Этикет расставания

После своего странного поведения в лифте профессор Синнер, кажется, всё реже появлялся в коридорах кампуса. Все занятия он перенёс на вторую половину дня, отказался вести дела студенческого клуба, и даже на совещаниях кафедры по вторникам его больше не приходилось ждать. За весь прошедший месяц Одри видела его всего один раз — мельком, у кофейного автомата возле столовой. Ей даже было немного смешно от этой резкой смены образа. Неожиданной и нелепой. По слухам, профессор теперь даже на лекциях появлялся в тёмных очках. В начале занятий он часто шутил над собой, называя себя профессором с бессонницей. Недавно прошедший слух о его повышении так и остался висеть в воздухе. Но никто не осмеливался лишний раз затрагивать эту тему — боялись попасть в немилость самого Синнера. Подруги охотно обсуждали его резкую смену поведения: Фелония была в восторге от отсутствия его колких замечаний; Вики вечерами убеждала Одри, что он страдает; даже Люси между делом умудрялась задеть фигуру профессора за спиной; и лишь Лэйн сохраняла твёрдый нейтралитет, отмахиваясь от этих разговоров. Одри была солидарна с последней. Нет. Страдающий Малек Синнер из-за неё — это что-то невероятное. И уж точно не более чем вымысел.

****

Спустя N-ное количество дней. Больше счет никто не ведет. Малек понимал, что его уход из университета станет самой обсуждаемой темой факультета. Не ошибся. Он заранее знал, кто будет неистово радоваться этой новости, кто станет злиться на резкий разрыв контракта, кто обречённо примет его часы, а кто лишь пожмёт плечами, позволяя себе немую улыбку. Синнер был убеждён в одном: это не оставит равнодушным никого. Но в этот раз ему плохо удалось насладиться всеобщим вниманием. Он спешил. С раннего утра он спрятался в коморке своего кабинета, пока вызванная им рабочая бригада опустошала полки, спуская коробки к грузовику на заднем дворе. Он выставил последние оценки в статусе преподавателя, разгрузил сейф, несколько раз быстрым шагом спускался в деканат. Его удивило спокойствие ректора — особенно на фоне раздражённого декана. Но сам он не чувствовал грусти. Странно. Несколько лет он горел этим делом и выкладывался до предела. Мог не спать и не есть, забывать о близких, пропускать важные даты, не видеть ничего, кроме своей цели. Пускать по течению отношения — лишь бы работать. Работать. И ещё раз работать. К чему в итоге все привело? Кто оценил? Впрочем, теперь это уже не имело значения. Ему всегда есть куда пойти.

****

Группа студентов второго курса собралась в столовой, заранее попросив у профессора разрешение на этот небольшой сбор. О том, что его последняя лекция пройдёт сегодня, они узнали всего три дня назад. Как это произошло — до конца не понял никто. Но именно этот курс воспринял его уход особенно тяжело. Кто-то из студенток грустно вздыхал, не скрывая сожаления; кто-то пытался ухватиться за последние нити связи, прося взять их на практику через год; а кто-то с неожиданной лёгкостью накрывал на стол: пластиковые тарелки, торты, купленные вскладчину, приборы, напитки со сладко-терпким вкусом в прозрачных стаканах. Всё скромно. Как и должно быть на деньги студентов. Малек про себя отметил: мало кто из его коллег мог бы похвастаться такими проводами. Возможно, это и была главная оценка его работы — светлая, почти тихая грусть в глазах учащихся. Сегодня он решил проявить снисходительность и поставить всем отличные баллы перед сессией. Профессор не дотерпел до конца учебного года всего несколько недель. Своё решение он прикрыл срочным приглашением в частную врачебную практику от известной клиники. И в этом была доля правды. Но главную причину ухода он так и не назвал даже самому себе. И старался больше не смотреть в ту сторону. Потому что там неизбежно стояла она.

****

Синнер не помнил, с какого момента его взгляд начал обходить Одри стороной. Помнил лишь факт: в какой-то из дней рядом с ней снова оказался тот самый кучерявый докторант с юридического. Ещё в начале их отношений тот достаточно любезничал рядом с ней. Появлялся в самые ненужные моменты, словно старался овладеть её вниманием. Уверенно пожимал руку Малеку, будто скрытно бросая вызов искрящимися глазами, но с притворной вежливостью. Синнер знал, что это лишь вопрос времени, когда после их расставания этот докторант окажется рядом с ней, но не ожидал, что тот станет ошиваться возле неё так быстро и так часто. Он хотел бы задать ей вопрос: неужели так быстро увлеклась другим? Но не имел права. Он сам решил её отпустить и положить конец её страданиям рядом с любимым, но далёким от неё, как мираж, человеком. Он решил взять ответственность как за начало, так и за конец этой близости, но не мог предположить, что впервые в жизни это ляжет на него непосильным грузом. Сперва всё шло как надо. Он, как и раньше, подкалывал её, приветствовал по утрам, старался не видеть её измученного бессонницей вида. Иногда возникало желание препарировать её душу — так же неэтично, как и всегда. Но внутри себя останавливался. Да, Синнер в своих методах жесток, но не настолько. Казалось бы, в жизнь пришла лёгкость. Больше не приходилось соответствовать чужим ожиданиям. Любить вопреки и словно угождать. Не приходилось ставить напоминания о важных датах, не было надобности по утрам захватывать кофе из кофейни, откуда он сам никогда не пил. Не нужно было рассказывать о своём дне, вообще писать по утрам кому-либо. Осталось лишь будущее. «Завтра», которое он так планировал и ждал. То, ради чего он годами трудился. Но, как оказалось, в этой высшей цели не было смысла без неё. Больше не было красок и тепла. Больше не было заботы, которая шла фоном. Маленьких проявлений, знаков любви, которых он со временем перестал замечать. Была лишь работа. Цель, за которой не было ничего. Цель, что приводила к успеху, но, как оказалось, и подводила к одиночеству. Он помнил, как успел осознать это на долю секунды — перед тем как прилетел кулак оппонента в ответ. Прямо у бара. Затем начались бессонные ночи. Психиатр отчётливо понимал своё состояние. Даже пытался анализировать, но препарировать собственную душу у него не хватило смелости. Поэтому решил дальше сохранять этикет: отдаляться от Одри. Говорить с ней реже, видеться с ней меньше. Словно не замечать ни себя, ни её. Однако этот пресловутый юрист занозой не выходил из головы. Мысли о его проворности, о его явном желании быть рядом с Одри, о слишком частых его визитах на их факультет кружились в голове поочерёдно. И в тот дождливый день, когда Малек, в попытке вернуть ей давно оставленный в его кабинете зонт, побежал за ней, мысль достигла своей крайней точки. Она промокла до нитки. И пальто своё так и не поменяла. В тот момент вместо его тёплых объятий, его пальто и зонта, её согревал шарф этого юриста. Прежний Малек решительно подошёл бы к ним. Нет, подъехал бы на своём тонированном внедорожнике, облил бы того дождевой водой, притворно извинившись за неосторожность, посадил бы Одри на пассажирское сиденье, застегнув ремень. И укатил бы с ней вглубь дождливого Лондона. Да, они, возможно, поругались бы перед тем, как примириться. Она привычно начала бы требовать её выпустить. Слёзы лились бы длинными, непрерывными дорожками, она всхлипывала бы и говорила, как сильно скучала и как сильно его ненавидит. Он же, в свою очередь, извинялся бы и клялся больше такого не допускать. Пообещал бы держать её крепче, чем когда-либо. Да, возможно, всё это случилось бы. Но. А что, если нет? Что, если оставленная им рана зияла в ней пустотой? Что, если он сам лишил себя её любви, ища опору в самых примитивных знаках бытия? Что, если уверенный в себе прежде профессор Синнер в этот раз ошибся — и даже для него любовь оказалась не подвластна анализу? Малек не сделал ни шага к ним. Лишь развернулся и направился к своей машине. Зонт он выбросил.

****

В тот же вечер, украдкой наблюдая за грузовиком из окна, Одри навсегда прощалась с ним. Закат всё не наступал, словно само солнце давало ей шанс проститься как следует. Она крепко обнимала себя за плечи, взволнованно поглаживая ткань тонкой блузки, но ноги не вели её к лестнице. Она не двинулась. Не решилась. И только в последний момент, когда грузовик уже тронулся, а он сам обернулся, пытаясь в последний раз запечатлеть в памяти кампус, в котором провёл годы, Одри показалась. Слабо улыбнулась, неловко помахала на прощание, придавая себе совершенно спокойный вид. Лишь каблуки тихо стучали по полу. Он же, улыбнувшись своей привычно уверенной улыбкой и с неким хитрым прищуром, беззаботно отдал честь — словно пилот, короткое движение пальцами у виска, словно говоря: «я вижу тебя». Длилось это недолго. Уже бывший профессор, не отрывая от неё взгляда, надел очки и, постояв ещё мгновение, жестом велел ей не терять времени.

****