Глава 4.
22 мая 2026 г., 19:04
Проблемы надвигались с неотвратимостью цунами, и Тэхён шагал прямо им навстречу.
Дед скрипел зубами так громко, что казалось, у него во рту перемалывается щебень. Он согласился на эту дипломатическую миссию в стан врага в самый последний, критический момент, и только потому, что оставаться дома было физически опасно для его рассудка и уголовного кодекса. Эта стрёмная гадалка из первого номера, мадам Аврора, окончательно потеряла берега. Она выследила его у холодильника и замогильным голосом, пропахшим дешевыми благовониями, опять нагадала ему скорую смерть от темной воды и железной птицы. Сколько можно уже?
— Чувырла брякающая, рамсы попутала окончательно! — возмущался дед, вышагивая по вечерней улице, словно они с Тэхёном были двумя прокаженными, изгнанными из собственной деревни. На старике была парадная, выглаженная рубашка с коротким рукавом в легкую полоску и светлые брюки со стрелками. Он был зол, как черт. — Я ей говорю, мол, мать, ты мне тут пургу не гони про загробный мир, я в девяносто третьем под пулями ходил, меня твой сглаз не берет! А она мне, вот, у вас аура пропахла формалином и чакра закрыта. Я ей сейчас эту чакру вместе с третьим глазом так открою монтировкой, сквозняк в башке гулять будет до зимы!
Тэхён шел рядом, усердно закатывая глаза к темнеющему небу, и плелся молча. Деда несло, как товарный поезд под откос. Переключившись с гадалки, старик начал пересказывать свой недавний телефонный разговор с бабушкой Ким.
— И прикинь, звонит моя благоверная и говорит, что рассаду новую купила. Название какое-то, сука, матерное, Тэ. То ли хуекакас, то ли пипидастр... А! Замиокулькас! Тьфу ты, язык сломаешь, пока выговоришь. Говорит, это долларовое дерево, деньги в дом притягивает. Я ей ору в трубку: «бабка, какие доллары, у нас вон полмиллиона вон штрафа висело на волоске, лучше бы ты дерево с вонами посадила или адвоката вырастила!».
Тэхён лишь фыркнул, игнорируя этот поток сознания. Он нервничал и сегодня потратил перед старым зеркалом в ванной непозволительно много времени. Жара к вечеру немного спала, удушающая влажность отступила к морю, и его волосы наконец-то перестали пушиться, перестав напоминать одуванчик после ядерного взрыва. Он уложил их с легкой, тщательно продуманной небрежностью, надел свою лучшую, свободную льняную рубашку кремового цвета, расстегнув сверху ровно две пуговицы для шика, открывая острые ключицы, и легкие черные брюки, которые идеально сидели на его худых бедрах.
«Нахер я так вырядился?» — мысленно грыз себя Ким, нервно поправляя воротник. — «Для мадам Чон, конечно же. Исключительно из уважения к пожилому человеку и её элегантным льняным костюмам, чтобы показать, что мы тоже не пальцем деланные. Эта стероидная макака тут вообще ни при чем. Пусть подавится своими кубиками».
Когда они с дедом свернули к воротам сёрф-лагеря и зашли на вражескую территорию, Тэхён невольно залип, сбавляя шаг. Одно дело видеть это место днем, под палящим солнцем, под крики инструкторов и визги туристок, и совсем другое — вечером. Уютная деревянная терраса у главного бунгало Чонгука выглядела так охуительно, что хотелось плакать от эстетической зависти. Мягкий, теплый медовый свет от гирлянд с крупными лампочками, натянутых между пальмами, отражался в спокойной, подсвеченной неоном воде бассейна. Играла тихая, расслабляющая лаунж-музыка — никаких долбящих басов. В воздухе витал одуряющий, сводящий с ума желудок запах жареного мяса, розмарина, специй и дымка от дорогого угля.
У массивного, навороченного стального гриля стоял Чон, мать его, Чонгук в черной футболке, которая обтягивала его широченную спину и плечи с такой бесстыдной откровенностью, что Тэхёну захотелось немедленно её разорвать, чисто из классовой ненависти и презрения к консьюмеризму, разумеется. Чонгук мастерски орудовал длинными металлическими щипцами, переворачивая шипящие, сочные стейки, а рядом с ним, с бокалом чего-то прохладного в руке, стоял Ыну.
Ох, боже, этот парень был тэхёновым личным солнышком либо спасением во плоти. Ыну смеялся над чем-то, что сказал Чонгук, откидывая пушистую челку со лба, и выглядел как диснеевский принц, случайно забредший на вечеринку к пиратам. Если бы не Ыну и его ангельская аура, Тэхён бы точно развернулся прямо сейчас и ушел в закат.
— О, а вот и наши соседи! — воскликнула бабушка Чон, грациозно поднимаясь из плетеного кресла. Она уже успела переодеться во что-то летящее, шелковое, изумрудного цвета, и выглядела как жена итальянского мафиози на отдыхе. — Проходите, проходите! Мы вас заждались!
Ужин начался на удивление цивилизованно. Они расселись за большим деревянным столом, сервированным так, будто они находились в мишленовском ресторане, а не на заднем дворе в захолустье. Дед Ким, хмыкнув и хитро прищурившись, достал из внутреннего кармана пиджака бутылку элитной, кристально чистой водки, которую хранил, видимо, со времен второго пришествия.
— Это вам не сладкие коктейли с зонтиками через трубочку сосать, — авторитетно заявил старик, ставя тяжелую стеклянную бутылку на стол с глухим, солидным стуком. — Мировую надо закреплять правильным градусом, иначе не сработает. Госпожа Чон, составите компанию старому, контуженому жизнью солдату?
Мадам Чон, к огромному удивлению Тэхёна, не упала в обморок, не сморщила напудренный носик, а радостно и как-то совсем по-хулигански блеснула глазами.
— А почему бы и нет? В молодости я могла перепить любого портового грузчика в Пусане. Наливайте, уважаемый!
Тэхён сидел ровно напротив Чонгука, и это была его первая стратегическая, фатальная ошибка за вечер. Каждое, сука, каждое движение мажора — то, как он изящно и в то же время хищно резал мясо, как слизывал случайную каплю темного соуса со своего татуированного большого пальца, как поднимал на Тэхёна свой тяжелый, темный, пронизывающий взгляд из-под отросшей челки — всё это заставляло внутренности Кима скручиваться в горячий морской узел.
Напряжение нужно было как-то снимать. Тэхён потянулся палочками за аппетитным, глянцевым помидором черри, который лежал в общей тарелке с салатом, чтобы хоть чем-то занять рот, и тут случился конфуз, ведь помидор оказался с подвохом. Как только Тэхён надкусил упругую кожицу, предательский овощ взорвался, как маленькая граната.
Струя томатного сока с мелкими семечками брызнула прямо Тэхёну на подбородок. Пару капель издевательски прилетело на его идеальную, выглаженную кремовую льняную рубашку, а сам Тэ, от неожиданности резко вдохнув воздух, подавился и начал кашлять. Громко, некрасиво, содрогаясь всем телом. Сок тек по подбородку, глаза мгновенно заслезились. Он пытался прикрыться льняной салфеткой, пока Ыну, сидящий слева от него, обеспокоенно хлопал его по спине.
— Осторожнее, рыжик, — раздался низкий, бархатный, до краев наполненный ядом и снисхождением голос Чонгука. Мажор вальяжно откинулся на спинку стула, вертя в длинных пальцах острый нож для стейка. На его губах играла та самая блядская ухмылка. — Не умеешь глотать — не бери в рот такие большие штуки. Начинай с малого.
Тэхён поперхнулся еще сильнее, его лицо мгновенно стало цвета того самого помидора — от стыда и всепоглощающей ярости. Он поднял на Чонгука полный ненависти взгляд, судорожно вытирая подбородок скомканной салфеткой.
— Пошел ты... — прохрипел Ким, сверкая слезящимися глазами.
— Тэхён-и, попей водички! Дыши! — засуетился милашка Ыну, протягивая ему свой стакан с водой со льдом.
Тем временем на другом конце стола вершилась великая историческая дипломатия. Дед и госпожа Чон, раздавив уже третью рюмку водки и даже не поморщившись, нашли друг друга. Они обсуждали девяностые, рэкет, бандитов, крышевание ларьков и то, как тяжело сейчас вести честный бизнес из-за всяких проверок и налоговых. Они, блять, наконец-то помирились! Старики ржали над какими-то своими криминальными шутками так, что звенела хрустальная посуда.
А Тэхён, откашлявшись и немного придя в себя, вступил в ожесточенную, до комедийного нелепую дискуссию с бабкой Чонгука, которая, немного захмелев от дедовой водки, решила пройтись катком по его профессии.
— Ну вот объясни мне, Тэхён, мальчик мой, — говорила она, активно жестикулируя рукой с зажатым в ней куском мяса. — Я видела в новостях: банан приклеили серым скотчем к белой стене и продали за какие-то бешеные миллионы! Это же мошенничество чистой воды! Вы, современные художники, просто дурите честной народ! Где Шишкин? Где Моне? Где, мать вашу, нормальные березки и медведи в лесу?!
— Госпожа Чон, вы мыслите устаревшими категориями академизма! — горячо спорил Тэхён, напрочь забыв про пятно на своей любимой рубашке. Его глаза горели фанатичным огнем искусства. — Банан — это не просто фрукт! Это символ скоротечности жизни, вызов обществу слепого потребления и арт-рынку! Суть не в самом банане, суть в контексте!
— Контекст у меня в холодильнике лежит, по акции в супермаркете брала, желтый и в пупырышку! — парировала бабуля, отпивая водки. Дед рядом с ней одобрительно гоготнул, чокаясь с ней рюмкой.
Вроде всё шло хорошо. Странно, но уютно, хотя был один огромный, татуированный, накаченный минус, который портил Тэхёну всю малину. Чонгук весь вечер не упускал ни единой возможности подстебнуть Кима. Про его картонный гостевой домик, про то, как он визжал из-за музыки, про розовые трусы, и, сука, он рассказал об этом Ыну! Ким был готов сгореть со стыда. Про то, что Тэхён тяжелее кисточки и члена в руках ничего не держал в этой жизни. И что было самым обидным, самым ножом в спину — Ыну, этот предатель с лицом диснеевского ангела, тоже смеялся! Да, он пытался сглаживать углы, хлопал Тэ по плечу и говорил: «ну перестань, Гук-и, не будь злым, он же хороший парень», но всё равно искренне хихикал над жесткими шутками своего друга про рыжего соседа. Тэхён чувствовал себя преданным и брошенным на растерзание. Оказывается, солидарность красавчиков сильнее сочувствия к искусству.
Ближе к полуночи народ начал расходиться.
Госпожа Чон, слегка покачиваясь на каблуках и очаровательно, пьяно улыбаясь, взяла разомлевшего деда Кима под локоток.
— Сосед, а не пройтись ли нам к морю? Посмотрим на лунную дорожку, подышим воздухом, а то молодежь тут сейчас всё своими гормональными флюидами отравит. И угостите даму сигаретой?
Тэхён округлил глаза, подавившись воздухом во второй раз за вечер.
— Дед, тебе же нельзя курить! Твой кардиолог запретил тебе даже смотреть на табак!
— Молчи, внук! — отмахнулся старик с пьяной, абсолютно счастливой ухмылкой, поправляя воротник. — Ради такой дамы — один раз не считается! Для закрепления дипломатии надо пожертвовать здоровьем! Пошли, Алевти... тьфу ты, то есть госпожа Чон. — и они ушли, скрывшись в темноте аллеи. Ыну, потерев виски, виновато улыбнулся Тэхёну и поднялся из-за стола.
— Ребят, простите, у меня мигрень разыгралась от жары, смеха и красного вина. Я пойду к себе в бунгало, приму таблетку и лягу. Гук, проводишь потом Тэхёна до ворот, чтобы он не заблудился?
— Обойдется, не маленький, по запаху хлорки свою калитку найдет, — буркнул Чонгук, начиная с громким стуком собирать грязные тарелки в стопки.
— Пока, Тэхён-и! Рад был посидеть! — Ыну мило помахал рукой и испарился во тьме лагеря, оставив за собой лишь шлейф приятного парфюма.
Походу, захмелевшие старики и наивный Ыну решили, что раз они сидели за одним столом, ели мясо и не перерезали друг другу глотки ножами для стейка, то мир достигнут, и их можно оставить одних. Какая же фатальная ошибка.
Как только они остались на террасе вдвоем, воздух моментально сгустился, превратившись в невидимый бетон. Лаунж-музыка всё так же тихо играла, но теперь в ней слышался ритм приближающейся, неотвратимой бури.
Тэхён резко встал из-за стола, решив, что пора сваливать, пока его не разорвало от напряжения на тысячу маленьких кусочков. Он потянулся за своим телефоном, который лежал на самом краю стола. Чонгук в этот же момент потянулся за пустой салатницей, и их руки столкнулись.
Тэхён отдернул руку, словно обжегся об раскаленный добела гриль.
— Чего дергаешься, принцесса? — низко, с откровенной, грязной издевкой протянул Чонгук, даже не сдвинулся с места, возвышаясь над Тэхёном всей своей мышечной массой. В полумраке террасы его глаза казались абсолютно черными, бездонными колодцами. — Боишься запачкаться о плебея?
— Я боюсь заразиться от тебя вирусом стероидов и слабоумия, — огрызнулся Тэхён, чувствуя, как адреналин снова бешеным пульсом бьет в виски. — Расслабься, макака, семейный ужин закончился. Твоя бабуля не видит, можешь перестать строить из себя радушного гостеприимного хозяина.
Чонгук шагнул к нему — один медленный, звериный шаг.
— А я и не строю. Я, блять, сдерживаюсь весь вечер, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. — Чтобы не засунуть этот твой долбанный концептуальный банан тебе прямо в глотку за то, что ты приперся сюда, сожрал мое мясо и весь ужин строил глазки Ыну.
Тэхён опешил, его глаза расширились.
— Что?! Я строил глазки?! Да ты больной на всю свою накаченную башку! Он единственный нормальный человек в вашем цирке уродов! И вообще, какое тебе, сука, дело?! Ревнуешь своего нежного дружка?!
— Меня бесит твоя рожа, Ким, — Чонгук сделал еще один шаг, грудью загоняя Тэхёна спиной к тяжелому деревянному столу. — Меня бесит, как ты закатываешь глаза. Меня бесит твоя дурацкая, растянутая одежда. И больше всего меня бесит то, что ты сейчас стоишь на моей территории, дышишь моим воздухом и качаешь права.
Тэхён уперся поясницей в жесткий край стола. Бежать было некуда, да он, если честно признаться самому себе, и не хотел. Вся его злость, всё унижение последних недель, тот стояк, с которым он ковылял домой как паралитик — всё это сфокусировалось в одной раскаленной точке.
— Так вышвырни меня, раз так бешу, — прошипел Тэхён, дерзко задирая подбородок. — Давай, выгони. Чего стоишь?
Вот знаете, это не было клише из дешевых романов, где враги смотрят друг другу в глаза под романтичную музыку и внезапно понимают, что влюблены до гроба. Нихуя подобного. Они смотрели и понимали, что прямо сейчас сожрут друг друга от чистейшей, дистиллированной ненависти.
Чонгук глухо, утробно зарычал, схватил Тэхёна за грудки, жестоко смяв идеальную, светлую льняную рубашку в своих огромных кулаках, и с первобытной силой дернул на себя.
Их рты столкнулись с пугающей, выбивающей зубы жестокостью. Тэхён глухо охнул прямо в губы Чонгука, когда тот агрессивно впился в его рот, безжалостно кусая нижнюю губу до металлического привкуса крови на языке. Тэхён не остался в долгу — он запустил руки в густые, черные, влажные от пота волосы Чонгука, больно сжимая их у корней, и с силой потянул на себя, заставляя мажора открыть рот шире.
Они начали трахать друг друга своими языками: грязно, мокро, бесстыдно, словно пытались высосать душу. Чонгук проник языком так глубоко, что Тэхён едва не подавился, но вместо этого издал низкий, вибрирующий в горле стон. Чон сосал его язык, жадно выпивая его слюну, кусал внутреннюю сторону губ, дышал тяжело и рвано, словно пробежал марафон по раскаленному песку.
— А-ах... блять... Чон... — мычал Тэхён в этот мокрый, слюнявый беспорядок, ерзая на месте от того, как сильно низ живота сводило тягучей, сладкой судорогой.
Чонгук не собирался останавливаться, поэтому оторвался от искусанных, припухших губ Кима ровно на секунду, чтобы жадно вдохнуть воздух, обдав лицо Тэ горячим дыханием с запахом вина и мяса.
— Заткнись, — прохрипел он.
Сильные, татуированные руки обхватили Тэхёна за худые бедра. Чонгук с пугающей легкостью, словно Тэ вообще ничего не весил, оторвал его от земли и одним резким, грубым движением посадил прямо на край стола.
Тэхён почувствовал, как его задница в дорогих черных брюках приземляется во что-то мокрое, вязкое и подозрительно холодное, и замер, распахнув затуманенные похотью глаза.
— Какого хуя?! — Тэхён попытался подорваться, осознание ударило его как током. — Сука, мои штаны! Это грязная тарелка?! Ты посадил меня в ебаный соус от барбекю?! — он сидел прямо в широком, глубоком блюде, где еще недавно лежали сочные стейки. Остатки жира, густого томатного кетчупа, маринада и какого-то гребаного карамелизованного лука теперь неотвратимо впитывались в ткань его брюк на самой жопе. — Блять, пусти! Это дизайнерская вещь, ублюдок! Я тебя убью! — Тэхён начал брыкаться, упираясь руками в твердую грудь Чонгука, пытаясь слезть с этого кулинарного позора.
Чон даже не дрогнул, просто шагнул ближе, властно раздвигая ноги Тэхёна своим мощным корпусом, и его тяжелое, напряженное бедро снова вжалось прямо в пах Кима, заставляя того подавиться собственными возмущениями.
— Я куплю тебе десять таких штанов, хоть фабрику тебе куплю, хоть весь в этом ебаном соусе изваляйся, мне плевать, — прорычал Чонгук, глядя на него потемневшими, бешеными от возбуждения глазами, руки скользнули под расстегнутый воротник льняной рубашки Тэхёна, безжалостно отрывая еще одну пуговицу с тихим треском. Шершавые от работы с тросами пальцы легли на голую, чувствительную кожу ключиц, спустились ниже.
Тэхён задохнулся от возмущения, но слова застряли в горле, превратившись в сдавленный писк, когда большие пальцы Чонгука безошибочно нашли его напряженные, отвердевшие соски и жестко, с болезненным нажимом огладили их.
Тэхён забыл про грязную тарелку, забыл и про въевшийся соус, про деда, курящего где-то на пляже, про свою гордость, про искусство и про то, что они заклятые враги, которые должны друг друга ненавидеть.
— У-ух... сука... — его голова безвольно откинулась назад, открывая лунному свету пульсирующую венку на шее. Руки, которые секунду назад яростно отталкивали Чонгука, капитулировали и упали ему на плечи, судорожно сжимаясь на ткани черной футболки.
Чонгук победно, хищно ухмыльнулся, глядя на то, как гордый, колючий Ким плавится и течет под его руками. Он наклонился и прижался открытым, мокрым ртом к шее Тэхёна, с силой втягивая нежную кожу, кусая, оставляя темный, влажный засос. В это же время одна его рука покинула грудь Тэхёна и скользнула вниз, вдоль напряженного живота к ремню.
Пальцы Чонгука накрыли явную, болезненно выпирающую выпуклость на штанах Тэхёна прямо через ткань, уже насквозь испачканную в маринаде от барбекю.
Ким был твердым, как камень, готовым взорваться от одного прикосновения. Чонгук нажал, медленно и с издевательской силой проведя широкой ладонью по всей длине чужого стояка, заставляя Тэхёна выгнуться дугой и издать такой громкий, бесстыдный, порнографичный стон, что он эхом разнесся по спящей ночной террасе, перекрывая лаунж-музыку.
— Ненавижу тебя... — всхлипнул Тэхён, задыхаясь от невыносимого удовольствия, унижения и стыда, слепо тычась носом куда-то в шею Чонгука.
— Взаимно, принцесса, — прохрипел Чонгук ему на ухо, его голос вибрировал от похоти, пока свободная рука ловко расстегивала пряжку тэхёнового ремня. — Взаимно.
Горячие губы Чонгука продолжали оставлять влажные следы и темнеющие засосы на чувствительной коже, а каждое движение пальцев макаки отдавалось внизу живота Тэхёна такой болезненно-сладкой судорогой, что у него подкашивались колени. Он тихо, скуляще стонал, запрокинув голову и невидящим взглядом уставившись в гирлянды над террасой.
Чонгуку этого было мало, терпение лопнуло, и с глухим, раздраженным рыком он резко оторвался от растерзанной шеи Кима. В его глазах полыхала чистая, неконтролируемая, агрессивная ненависть пополам с первобытным вожделением. Чон жестко, властно, так, что кости хрустнули, перехватил запястье Тэхёна своей огромной ладонью и с силой потянул его за собой, прочь от стола, прочь от этого ебаного соуса.
— Эй! Ну пусти ты уже, блять! — рефлекторно дернулся Тэхён, чуть не споткнувшись о собственные ноги.
— Заткнись и иди, — процедил Чонгук сквозь зубы, не сбавляя шага и таща Тэхёна за собой в сторону своего бунгало, как трофей, как пленного на допрос.
А у Тэхёна перед глазами всё плыло то ли от выпитого за ужином вина, которое дед щедро мешал с философскими разговорами, то ли от жары, то ли от этой сумасшедшей макаки, чья широкая спина маячила прямо перед носом. Мир превратился в смазанную карусель из пальм, деревянных дорожек и стука собственного сердца в ушах.
Чонгук пинком распахнул тяжелую дверь своего бунгало, втащил туда спотыкающегося Тэхёна и захлопнул её с такой силой, что с соломенной крыши, наверное, посыпалась труха.
Внутри было темно и прохладно — работал кондиционер, но градус напряжения в комнате мгновенно подскочил до температуры плавления вольфрама.
— Ты вообще нормальный?! — заорал Тэхён, потирая запястье, на котором уже начали проступать красные следы от пальцев Чона. Защитная реакция в виде агрессии включилась автоматически. — Таскаешь меня, как куклу! Ты мне руку чуть не вывихнул, стероидный ты психопат!
— Я тебе сейчас челюсть вывихну, если ты не перестанешь орать, — рявкнул в ответ Чонгук, надвигаясь на него в полумраке.
Они стояли посреди дорогого, стильного интерьера, тяжело дыша и сверля друг друга взглядами. Ссора вспыхнула с новой силой — просто потому, что ни один из них не умел иначе. Это был их единственный способ коммуникации.
— Да пошел ты! Я вообще ухожу! — Тэхён гордо вскинул подбородок и развернулся к двери, но далеко не ушел — Чонгук поймал его за поясницу, рывком развернул к себе и, не говоря ни слова, вцепился в ремень на брюках Тэ. — Какого хера?! — взвизгнул Ким.
— Снимай это дерьмо, — прорычал Чонгук, дергая пряжку. — Ты воняешь моим маринадом. Мне сейчас весь ковер изгадишь, принцесса!
Чонгук не стал церемониться и с какой-то остервенелой, ненавистной грацией сдернул с Тэхёна испорченные брюки, стягивая их прямо вместе с кроссовками, потому что расшнуровывать было слишком долго. Тэхён, потеряв равновесие, замахал руками и чудом не рухнул на пол, оставшись стоять посреди комнаты в одной расстегнутой рубашке и черных хлопковых трусах-боксерах.
Грязные штаны с чавкающим звуком полетели в угол комнаты.
Тэхён обхватил себя руками за плечи. Кондиционер дул прямо в спину, вино в крови бурлило, а адреналин постепенно сменялся странным, сосущим чувством уязвимости. Он стоял перед своим врагом полуголый, дрожащий от холода, от того, каким темным, голодным взглядом Чонгук скользил по его худым, бледным ногам и заметно выпирающему паху.
В голове Тэхёна образовался абсолютный, звенящий вакуум. Интеллект концептуального художника покинул его, оставив вместо себя лишь инстинкты и тупую, пьяную смелость.
Тэ шмыгнул носом, посмотрел на бугор в серых спортивках Чонгука, который даже не думал опадать, и вдруг, совершенно неожиданно для самого себя, выдал:
— А сколько... — он запнулся, прикусив губу. Чонгук вопросительно изогнул бровь, не отрывая взгляда от тэхёновых бедер.
— Чего «сколько»? Мозгов у тебя? Ноль.
— Сколько сантиметров твой хуй? — выпалил Тэхён и зажмурился. Это был самый тупой, самый нелепый вопрос в истории человечества, заданный в самый неподходящий момент.
Чонгук медленно поднял глаза, посмотрел на раскрасневшееся лицо Тэхёна, тяжело вздохнул и закатил глаза с таким выражением, будто общался с умственно отсталым.
— Блять, ты реально дебил, Ким, — констатировал Чонгук, потирая переносицу. — Просто клинический, непроходимый тупица. Мы стоим тут, я собираюсь тебя трахнуть, а ты спрашиваешь у меня замеры, как в ИКЕЕ?
Тэхёну стало так обидно, что у него зачесался нос. Ну вот что он не так спросил?! Ему же надо знать масштаб трагедии, чтобы морально и, может быть, физически подготовиться! Ранимый, подогретый вином мозг Кима надулся, но виду он постарался не подать.
— Я просто интересуюсь! — буркнул Тэхён, отводя взгляд. — Вдруг там и смотреть не на что, только выебонов много...
Чонгук широко, блядски, обнажая ряд белых зубов, усмехнулся и сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Кима, и его голос упал до низкого, вибрирующего баритона:
— Двадцать, — без тени стеснения ответил мажор, глядя прямо в расширившиеся глаза Тэхёна. — И он очень толстый, рыжик, не хочешь попробовать и измерить лично? Губами, например?
Тэхён охнул. У него натурально отвисла челюсть, а рот приоткрылся в немом шоке. Двадцать?! Ебать-колотить...
Но шок длился ровно секунду. Чонгук не дал ему времени на математические вычисления. Воспользовавшись приоткрытым ротиком Тэ, мажор бросился вперед, обхватил его лицо своими огромными ладонями и снова грубо, слюняво впился в его губы.
Тэхён промычал что-то нечленораздельное прямо в поцелуй и мгновенно ответил, цепляясь за широкие плечи макаки.
Они перемещались по бунгало, как слепые котята, снося всё на своем пути. Чонгук теснил его к огромной, застеленной белоснежным бельем кровати, лапали друг друга как одержимые бесом. Руки Тэхёна скользили по напряженной спине Чонгука, царапая кожу, в то время как Чонгук безжалостно сминал тэхёновы ягодицы через ткань боксеров, прижимая его к своему стояку. В итоге рухнули на матрас, и Тэхён оказался на спине, задыхаясь от тяжести чужого тела.
Чонгук оторвался от его губ, его глаза горели черным пламенем, и он резко потянулся к прикроватной тумбочке, с грохотом выдвинул ящик, доставая оттуда огромный, пузатый тюбик смазки.
— Переворачивайся, — хрипло скомандовал Чонгук, сдергивая с Тэхёна трусы одним резким рывком, стягивая их по длинным ногам и отбрасывая в сторону.
Ким остался абсолютно голым, если не считать задравшуюся до подмышек майку и расстегнутую рубашку. Он послушно, путаясь в собственных конечностях, перевернулся.
Чонгук ухватил его за талию и жестко поставил в коленно-локтевую позу, в позу собаки.
Ким прогнулся в пояснице, упираясь локтями в прохладные простыни. Худая, но подтянутая задница оказалась выставлена прямо перед лицом мажора. Поза была настолько унизительной и одновременно возбуждающей, что Тэ уткнулся пылающим лицом в подушку, тихо скуля.
И вдруг сзади раздался смешок.
Чонгук, глядя на эту идеальную, выгнутую композицию, откровенно, бархатисто поржал.
— Чего ты ржешь, придурок?! — взвился Тэхён, попытавшись оглянуться через плечо. Вино и стресс сделали его сегодня невыносимо ранимым. Ему и так было стыдно, а этот ублюдок еще и смеется! — Тебе смешно?! Я сейчас встану и уйду!
— Лежи, истеричка, — Чонгук моментально перестал смеяться, поняв, что перегнул палку. Этот рыжий ебанько сегодня был нестабилен.
Чтобы сгладить ситуацию и не дать Тэхёну устроить очередную сцену с побегом, Чонгук наклонился и мягко, почти нежно чмокнул Тэхёна прямо в левую, упругую булочку.
Мыслительный процесс Кима выдал синий экран смерти. Чонгук поцеловал его в жопу, чтобы он не обижался. Это был финиш.
Раздумывать над комичностью ситуации времени не было, ведь раздался характерный, влажный хлюп. Чонгук щедро выдавил прозрачную, густую смазку на свою ладонь. Тэхён почувствовал ледяное прикосновение геля к внутренней стороне своих бедер, а тот размазывал смазку щедро, покрывая его кожу густым, скользким слоем.
Затем Тэхён услышал шелест снимаемой одежды. Чонгук избавился от своих серых треников и белья за долю секунды.
Матрас прогнулся под тяжестью его коленей. Чон пристроился сзади, его горячий, потный живот прижался к ягодицам Тэхёна.
— Сдвинь ноги сильнее, — низко, прямо над ухом скомандовал Чонгук. Тэхён послушно сжал бедра, и тут вдруг он направил свой член.
Сука, Тэхён тихонько пискнул в подушку. Макака не наврал со своим размером ни на миллиметр: огромный, горячий, пульсирующий, каменный хуй Чонгука протиснулся между сомкнутыми, щедро смазанными бедрами Тэхёна. Чон был настолько толстым, что Тэхён чувствовал растяжение мышц, просто удерживая его между своих ног.
Чонгук лег грудью на спину Тэхёна, придавливая его своим весом, обхватил его талию своими медвежьими лапищами и сделал первый, мощный толчок вперед.
Головка члена скользнула по узкому пространству между бедер, собирая смазку, и уперлась прямо в промежность Тэхёна, опаляя жаром.
— А-а-ах... блять... — выгнулся Тэхён, впиваясь пальцами в простыню. Трение было невыносимо охуительным.
— Тесно... пиздец как тесно, — прорычал Чонгук, начиная двигаться и задавая ритм.
Межбедренный секс оказался не легкой прелюдией, а настоящим, выматывающим марафоном. Чонгук трахал его бедра с такой агрессивной, звериной силой, словно хотел стереть их в порошок. Влажные, шлепающие звуки плоти о плоть заполняли комнату.
Тэхён задыхался. Член Чонгука, огромный и пульсирующий, скользил взад-вперед, стимулируя ствол самого Тэхёна, зажатый между его собственным животом и матрасом. Каждое фрикционное движение мажора отзывалось фейерверком в мозгу концептуального художника.
— Чон... Гук... блять, быстрее... — умоляюще заскулил Тэ, мотая головой по подушке.
— Нравится, принцесса? — Чонгук тяжело дышал, его пот капал прямо на спину Тэхёна, и он ускорил темп, вбиваясь между худых бедер с оттягом, грубо сминая талию Кима, оставляя там синяки. — Скажи, что тебе нравится.
— Ненавижу... сука, как же я тебя ненавижу... а-ах! — Тэхён кончил первым, даже не касаясь себя руками. Оргазм накрыл его мощной волной, затапливая сознание белым шумом. Он выплеснулся прямо на простыни, содрогаясь всем телом, сжимая бедра так сильно, как только мог.
Чонгук глухо зарычал. Узость напрягшихся в оргазме тэхёновых бедер стала последней каплей. Спустя десяток бешеных, глубоких толчков, мажор вжался тазом в промежность Кима, напрягся, как натянутая струна, и кончил, громко, хрипло матерясь сквозь стиснутые зубы, заливая горячим семенем внутреннюю сторону бедер Тэхёна.
Они рухнули на матрас в изнеможении. Тяжелое дыхание двух заклятых врагов было единственным звуком в тишине разрушенного бунгало и ни один из них понятия не имел, как, блять, они будут смотреть друг другу в глаза завтрашним утром.
Липкая, душная тишина бунгало прерывалась только их хриплым, сбитым дыханием. Тэхён лежал, уткнувшись лицом в смятую подушку, и чувствовал, как по его пояснице стекают капли чужого пота. Его мозг, перегруженный дофамином, эндорфинами и чистейшим, дистиллированным шоком, отказывался работать. Он только что кончил от того, что его заклятый враг трахнул его бедра. Пиздец, занавес, выносите Оскар за самую абсурдную драму года.
Чонгук всё еще нависал над ним, тяжело дыша. И вместо того, чтобы, как положено нормальным врагам, отстраниться, плюнуть и выгнать Кима на мороз, ну, или в летнюю южную ночь, мажор вдруг опустил голову.
Его влажные, горячие губы мазнули по взмокшему затылку Тэхёна, затем спустились на шею. Это было лениво и так тягуче, будто они оба находились под каким-то мощным транквилизатором. Тэхён слабо повернул голову, и их губы встретились снова.
Это уже не была та остервенелая битва, как у двери, а медленный, влажный, тягучий поцелуй, от которого по венам разливался расплавленный свинец. Они целовались, словно им больше некуда было спешить. Язык Чонгука скользил по языку Тэхёна, смакуя, подчиняя, играя.
И организм Кима, этот предательский, молодой и абсолютно беспринципный механизм, отреагировал мгновенно.
Тэхён почувствовал, как внизу живота снова собирается знакомый, пульсирующий жар. Он прижался бедрами к матрасу и тихо, задушенно выдохнул. Чонгук, чье тело всё еще было плотно прижато к спине Кима, тоже не остался безучастным. Его член, едва успевший опасть, начал стремительно наливаться кровью, снова упираясь в ягодицы Тэхёна каменным бугром.
— Сука... ты ненасытный, — низко, прямо в губы Киму хмыкнул Чонгук, прерывая поцелуй. В его голосе не было злости, только какая-то темная, животная усмешка.
Чонгук чуть приподнялся на локтях, скользнул своей ладонью под живот Тэхёна и безошибочно накрыл их оба члена сразу одной рукой.
Тэхён дернулся, выгибаясь, как от удара током.
Широкая ладонь Чонгука обхватила два ствола, сжимая их вместе. Смазки от предыдущего раунда было более чем достаточно. Чонгук начал двигать рукой — сначала медленно, с нажимом, словно примериваясь, а затем задавая жесткий, бескомпромиссный ритм.
Тэхён не выдержал. Он вцепился зубами в наволочку, чтобы сдержаться, но из его горла всё равно вырвался стон. Это не был тот писклявый скулеж, который обычно издают в порно. У Тэхёна от природы был глубокий, бархатный, низкий баритон и сейчас, подогретый похотью, этот голос звучал так густо и сладко, что вибрировал в самом воздухе.
— А-ах... Чон... блять... — гортанно, низко простонал Тэхён, плавясь под жесткой рукой мажора.
Этот звук подействовал на Чонгука как красная тряпка на разъяренного быка. В макаке проснулся первобытный, неконтролируемый зверь. Чонгук зарычал, ускоряя темп руки до безумия, а сам накинулся на Тэхёна сзади. Он кусал всё, до чего мог дотянуться. Его зубы впивались в худые плечи Кима, прихватывали кожу на лопатках, оставляли влажные, красные следы на задней поверхности шеи. Он вел себя как хищник, метящий свою территорию, жестко, больно, но от этой боли Тэхёну сносило крышу окончательно.
— Да... да, сука... — стонал Тэхён своим виолончельным голосом, извиваясь под ним, подаваясь тазом назад, навстречу этому грубому, животному ритму.
Они кончили почти одновременно. Тэхён сорвал голос, вскрикнув в подушку, пока его тело билось в конвульсиях оргазма. Чонгук замер над ним, рыча сквозь стиснутые зубы, сжимая их члены до побеления костяшек, изливаясь горячими толчками.
В комнате повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая только их хриплым дыханием. Чонгук разжал руку, тяжело скатился с Тэхёна и упал на спину рядом. Несколько минут они просто лежали, глядя в потолок, словно два выживших после кораблекрушения.
Затем Чонгук молча встал и прошелся по комнате абсолютно голым, ни капли не стесняясь своего охуительного тела, что бесило Тэхёна даже сейчас, подошел к шкафу и выудил оттуда чистые черные шорты из мягкого трикотажа. Он бросил их прямо в лицо Тэхёну.
— Ванная там, — сухо бросил Чонгук, указывая кивком на матовую стеклянную дверь. Лицо мажора снова стало непроницаемым, словно он только что не выкусывал куски из плеч соседа, а решал уравнения по физике. — Иди смой с себя... это.
И всё, никаких «было круто», никаких «извини за засосы», никаких разговоров о чувствах, упаси боже. Чонгук просто сел на край кровати, взял телефон и начал что-то там листать, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена.
Тэхён, чувствуя себя использованным, но, сука, парадоксально счастливым, сгреб шорты и поплелся в душ на негнущихся ногах.
В ванной он включил ледяную воду. Опершись руками о раковину, он посмотрел в зеркало и ужаснулся. На него смотрел человек, переживший нападение стаи диких вампиров. Шея была усеяна багровыми пятнами, на ключицах красовались синяки от укусов, губы распухли в два раза.
— Пиздец, как я это деду объяснять буду? Скажу, что меня комары-мутанты покусали? — пробормотал Тэ и быстро, яростно намылился дорогим гелем Чонгука, пахнущим так одуряюще, что Тэ чуть снова не возбудился, смыл с себя пот, смазку и семя, натянул свои трусы и влез в чонгуковы шорты. Они были ему велики в талии, пришлось затягивать шнурок до упора, а по длине доходили почти до колен. Рубашку он застегнул на все оставшиеся пуговицы под самое горло, скрывая улики.
Когда он вышел из ванной, Чонгук, всё так же не говоря ни слова, прошел мимо него, задев плечом, и скрылся за стеклянной дверью, включив воду.
Тэхён стоял посреди бунгало. Гордость наконец-то вернулась из отпуска и дала ему звонкую пощечину. Какого хера он тут стоит и ждет?! Чтобы этот ублюдок вышел и вышвырнул его за дверь? Хрен там плавал!
Ким схватил с пола свои испорченные, заляпанные соусом барбекю брюки, скомкал их, сунул под мышку и, сверкая пятками, быстро съебался из бунгало.
Выскочив на ночной воздух, он судорожно вдохнул. Надо было найти деда и сваливать срочно, пока Чонгук не вышел из душа и не сказал еще какую-нибудь унизительную херню.
Тэхён на цыпочках, как ниндзя, прокрался к главной террасе, где они ужинали и застыл в полнейшем ахуе.
За столом, в тусклом свете гирлянд, сидели двое блять алкашей. Его дед и мадам Чон. Откуда-то из закромов лагеря эти два криминальных элемента откопали вторую, сука, вторую бутылку водки! И она была уже наполовину пуста. Стейки на столе остыли, зато в качестве закуски использовался какой-то сиротливый соленый огурец и кусок черного хлеба.
Атмосфера была пропитана шансоном и вселенской тоской. Госпожа Чон, скинув свои туфли от Гуччи, сидела босиком, размазывала по щекам дорогую тушь и пьяно, горько жаловалась.
— ...и понимаешь, Ким, он же ушел так рано! — всхлипывала элегантная женщина, сморкаясь в шелковую салфетку. — Оставил меня одну с этой империей, а я ведь просто слабая женщина! Мой покойный муж был такой человек... кремень! Глыба!
— Глыба, Алевти... э-э-э, госпожа Чон, глыба! — дед, с абсолютно бухим, красным, как пожарная машина, лицом, активно кивал, наливая им по новой. — Я тебя понимаю, как никто! Моя-то бабка жива, но пилит, как циркулярная пила! А твой... царствие ему небесное, настоящий штрих был, раз такую женщину отхватил! Выпьем не чокаясь! — они синхронно опрокинули рюмки.
Тэхён хлопнул себя ладонью по лицу. Господи Иисусе, за что ему это всё? Он только что занимался непотребствами с врагом, был выебан между бедер, а теперь должен разнимать поминки по деду Чонгука, которого он даже в глаза не видел!
— Так, всё, конец! — рявкнул Тэхён, выходя из тени пальм.
Оба старика вздрогнули и мутными глазами уставились на внука. Хорошо, что эти два овоща были сейчас в состоянии нестояния. Их зрение было расфокусировано настолько, что они не заметили ни опухших губ Тэхёна, ни того факта, что он выглядел как человек, которого только что очень качественно, жестко и агрессивно затрахали.
— О-о-о, Тэ-хён-и-и-и! — радостно, протяжно пропела госпожа Чон, пытаясь сфокусировать на нем взгляд и вдруг её глаза, несмотря на алкоголь, зацепились за деталь гардероба. — Постой-ка... а что это на тебе?
Тэхён напрягся, судорожно прикрывая шею воротником.
— Рубашка, — буркнул он.
— Да нет же! Шорты! — бабуля ткнула длинным ногтем с идеальным маникюром в сторону тэхёновых бедер. — Это же шорты Гук-и! Я сама ему их покупала в Милане в прошлом году! Я эту полоску сбоку из тысячи узнаю!
Тэхён внутренне покрылся холодным потом. Блять, спалился.
Реакция мадам Чон оказалась непредсказуемой. Она вдруг всплеснула руками, на её лице расцвела абсолютно счастливая, умиленная улыбка.
— Ой, мальчики... вы... вы помирились! — она чуть не заплакала от радости. — Вы подружились! Гук-и дал тебе свои вещи! Это так мило! Я же говорила, что вам надо просто пообщаться! Мой внук такой добрый, такой отзывчивый!
Тэхён стоял, сжимая в руке свои изгаженные в соусе брюки, и нервно подергивал глазом.
Святая женщина, она даже не подозревала, как именно мирится её «добрый и отзывчивый» внучок. Она не знала, что этот благородный принц полчаса назад с рычанием вбивал свою здоровенную, двадцатисантиметровую елду между худых бедер «бедного соседа», заставляя его скулить от удовольствия и пачкать простыни.
— Да... — Тэхён неловко замялся, чувствуя, как горят щеки. — Помирились. Очень... плотно пообщались, нашли точки соприкосновения, прямо очень близкие.
— За мир! — радостно гаркнул дед, пытаясь налить еще, но промахнулся мимо рюмки.
— Никакого «за мир»! Бутылку на стол, руки по швам! — Тэхён подлетел к деду, вырвал у него из рук тару и с силой потянул старика за локоть вверх. — Домой! Время два часа ночи! Врач тебе печень вырежет без наркоза, если узнает! Госпожа Чон, спасибо за ужин, мясо было... незабываемым. До свидания!
— Спокойной ночи, сосед! Заходи еще! — махала им вслед мадам Чон, роняя голову на скрещенные руки прямо на стол.
Тэхён тащил деда на себе, как раненого бойца с поля боя. Старик был тяжелым, перегаром от него разило так, что можно было заправлять истребитель, но Ким упрямо волок его к выходу из лагеря. Ночная прохлада немного отрезвила деда, но вместо того, чтобы идти молча, в нем проснулась творческая интеллигенция девяностых.
— А мы люби-и-или, а мы могли-и-и! — вдруг затянул дед хриплым, пьяным басом на всю улицу, едва они вышли за ворота.
— Дед, заткнись, ради бога, всю округу разбудишь! — шипел Тэхён, оглядываясь по сторонам, но деда было не остановить. Он обнял внука за шею тяжелой рукой и переключился на другой хит, видимо, из репертуара бандитского или чего-то в этом духе.
— Сладкая бо-о-оль! Как нож по се-е-ердцу! Мы враги с тобо-о-ой, но тянет, словно к солнцу! — завывал дед, путая слова, но идеально попадая в драматический настрой.
Тэхён шел, поддерживая этот пьяный генератор ретро-песен, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Сука, эти ебучие песни из 90-ых сейчас как никогда подходили под его ситуацию, прямо саундтрек к его жалкой жизни.
Он шагал по темному переулку в шортах своего врага, которые всё еще хранили запах его геля для душа, его губы болели, соски саднили от грубых прикосновений, а внизу живота всё еще тянуло от фантомного ощущения толстого члена между бедер.
Он должен был радоваться: штраф отменен, война вроде как закончена, перемирие подписано кровью и спермой. Но Ким Тэхён не мог думать ни о чем другом, кроме этой татуированной макаки и о его черных, безумных глазах, о том, как он рычал ему в ухо.
— Ненавижу, — прошептал Тэхён в ночную тишину, понимая, что врет самому себе так нагло, как никогда в жизни.
Как из этого всего выбираться — не знал даже его хитрожопый дед, который сейчас радостно фальшивил припев про «золотые купола».
