мало ли кто может встретиться нам по дороге. Поедем в твой трейлер, спрячем бабки там, под полами. Это самое слепое место, мне кажется… Никто даже никогда туда не додумается заглянуть. Я поеду с тобой, сопровожу тебя до самого трейлера, перепрячем вместе.   Макс быстро кивнула, вытирая заплаканные глаза. Они аккуратно упаковали нейлоновую сумку в безразмерный рюкзак Дастина. Робин они соврали на ходу, и та даже ничего и не заметила, лишь обеспокоенно покачала головой, переживая о здоровье Макс.    Через полчаса они уже пробирались сквозь сумерки к старому заколоченному трейлеру в парке. Хендерсон помог ей отодрать нижнюю фанерную обшивку под кухонным гарнитуром, и они затолкали сумку в темную нишу под полами, заколотив доски обратно. Выигрыш Демона был надежно спрятан.          В середине января туман над Хоукинсом наконец рассеялся, уступив место колючему солнцу. Отек мозга у Стива медленно пошел на спад, и дежурный врач, поймав Макс в коридоре, молча кивнул ей на дверь палаты интенсивной терапии: — Заходи. Он дышит уже полегче, аппарат мы перевели на поддерживающий режим. Но будь готова, что парень бредит.   Зайдя внутрь аккуратно и прикрыв за собой дверь, девушка сделала несколько шагов и осторожно опустилась на стул у больничной постели. Смотреть на него вблизи было невыносимо. На его лице была маска, которая плотно прилегала к лицу, а сам аппарат мерно шипел у изголовья. Кожа все еще была бледной, а он сам осунувшимся, с заострившимися скулами. Левое плечо было все замотано в чистые бинты, сквозь которые больше не сочилась кровь.   Вдруг Стив тяжело вздохнул, а его веки мелко задрожали, и он медленно, с трудом открыл глаза. Макс мгновенно подалась вперед, чуть не упав с пластикового стула, и намертво вцепилась пальцами в край матраса.    — Стив… — хрипло, шепотом позвала она, боясь даже вздохнуть, — Стив, это я.   Его взгляд был пустым и мутным. Он блуждал глазами и не сфокусировался на ней, тупо смотря в потолок, а его зрачки то расширялись, то сужались от колоссальных доз обезболивающих. Мозг, измученный тяжелым ушибом, выдавал обрывки былого ночного кошмара. Парень попытался пошевелиться, но стоило ему сделать это движение, как его правая рука, лежащая поверх одеяла, мгновенно и неуправляемо заколотилась мелкой дрожью. Из горла, сквозь пластиковую прозрачную маску, вырвался глухой и булькающий хрип. Он бредил, пытаясь говорить через силу.   — Маркус… — прохрипел Харрингтон, трясущимися губами, — Я… Я боюсь… Я больше не смогу…  Я снова чуть не сдох… Нужно еще…    Макс быстро накрыла его бьющуюся в треморе правую руку своими ладонями, пытаясь силой остановить эту судорогу, но рука продолжала бешено колотиться под ее пальцами, с каждой секундой все интенсивнее. Девушка всхлипнула, сдерживая подступающий к горлу ком, чтобы не разреветься прямо над его кроватью. Он не понимал, где находится, что гонка окончена, а Стелс давно превратился в груду лома. Он до сих пор летел по ледяному асфальту ради нее в своем нескончаемом бреду.   — Стив, замолчи, пожалуйста, замолчи! — Мэйфилд разрыдалась в голос, утыкаясь лбом в край его матраса, крепко сжимая его трясущиеся пальцы, чувствуя себя бессильной, — Все закончилось, слышишь? Ты дома, в Хоукинсе.  Пожалуйста, просто посмотри на меня…   От ее крика Харрингтон медленно повернул голову на подушке и его мутный, блуждающий взгляд на секунду проскользил по ее лицу, зацепившись за рыжие спутанные волосы. Казалось, что в его глазах на мгновение промелькнуло какое-то странное, далекое ошеломление, словно сквозь этот бредовый туман он ненадолго узнал свою девушку. Он затих, а правая рука перестала так яростно колотиться, уходя в медленный тикозный тремор. Аппарат выдал длинный, мерный выдох и Стив закрыл глаза, снова проваливаясь в свое тяжелое, глухое забытье, а Максин так и осталась сидеть на стуле у его кровати, намертво сжимая холодные пальцы.        Прошло еще несколько дней и с лица Стива наконец убрали кислородную маску, оставив только тонкие прозрачные трубки в носу. Дышал он уже сам, правда давалось это ему тяжело, но хотя бы без этого удушливого бульканья.   Макс сидела рядом на стуле, положив голову на край матраса, а ее пальцы до белых костяшек сжимали его левую, неподвижную ладонь. Она почти спала, когда парень вдруг глубоко втянул воздух сквозь зубы и открыл глаза. Правая рука мгновенно отозвалась умеренной, непрерывной дрожью — этот ломаный неврологический тик теперь не прекращался, когда он приходил в себя, пальцы хаотично колотились о простыню.   Мэйфилд резко вскинула голову, словно почувствовав резкий прилив адреналина. Стив смотрел перед собой мутным, полуослепшим от лекарств взглядом. Его сознание выплывало наружу какими-то рваными кусками, но бредил он уже не о гонках. Мозг, застрявший в темноте, упрямо цеплялся за что-то теплое, вытаскивая наружу их последние дни.   — Макс… — сипло совсем не слышно прошептал он, — Ты опять… Опять на рампе упадешь… Не надо, скользко там.   — Стив, я здесь, — на выдохе девушка нервно вздохнула, прижимая его левую руку к своей щеке, — Я рядом. Все хорошо.   Но он ее снова не слышал и лишь слабо, отрешенно качал головой на подушке, проваливаясь в свой собственный, приземленный бред.   — Помнишь… Тепло было… Барни сзади на сидении сопел… — голос срывался, а парень слабо улыбнулся одними уголками губ, не открывая глаз, — …Нам надо ехать, Мэйфилд… Ты только не переживай, ладно?... Деньги есть… Хватит на дом… Большой такой, светлый… Мы уедем отсюда… Обязательно уедем.   Макс бессильно уткнулась носом в его жестко перебинтованное и мокрое от пота плечо, и ее затрясло. Его тихий, сонный бред о несбывшемся калифорнийском лете резал по живому. Он лежал здесь полностью сломанный, с вкрученными в бедро железными спицами, не чувствуя собственных ног, но даже в этой полутьме его мозг упрямо строил для нее этот дурацкий дом у океана, который они потеряли тридцать первого декабря.   — Мне не нужен дом, — хрипела она ему в шею, захлебываясь слезами, — Мне ничего не нужно, слышишь? Только открой глаза. Пожалуйста. Посмотри на меня нормально.   Но Стив сделал один долгий, свистящий выдох и его правая рука постепенно затихла, возвращаясь к своему обычному, слабому тремору. Пустой взгляд прошелся по белым стенам и медленно, тяжело закрылся. Он снова ушел на глубину.         В конце января Харрингтон наконец пришел в себя окончательно. Из головы полностью выветрился тяжелый медикаментозный туман, бред отступил, и он впервые посмотрел на палату трезвым, понимающим взглядом.    Дверь тихо скрипнула, и в палату зашел врач, не став подходить близко к кровати, он остановился у самого изножья, держа в руках планшет с результатами последних рентгеновских снимков. Хирург выглядел хмурым, но собранным. Он окинул Стива долгим взглядом, тяжело вздохнул и заговорил прямо, без больничного пафоса и сложных терминов.   — Привет, Харрингтон, хорошо, что ты наконец с нами, — доктор опустил планшет и посмотрел ему прямо в глаза, — Скрывать от тебя ничего не буду, ты парень взрослый, спортсмен. Травма очень тяжелая. У тебя развился глубокий спинальный шок нервной системы. Что на счет спинного мозга — пока не ясно, он раздавлен сильнейшей гематомой.    Стив лежал неподвижно, а его правая рука умеренно, непрерывно дрожала на одеяле, выдавая непрекращающийся тик, но взгляд оставался намертво прикован к лицу врача. Внутри него уже все закипало. Он не собирался просто так глотать эти страшные слова.   — Что с ногами, доктор? — тихо, но с вызовом спросил Стив, — Когда я смогу наконец встать? Когда все это пройдет, когда отпустит? Мне… Мне уезжать надо. Меня ждет человек.   Хирург грустно и сочувственно качнул седой головой.   — Никуда ты не поедешь, Стив, — отрезал он, — Ног ты сейчас не чувствуешь, и это реальность, в которой нам придется жить. Спросишь меня, сможешь ли ты когда-нибудь вообще ходить? Я отвечу прямо: я не знаю. Шансов мало, будем честны — их очень мало. Там колоссальный отек, все зажато и пока этот барьер не спадет, никаких прогнозов я тебе не дам. На счет всех остальных травм ты уже в курсе…   — В смысле — шансов мало?! — Харрингтон внезапно дернулся вперед, пытаясь приподняться на матрасе, но левая разбитая рука, мгновенно отозвалась такой дикой, режущей болью, что у него потемнело в глазах. Правое бедро, наглухо стянутое металлическими спицами изнутри, отозвалось противным хрустом, и Стив бессильно рухнул затылком обратно на подушку, тяжело дыша сквозь зубы, — Что значит — вы не знаете?! Сделайте что-нибудь! Отрежьте там, зашейте, вколите лекарство!   — Успокойся, Харрингтон, не рви швы, — жестко, осаживая его тон, произнес врач, — Ты видимо не понимаешь масштаба катастрофы. Сейчас у тебя нет контроля над нижней половиной тела. Вообще. Твое тело ниже пупка тебя больше не слушается, оно чужое. Ты даже в туалет сам сходить не можешь, сплошные катетеры, ты сейчас полностью зависишь от медсестер. Смирись с этим и копи силы. Нам остается только ждать и надеяться на чудо. Бедро заживет, спицы мы потом снимем, а вот спина… Тут только ждать, — хирург еще раз коротко вздохнул и тихо вышел из палаты.   Стив остался один на один со своими мыслями. В помещении воцарилась оглушительная и давящая тишина, нарушаемая только тихим, непрерывным подрагиванием его правой руки о ткань пододеяльника. Он лежал без движения, уставившись в белый больничный потолок, и внутри у него все медленно умирало.   Парень попытался сделать то, что делал миллионы раз за свою жизнь — просто пошевелить пальцами ног. Напряг мышцы, послал импульс вниз, но ничего не произошло.    Абсолютно ничего.   Ниже пупка была пустота, словно его нижнюю половину тела просто отрезали и выбросили, оставив вместо ног два тяжелых, холодных куска. Осознание этого факта, что он, спортсмен, теперь превратился в беспомощное, немощное бревно, из которого торчат пластиковые трубки, накрыло его такой дикой волной шока, что Стив едва не задохнулся. Его выворачивало наизнанку от стыда и омерзения к самому себе. Его, парня, который целый месяц пытался быть мужчиной, чтобы подарить лучшую жизнь своей девушке, теперь будут кормить чужие женщины из ложечки. Вся его жизнь и их общие мечты о светлом будущем — все это разбилось в щепки. Он хотел лишь одного, быть ее защитником и опорой, а вместо этого превратился в инвалида, который не может даже доползти до уборной без посторонней помощи.    Стив лежал, глядя в пустоту перед собой, и из его груди вырвался тихий страшный стон бессилия. Он просто не знал и не понимал, как ему теперь жить дальше.   Тонкие прозрачные трубки в носу мерно сипели, подавая кислород, нарушая убийственную тишину. Макс зашла почти бесшумно, аккуратно прикрыв за собой дверь, сделав несколько шагов по линолеуму и опустилась на стул у постели с правой стороны от парня.   Харрингтон лежал неподвижно, уставившись в белый потолок, не в силах прийти в себя после приговора о парализованных ногах. Но стоило девушке сесть рядом, как внутри него будто бы включился защитный инстинкт. Мэйфилд осторожно протянула руку, собираясь накрыть его трясущуюся кисть своей ладонью, но Стив резко сдвинул пальцы в сторону, уходя от прикосновения. В его глазах, когда он наконец повернул голову, был лишь холод: — Не надо, — сухо обрубил он, — Заканчивай эти нежности.   Девушка замерла от неожиданности, а ее пальцы повисли в воздухе. Она нахмурилась, въедливо всматриваясь в его бледное лицо, но промолчала, медленно опустив руки на колени. Первые искорки его злобной отстраненности уже начали пробивать ее мягкость.   Парень перевел свой тяжелый взгляд на окно: — Забирай Барни и лети в Сан-Диего. Билет переоформишь. Тебе тут делать больше нечего, — негромко, с давящей жесткостью процедил он.   — Ты рехнулся, что ли? — Макс снисходительно изогнула бровь, и в ее сорванном голосе прорезалась привычная колючка, но девушка тут же сделала глубокий вдох, беря себя в руки, — Что за дурь ты несешь? Ты лежишь здесь весь переломанный, а я, по-твоему, должна просто собрать чемодан и свалить на пляж?   — Да, Мэйфилд, именно это ты и должна сделать, — Стив резко повернул к ней голову, и его зрачки сузились от скрытой, яростной злобы на собственное бессилие, — Я свою часть выполнил, как и обещал… Деньги в приюте, в бывшем вольере Барни. Залезешь в будку, там в левом углу фанера отходит, в нише лежит черная сумка. Забирай ее, там хватит на все.   — Ты плохо спрятал свои миллионы, Харрингтон, — лениво, с колючей ухмылкой произнесла она, — Каскадер из тебя паршивый, и конспиратор тоже. Новый пес в приюте разворотил будку в первый же день. Я нашла сумку, еще в начале января, и она уже лежит в надежном месте.   Слегка удивившись, парень посмотрел на нее, и на его лице на секунду промелькнуло ошеломленное выражение, но он мгновенно вернул свое прежнее отчуждение и нагло, с неким равнодушием посмотрел ей в глаза: — Ну и отлично, — без единого крика, абсолютно корректно обрубил он, — Раз нашла — забирай. Бери столько, сколько тебе нужно. Покупай новый билет, забирай Барни и уезжайте из этого города к чертовой матери. Это все, чего я хочу. Сиделка мне здесь не нужна, — он демонстративно отвернул лицо обратно в другую сторону, полностью отграничивая ее от себя.    Максин пару секунд молча смотрела на его жесткий, застывший профиль, а затем перевела взгляд на его подрагивающую руку, которая начала колотиться чуть сильнее. Он нервничал. Внутри девушки все кипело — она уже понимала, что этот упрямый идиот просто пытается закрыться.   — Я видеть тебя не хочу, — добавил он для убедительности, — Нам не нужно больше видеться, Макс.   Ее уставшие глаза округлились, а ладони, лежащие на коленях сжались от этих слов. Она сделала глубокий вдох, пытаясь удержать себя в руках, но ее всю затрясло от возмущения, и  девушка подалась вперед, всматриваясь в его застывшее лицо: — Как это ты не хочешь, Харрингтон? — переходя на шепот спросила она, — Ты вообще соображаешь, что ты сейчас говоришь? Я почти месяц из этого коридора не вылезала, пока ты тут в отключке валялся. А ты мне сейчас заявляешь, что просто не хочешь меня видеть?   Стив даже не моргнул, а его левая ладонь через боль жестко перехватила край матраса: — Да, — сухо ответил он, — На этом все.    Смотря на него, Мэйфилд молчала, не став орать или устраивать дикую истерику. Она просто сидела, и внутри нее все медленно разрывалось на части от обиды и холода. Максин попыталась вглядеться в его потемневшие глаза, попыталась найти там хоть каплю того прежнего Стива Харрингтона, который обнимал ее каждую ночь, пытаясь понять, почему он так нагло выставляет ее вон... Но натыкалась только на эту равнодушную отстраненность. Ей было слишком больно слышать эти сухие, расчетливые слова после всего, через что они прошли. Слезы сами собой хлынули из ее глаз.   — Понятно, — лишь тихо выдохнула она, поднимаясь со стула, не став спорить и ничего доказывать этому упрямому идиоту. Макс просто резко развернулась, толкнула дверь палаты и выскочила в коридор. Она побежала прочь, закрывая лицо руками и захлебываясь своими беззвучными слезами.   В палате снова стало слишком тихо, а Стив так остался лежать на подушках абсолютно один, его правая рука продолжала колотиться о простыню. Парень уставился в белый больничный потолок, внутри все выло от невыносимой боли, но он не мог заплакать, как она. Ни одна слеза не выкатилась из его глаз. Он застыл на этой кровати сплошным камнем, точно таким же, как и его неподвижные ноги. Он сделал то, что должен был.       В палате горел только тусклый дежурный свет у раковины. Макс снова сидела на своем неизменном пластиковом стуле. После утренней стычки девушка уже успела съездить домой, остыть и привести себя в порядок. На ней была черная водолазка, а волосы собраны в низкий хвост. Лицо же, за эти недели, стало совсем точеным и прозрачным.    Между ними все еще висел осадок после того, как Стив попытался выгнать ее, но немного выдохнув, Мэйфилд решила не обращать на эти выпады никакого внимания. И сейчас же, второй раз за день, ей пришлось вернуться в больницу лишь для того, чтобы сказать важное. То, что она не успела донести Харрингтону утром.    Макс глубоко вздохнула, собираясь с силами, и подалась вперед, вплотную приближаясь к его подушке. Злость за утро на секунду оставила ее лицо, уступая место тревоге: — Послушай меня внимательно, я должна тебе сказать, чтобы ты был в курсе, — негромко заговорила она, косясь на закрытую дверь, — Каллаган прилетал сюда в саму ночь аварии. Он читал твое медицинское заключение, он все видел. Пока ты валялся в коме, этот козел крутился здесь и пытался вытянуть из нас правду… И он совсем не тупой…   Стив даже глаза не повернул в ее сторону, упрямо продолжая буравить взглядом потолок, но его челюсти сжались так, что на скулах перекатились желваки, а правая рука на простыне от скрытого напряжения затряслась чуть сильнее.   — Нам пришлось соврать, — Мэйфилд выдохнула и сглотнула, — Мы с Маркусом сказали ему, что тебя ночью сбила машина. В Хоукинсе, на окружной, у старого переезда… А мы искали тебя, потому что ты не приехал вовремя и подобрали уже сбитого на обочине.    Харрингтон медленно перевел на девушку свой леденящий взгляд, но на его лице не дрогнул ни один мускул: — И он поверил? — коротко бросил Стив.   — Нет, конечно! — коротко выдохнула она, — Он сразу начал копать. Спросил, почему на тебе были огромные шмотки Маркуса и где твои инструменты, где куртка и вообще, что ты там делал…  Он давил на меня и он прекрасно знает, что мы водим его за нос, но сделать ничего не может, потому что улик у него нет… И вещи, и байк — ничего нет, — Макс на секунду замолчала, а затем накрыла его трясущуюся правую кисть, с силой прижимая ее к матрасу, — Наверняка он совсем скоро придет, — прошептала она, упрямо глядя ему в глаза, — Запомни, что я тебе сказала, просто запомни.     Молча посмотрев на девушку, а потом резко выдернув ладонь из-под ее руки, Харрингтон выдохнул: — Я запомнил, — прошептал он, снова отвернувшись, — Не надо за меня переживать, я свои сказки копам сам расскажу. Иди домой.    Хмыкнув, Максин медленно поднялась со стула, смотря на него, на всю его реакцию, под которую прогибаться она больше не хотела. Они выстроили оборону для закона, но их личный, ад только начинал набирать обороты.           Нижняя половина тела по-прежнему оставалась неподвижным куском, не реагируя ни на один мысленный приказ. Изнуряющая, тупая боль в пояснице, казалось, въелась в позвоночник, а правая рука и вовсе не планировала останавливаться, выбивая очередную тикозную дробь. Левое плечо под свежими бинтами горело — стертая об асфальт дельтовидная мышца заживала медленно и мучительно.   Макс уехала два часа назад — медсестра из отделения силой заставила ее поехать домой, чтобы девушка могла немного поспать и нормально поесть. Оставшись в палате один на один со своей тишиной, Стив уставился в потолок, чувствуя, как к горлу подкатывает тяжелый, горячий ком. Ему было слишком паршиво. В глазах жгло от подступающих слез, но он упрямо сжимал челюсти, не давая себе заплакать. В голове крутился ее вчерашний сорванный голос, то, как она над его подушкой, вдалбливая в него эту грязную легенду про скрывшуюся машину.    «Идиотка, — подумал он, и его левая ладонь до хруста в пальцах смяла край простыни, — Какая же ты упрямая идиотка, Мэйфилд. Хватит ходить сюда каждый день».   Ему казалось, что он только сейчас осознавал, что натворил. Весь этот месяц он расшибался в лепешку, только ради того, чтобы подарить ей другую жизнь, вдали от этого прогнившего Хоукинса, а в итоге Макс теперь привязана к его инвалидному креслу. Но тут же мысли медленно переключились на Каллагана и тюрьму. Мэйфилд сказала, что Стелса больше нет. Одежды тоже. Улик не было. Никаких. Оставались только огромные и нелогичные нестыковки в их истории.   Стив коротко ухмыльнулся в потолок одной стороной губ. Ему было абсолютно насрать. Страх перед тюрьмой исчез, потому что больше просто нечего было терять. Если шериф захочет запереть его в камеру, то пусть делает что хочет, пусть сажает. Какая разница, где сгнивать в четырех стенах, если его ноги все равно мертвы? Но трезвый мозг предательски четко фиксировал юридическую реальность. Авария произошла в Индианаполисе, а это территория совершенно другого округа. Каллаган ничего не докажет. У шерифа нет ни единого физического доказательства, связывающего Стива с ночным Демоном, просто не за что зацепиться, все, что остается делать — это до посинения искать призрачную, несуществующую машину, которая якобы сбила парня на темной окружной дороге.    Тяжелый, размеренный стук ботинок по линолеуму коридора заставил его мгновенно подобраться. Дверь палаты распахнулась, и на пороге, поправляя портупею и держа в руках свой неизменный блокнот, появился шериф.   Каллаган не стал снимать шляпу, а лишь пнул стул к самому концу кровати, сел, широко расставив колени, и положил блокнот с протоколом себе на бедро. Взгляд у шерифа был торжествующим. Он слишком долго бегал за этим призраком по ночным окружным трассам, чтобы сейчас отказывать себе в удовольствии.   — Ну что, долетался, Демон? — негромко, с наглой ухмылкой выдохнул полицейский, глядя Стиву прямо в глаза, — Вот мы и приехали к финишу.   Харрингтон лежал неподвижно под белой простыней, намертво зажав челюсти. В его глазах не было ни капли страха, но правая рука затряслась сильнее. Он молчал.   — Чего молчишь, Харрингтон? — Каллаган неторопливо щелкнул ручкой, наклоняясь ближе, — Где твои шуточки про зимние протекторы и бейсбол? Что, больше не хочешь юморить? Смешно тебе сейчас? Мне вот очень. Я когда твою медкарту читал, чуть не прослезился от жалости… — шериф картинно вздохнул, — Надо же, какой несчастный случай на темном шоссе. Машина его сбила. Неизвестная, — он хмуро опустил глаза к бумагам, перевернул страницу и со стуком припечатал ладонь к блокноту, — Ложь. От первого до последнего слова. Вы с этой девчонкой и старым пнем Маркусом состряпали такое гнилое вранье, что оно воняет на весь штат. Привезли тебя босым, в чужом тряпье, а вся левая сторона содрана до костей об обледенелый трек. Я знаю, что авария была в Индианаполисе, и что там было. Ты разбился на карьере, Харрингтон. И получил ровно то, что заслужил. Закон тебя все-таки догнал и сломал тебе хребет.