Красное на белом

Варя думает, что пить — это плохо, когда заказывает очередной бокал в дешёвом, потрёпанном баре, где свет слишком тусклый, а воздух пропитан усталостью чужих разговоров. Когда напиток обжигает горло, а мир перед глазами начинает расплываться, словно кто-то медленно стирает её реальность. Варя думает, что пить — это плохо, когда это происходит почти каждый день её жизни. Когда привычка становится тяжелее любых обещаний «больше никогда». Когда её выворачивает наизнанку прямо возле входа в тот самый бар, и холодный воздух не приводит в чувство. Варя думает, что пить — это плохо. Но всё равно продолжает. Варя думает, что пить — это плохо, когда она садится на холодную лавку и зарывается пальцами в свои рыжие волосы, как когда-то делала Дженни. Это имя отзывается в сердце шрамом — не физическим, а тем, который не видно снаружи, но который болит сильнее любого прошлого. Он жжёт глубже, чем старые подростковые ошибки, о которых Варя до сих пор старается не вспоминать. Варя больше не возвращается к тем способам, которыми когда-то пыталась справляться с болью. Теперь вместо этого — алкоголь. Тяжёлый, липкий, временный. Дженни будоражит её изнутри так, что становится трудно дышать. И Варя думает, что пить — это плохо, когда под действием алкоголя вдруг понимает самое страшное и честное: она влюбилась. Впервые в жизни — так сильно. Не в того человека. В того, с кем быть нельзя. Дженни тяжёлая — как будто каждое её движение требует усилия, будто воздух вокруг неё плотнее, чем должен быть. Она вздыхает так, словно мир постоянно разочаровывает её, и она давно перестала удивляться этому факту. Дженни до ужаса аристократичная — не по происхождению даже, а по тому, как держится. В её осанке есть что-то выученное, почти театральное, как у героинь старых пьес. Она читает Шекспира так, будто это не литература, а инструкция к жизни, и на экзаменах выбирает именно его — не потому что проще, а потому что иначе не умеет. В ней есть холод, который не выглядит демонстративным — он естественный. Такой, будто она просто родилась на расстоянии от людей. Дженни холоднее, чем лезвие, которое Варя когда-то держала в 13 лет — не потому что оно было страшнее, а потому что оно было честнее. Оно не притворялось теплом. Оно не обещало ничего лишнего. И всё же рядом с Дженни Варя чувствует не пустоту — а слишком много. Слишком остро. Слишком живо. Как будто именно этот холод заставляет всё внутри неё гореть ещё сильнее, чем она готова признать. Варя думает, что пить — это плохо, когда снова сидит на той же самой лавке под дождём, промокшая и уставшая так, будто ночь просто не закончилась, а утро случайно наступило. На утро она просыпается с тяжёлым похмельем и простудой, и это уже становится почти закономерностью — расплата, к которой она привыкла, но так и не научилась её уважать. Варя думает, что пить — это плохо, когда она проходит испытание «Битвы экстрасенсов» и делает это идеально. Слишком идеально. Так, что участники и наблюдатели хвалят её, кивают, обсуждают её результаты, ставят в пример. Все хвалят. Все, кроме Дженни. Дженни не смотрит в её сторону. Словно Варя — просто часть фона, случайный шум, который можно не замечать, если достаточно сильно сосредоточиться на чём-то другом. И всё же она есть — где-то рядом, в этом же пространстве, в этих же кадрах, в этой же жизни. Иногда Варя ловит в телефоне те самые нарезки — «милые», «сопливые» видео с испытаний, где их случайно поставили рядом, где чужие руки смонтировали из фрагментов что-то похожее на близость. И Дженни иногда это лайкает. Иногда оставляет комментарий — короткий, сухой, будто ничего личного там нет вовсе. И от этого у Вари внутри всё рушится тише, чем должно. Не взрывом — а медленным, непрерывным давлением. Как алкоголь, который уже не пьянит так, как раньше, но всё равно продолжает течь по венам — только теперь вместо него там просто чувство. Варя выходит из гот-зала, и съёмки заканчиваются так же резко, как и начались — будто кто-то выключил чужую версию её жизни, ту, где «всё нормально» можно сыграть на камеру. И сразу становится тихо. Слишком тихо. В этой тишине хочется не славы, не оценок, не хвалебных слов после испытаний. Варе хочется к маме — просто прижаться, как в детстве, чтобы кто-то сильный и тёплый на минуту снял с неё весь этот шум внутри. Чтобы ничего не болело. Чтобы не нужно было держаться. Она делает вдох — и будто воздух не свой. Духи Дженни бьют в сознание резко, почти жестоко. Они не просто рядом — они везде. На коже, в памяти, в нервных окончаниях. Слишком близко, чтобы игнорировать. Дженни говорит первой: — Варечка, тебе же завтра 20? Взрослая получается. Варя отвечает на автомате, почти наплевательски, хотя внутри всё уже дрожит: — Да, но не взрослая. Маленькой хочу быть. Устала от этих ваших… Дженни смеётся. Смех у неё такой, что его невозможно спутать ни с чем — аристократичный, мягкий и одновременно отстранённый, будто она смеётся не над ситуацией, а над самой жизнью. — Будешь праздновать? — Нет. Буду на съёмной хате, одна сидеть. — Даже тортик не купишь? — Не знаю… возможно бутылку виски. Варя говорит это и почти физически чувствует, как внутри всё сжимается. Ей хочется плакать, но слёзы как будто застряли где-то глубже горла, не доходят наружу. — Ты поздравишь? Пауза. Дженни чуть наклоняет голову, как будто действительно обдумывает что-то важное. — Я подумаю. Варя думает, что пить — это плохо, но всё равно открывает ещё одну бутылку. Её поздравили все. Почти все. Лента забита сообщениями, сторис, словами, которые должны были бы согревать. Но среди них нет одного имени. Дженни. И от этого «нет» становится громче, чем все «с днём рождения» вместе взятые. Варя то смеётся, то плачет — резко, почти истерично, будто эмоции не помещаются в одно тело и выталкивают друг друга наружу. Ей больно. Не красиво больно, не «романтично», а тупо и по-настоящему, как будто внутри всё рассыпается. Она не хочет умирать. Просто иногда хочется перестать чувствовать. Но она слабая — и даже это у неё не получается. В сторис она выкладывает букет — чужой, подаренный кем-то из поздравивших, красивый, но пустой. Просто картинка «всё нормально». И в этот момент приходит сообщение. Дженни. Секунда — и Варя замирает так, будто мозг не сразу понимает, что это не галлюцинация. «прости, малышарик, я замоталась с костей и забыла отправить поздравления…» И в конце — грустный смайл. Варя читает и не отвечает. Смотрит в экран долго, слишком долго, пока буквы не начинают терять смысл. Через пару минут: — Варь, с тобой всё хорошо? Тортик купила? Она молчит. Потом, не думая почти ничего, отправляет фото: пустые бутылки. Ответ приходит быстро. — Ох, малая… плохо же будет. И это звучит так, будто Дженни пытается заботиться. Или делает вид. Варе уже сложно различать. Следующее сообщение приходит почти сразу: — Дверь открой. Варя вытирает слёзы ладонью, как будто может стереть вместе с ними всё, что чувствует. Поднимается. Идёт к двери на автомате, не думая. Рука дрожит, когда она нажимает замок. Дверь открывается. Дженни стоит с тортиком. Варя думает, что пить — это плохо, когда с порога тянется к Дженни так резко, будто нашла единственное безопасное место в этом мире. Обнимает крепко, слишком крепко. — Варечка, задушишь… — Дженни смеётся, и смех у неё лёгкий, почти невесомый. Варя сразу отстраняется, будто обожглась. — Проходи… только тут грязно. Пауза. — Хотя… грязно не тут. Она не договаривает. И так понятно где. Дженни проходит внутрь и, не разуваясь сразу, останавливается взглядом на бутылках. Потом спокойно садится прямо на пол, как будто ей не впервой находиться среди чужого беспорядка. Как будто ей вообще всё равно. Варя думает, что пить — это плохо, когда они разговаривают. Обо всём и ни о чём одновременно — слова текут, цепляются друг за друга, но не имеют веса. Важное остаётся между строк, там, где никто не решается сказать вслух. Варя думает, что пить — это плохо, когда Дженни вдруг становится серьёзной. Когда её лицо хмурится, а губы она прикусывает так, будто собирается сказать что-то, что уже нельзя будет вернуть назад. — Варь… — тихо. — Я не смогу ответить тебе взаимностью. Мир на секунду замирает. — У меня есть человек. И… я не та, которая тебе нужна. Варя сначала молчит. А потом начинает смеяться. Громко, слишком громко для этой маленькой комнаты. Смех рвётся наружу не от веселья — от того, насколько это всё предсказуемо. Насколько правильно. Насколько больно. — Серьёзно? — она выдыхает сквозь смех. — Это всё, что ты придумала? Дженни молчит. — «Не та», «есть человек»… — Варя качает головой. — Ты просто хочешь уйти. И в этих словах нет обвинения. Только усталость. Такая, от которой уже не кричат. — Ты всегда уходишь, Дженни. Даже когда стоишь рядом. Тишина становится густой. Варя чувствует, как внутри снова поднимается что-то тяжёлое, вязкое. Как алкоголь, только хуже. — Я ведь… — она на секунду сбивается, — я ведь правда влюбилась. Говорит спокойно. Почти тихо. И от этого ещё больнее. — А ты… — она смотрит прямо, впервые без попытки спрятаться, — ты даже не пыталась остаться. Дженни отводит взгляд. И в этот момент Варя понимает: дело не в том, что пить плохо. Плохо — это когда ты трезвая и всё равно чувствуешь это так же сильно. Варя думает, что пить — это плохо, когда на следующий день просыпается разбитой — с тяжёлой головой, пересохшим горлом и ощущением, будто внутри кто-то прошёлся и ничего не оставил на месте. Она глотает аспирин, запивает йогуртом, пытаясь хоть как-то собрать себя обратно в человека. Телефон лежит рядом. Слишком близко. Слишком опасно. Варя думает, что пить — это плохо, когда всё-таки пишет Дженни. Коротко, аккуратно, почти чужими словами: «прости за вчера. я, кажется, переборщила» Отправляет. И сразу жалеет. Смотрит на экран, будто от этого что-то изменится. Будто сообщение можно вернуть назад, стереть, отменить — как будто это было сказано не вслух, а только в голове. Ответа нет. Час. Два. Весь день. Варя сначала оправдывает: занята, съёмки, дела. Потом — не оправдывает. Просто смотрит в пустой чат, где последнее сообщение теперь её. На следующий день — тоже тишина. И ещё один. Дженни игнорирует. И это даже не больно резко — это хуже. Это медленно, тихо, как будто тебя аккуратно вычёркивают из чьей-то жизни, не делая ни одного лишнего движения. Варя думает, что пить — это плохо. Потому что теперь она трезвая. И чувствует это всё так же сильно. Не пить становилось ещё тяжелее — особенно в тот момент, когда она увидела Дженни. Готический зал тонул в полумраке, свечи дрожали, отбрасывая тени на высокие стены, а среди всего этого — она. Красная юбка, будто вспышка огня среди камня, и такая же яркая помада, как будто вызов всему миру. Варе хотелось подойти ближе, стереть это расстояние, вжать её в себя так, чтобы исчезло всё вокруг. Оставить следы — не из злости, а из отчаянного желания быть единственной, чтобы ни у кого не осталось сомнений. Чтобы Дженни принадлежала только ей. Но она стояла на месте. Сжимала пальцы до боли и не двигалась. Дженни даже не смотрела в её сторону. Это было хуже всего. Как будто Варя — не человек, а пустое место. Как будто тех слов, тех чувств… никогда не было. Решение приходит резко, почти болезненно. Она идёт вперёд, шаги отдаются в голове глухим эхом. Останавливается слишком близко, хватает Дженни за руку — крепко, будто боится, что та исчезнет, если отпустит. — Я понимаю, — голос дрожит, но она держится, — что тогда моё признание было лишним. Что мои чувства… для тебя лишние. Пауза. Вдох. — Но перестань, чёрт возьми, делать вид, что меня не существует. Дженни медленно поднимает глаза. В них что-то мелькает — быстро, почти незаметно. И всё же она говорит спокойно, почти холодно: — Варечка… для меня тебя уже не существует. Слова звучат тихо, но режут точнее любого ножа. И, возможно, именно это страшнее всего — потому что в этом голосе слишком много того, что она не сказала. Не пить казалось плохой идеей — но только до того момента, пока она не вышла со съёмок. Варя всё равно покупает бутылку виски. Как будто это уже не выбор, а что-то неизбежное. Парк встречает её сыростью и пустотой. Дождь моросит мелко, липко, и быстро становится неясно — это капли или слёзы стекают по щекам. Сигарета дрожит в пальцах, дым смешивается с холодным воздухом. «Пить — это плохо», — думает она, делая глоток. А потом оказывается в баре. Музыка глушит мысли, свет режет глаза. Стакан за стаканом. «Пить — это точно плохо», — мелькает в голове, когда она заказывает ещё. Где-то рядом шум. Какой-то мужик грубо хватает девчонку за руку, что-то шипит ей в лицо. И у Вари внутри уже не просто алкоголь — там кипит что-то другое. Смесь злости, боли и этой странной, опасной храбрости. Она даже не думает — просто подходит. — Отпусти её. Голос звучит хрипло, но уверенно. Мужик оборачивается, ухмыляется. — Ты серьёзно? — Я сказала, отпусти. Дальше всё происходит слишком быстро. Удар. Мир на секунду глохнет. Вспышка боли — резкая, яркая. Что-то тёплое стекает по лицу. «Пить — это плохо», — думает Варя уже с опозданием. Она оказывается на улице. Холодный воздух режет лёгкие. Кровь во рту, на губах — она сплёвывает её на асфальт… и вдруг смеётся. Смех выходит нервный, почти беззвучный. И от него становится страшно. Трезвеет она резко. Телефон вибрирует в руке. Чат группы оживлён — сообщения летят одно за другим. Семён пишет чаще всех: «Ты где?» «Варь, всё норм?» «Тебя не слышно вообще» Она смотрит на экран пару секунд, будто не понимая, что делать. Потом включает камеру. Короткое видео — кружок. Она стоит под дождём, с растрёпанными волосами, с рассечённой бровью, кровь уже смешалась с водой и стекает вниз тонкими дорожками. — Жива, — говорит она тихо и криво усмехается. Отправляет. Первой его открывает Дженни. И в этот момент у неё внутри что-то болезненно сжимается — резко, почти физически. Злость? Страх? Вина? Она сама не понимает. Просто смотрит. Семён тут же пишет снова: «Где ты?!» Варя не отвечает. Но Дженни уже всматривается в кадр — в тёмные деревья за спиной, в фонари, в знакомую аллею. И вдруг понимает. Это совсем рядом. Дженни ещё секунду смотрит на экран, будто надеется, что видео исчезнет само. Но оно не исчезает. Капли дождя, смешанные с кровью. Её смех. Этот чёртов смех. Пальцы сами сжимаются вокруг телефона. — Идиотка… — выдыхает она почти беззвучно, но в голосе нет злости. Только что-то рваное, беспокойное. Она резко встаёт. Стул скрипит по полу, кто-то оборачивается, но ей уже всё равно. «Мне всё равно», — говорит она себе. «Это не моё дело». Но куртка уже в руках. Ключи звенят слишком громко. Дженни останавливается у двери на секунду. Почему вообще она должна ехать? Варя сама выбрала — пить, лезть в драки, разрушать всё, до чего дотянется. И… выбрала сказать те слова. Грудь неприятно тянет. — Для меня тебя не существует, — повторяет она шёпотом, будто проверяя, звучит ли это так же уверенно, как тогда. Не звучит. Совсем. Она выдыхает резко, как будто пытается вытолкнуть из себя это ощущение, и выходит под дождь. Холод бьёт в лицо. Машину заводит с первой попытки, но руки всё равно немного дрожат. «Просто проверить, жива ли она», — думает Дженни, выезжая на дорогу. «И уехать». Но мысль не держится. Перед глазами снова этот кружок — кровь, мокрые волосы, эта кривая улыбка. И почему-то вспоминается совсем другое: как Варя смеётся нормально, без надрыва; как смотрит — прямо, слишком прямо; как говорит её имя, будто в нём есть смысл. — Чёрт… — Дженни сильнее сжимает руль. Дождь усиливается, стекло покрывается водой, дворники едва справляются. Она зла. На Варю — за то, что та так с собой. На себя — за то, что едет. «Это неправильно». Но тогда… почему так тянет? Почему внутри не пусто, как должно быть, а наоборот — слишком много всего? Она резко тормозит на светофоре, не сразу замечая красный. Сердце бьётся быстрее, чем нужно. — Это ничего не значит, — говорит она вслух, будто кто-то спорит с ней. — Я просто… Не договаривает. Потому что сама не верит. Когда она сворачивает к парку, становится тихо. Слишком тихо после дороги. Фонари размыты дождём. Почти никого нет. Дженни глушит двигатель, но не выходит сразу. Сидит, вцепившись в руль, и смотрит вперёд. Если она сейчас выйдет — назад уже не откатишь. Если подойдёт — придётся признать, что всё не так просто. Она закрывает глаза на секунду. И всё равно открывает дверь. Холодный воздух тут же пробирается под одежду. — Только проверить, — снова шепчет она себе. Но уже идёт вперёд быстрее, чем собиралась. Она замечает её не сразу. Варя стоит под фонарём — свет падает неровно, размывается дождём, и кажется, будто она вот-вот растворится вместе с этой ночью. Волосы прилипли к лицу, бровь рассечена, кровь уже почти смыта, но след всё равно остаётся — тонкая тёмная линия. В руке — почти пустая бутылка. Дженни замирает на секунду. — Серьёзно?.. — тихо, почти устало. Варя поворачивает голову. Смотрит не сразу, будто пытается сфокусироваться. — О… — криво усмехается. — Ты всё-таки существуешь. Дженни делает шаг ближе. Потом ещё один. — Ты в каком состоянии вообще? — В отличном, — Варя хмыкает и делает глоток. — Видишь? Стою, дышу, даже разговариваю. Прогресс. — Дай сюда. Дженни резко выхватывает бутылку из её руки. — Эй… — Варя тянется обратно, но уже без особого сопротивления. — Это моё. — Ты себя видела? — А ты? — она резко поднимает глаза. — Ты себя слышала? Тишина на секунду. Дождь усиливается. Дженни сжимает бутылку в руке, потом резко отставляет её в сторону на лавку. — Ты зачем в драку полезла? — Потому что могу, — Варя пожимает плечами, но тут же морщится от боли. — Потому что кто-то должен был. — Не ты. — Почему? — Потому что ты… — Дженни обрывает себя, сжимает челюсть. — Потому что ты себя убьёшь так. Варя тихо смеётся. Уже без того безумного надрыва — просто устало. — Да ладно? Ты же сказала, что меня не существует. Как я могу себя убить, если меня нет? У Дженни перехватывает дыхание. — Я… — Что? — Варя делает шаг ближе, чуть шатаясь. — Повтори. Давай. — Перестань. — Нет, ты скажи. — голос становится тише, но от этого только тяжелее. — Легко же было, да? Дженни отворачивается на секунду, проводит рукой по лицу, стирая дождь. — Ты не понимаешь… — Так объясни. — Я не могу! — резко. Слишком резко. Обе замирают. Дженни делает вдох, уже тише: — Я не могу… так. — Как «так»? — Варя смотрит прямо, не моргая. — Честно? Молчание. И это молчание говорит больше, чем любые слова. Варя опускает взгляд. Кивает, будто сама себе. — Поняла. Разворачивается, будто собирается уйти. — Стой. Дженни хватает её за запястье. Уже не резко — осторожно. — Ты никуда сейчас не пойдёшь. — Почему? — Потому что ты еле стоишь. — А тебе какое дело? Пауза. Дженни сжимает её руку чуть сильнее. Варя тихо выдыхает. Дженни не отвечает. Только достаёт телефон одной рукой, не отпуская её. Чат всё ещё активен. Семён: «Где вы?» «Я уже еду» Она быстро печатает: «Всё ок. Я её нашла. Варя со мной.» Отправляет. Экран гаснет. Дождь всё ещё идёт. А Дженни так и не отпускает её руку. Она всё ещё держит её за запястье, крепко, будто это единственное, что сейчас удерживает Варю на месте. Телефон гаснет в руке. — Потому что ты со мной, — тихо говорит Дженни, не глядя в экран, а прямо на неё. Варя замирает на секунду. Как будто эти слова доходят не сразу. — С тобой?.. — она усмехается, но в этой усмешке больше боли, чем насмешки. — Серьёзно? — Да. — Удобно, — Варя резко дёргает рукой. — Очень удобно звучит. И вырывается. Дженни не успевает удержать — Варя делает шаг назад, потом ещё один, уже шатаясь. — Я сама, ясно? — голос становится жёстче. — Не надо меня спасать. — Варя, стой— — Не надо! Она разворачивается и идёт к парковке, где вдалеке стоит её машина. Шаги неровные, но упрямые. — Ты куда вообще собралась?! — Домой, — бросает она через плечо. — Или куда угодно. — В таком состоянии ты никуда не поедешь. Варя останавливается. Медленно поворачивается. — А ты мне кто, чтобы решать? Дженни не отвечает сразу. И этого достаточно. Варя коротко кивает, будто снова делает для себя какой-то вывод, и разворачивается обратно. Но делает всего пару шагов. Нога соскальзывает на мокром асфальте. И она падает. Глухо, тяжело, не успев даже выставить руки. — Чёрт! Дженни уже рядом, почти мгновенно. — Ты вообще… — она присаживается рядом, переворачивает её осторожно на бок. — Ты нормальная?! Варя морщится, тяжело дышит. — Да нормально всё… — шепчет она, но голос уже не такой уверенный. Дженни проводит взглядом по её кофте — и замирает. Ткань намокла не только от дождя. Тёмные пятна расползаются, смешиваются с водой. — У тебя кровь… — Да знаю я, — Варя отворачивается, будто это ничего не значит. — Подумаешь. — «Подумаешь»?! — в голосе Дженни впервые прорывается настоящая злость. — Ты вообще себя слышишь?! Варя слабо усмехается: — Слышу. Просто мне всё равно. Тишина. Дождь бьёт по асфальту. Дженни резко выдыхает, проводит рукой по лицу. — Встань. Давай. — Не хочу. — Варя. — Отстань. Пауза. Дженни наклоняется ближе, почти вплотную: — Я не отстану. Варя закрывает глаза на секунду. Потом тихо, почти неслышно: — Почему?.. И в этом «почему» уже нет злости. Только усталость. Дженни сжимает губы, будто ответ застрял где-то внутри. — Потому что ты со мной, — повторяет она, уже тише. — И я тебя никуда сейчас не отпущу. Варя не отвечает. Только медленно открывает глаза — и впервые за всё время смотрит на неё без защиты, без колкости. И это почему-то бьёт сильнее всего. Варя сначала даже не сразу понимает, что именно её зацепило. Она просто смотрит на Дженни — ближе, чем когда-либо за последние месяцы. Слишком близко, чтобы не заметить. И вдруг видит. Слёзы. Настоящие. Не от дождя — те текут иначе. Эти собираются в уголках глаз, блестят, срываются вниз, и Дженни даже не пытается их стереть. Варя замирает. — Ты… — голос у неё срывается. — Ты плачешь? Дженни резко отворачивается. — Закрой рот. Но поздно. Варя уже увидела. И это ломает что-то внутри сильнее, чем удар, чем слова, чем всё сегодняшнее. — Из-за меня?.. — почти шёпотом. — Да потому что ты бесишь! — срывается Дженни, и голос у неё дрожит. — Потому что ты ведёшь себя, как будто тебе вообще наплевать, что с тобой будет! — А тебе не должно быть всё равно? — Варя смотрит прямо, почти упрямо. Тишина. И в этой тишине Дженни будто сдаётся. — Должно, — тихо. — Должно было. Она резко поднимается на ноги, тянет Варю за руку. — Вставай. — Я сама… — Нет, не сама. И в этот раз Дженни не спрашивает. Она буквально поднимает её, удерживая, когда та шатается, и почти силой ведёт к машине. Варя пытается вырваться, слабо, больше по привычке. — Дженни, отпусти… — Нет. — Я не поеду к тебе. — Поедешь. — С какого вообще— — С такого, что ты сейчас даже до своей двери не дойдёшь, — резко перебивает она. — Хватит. Она открывает дверь машины и буквально заталкивает Варю на сиденье. Та пытается сопротивляться, но сил уже нет — только злость, которая гаснет так же быстро, как вспыхивает. Дженни захлопывает дверь сильнее, чем нужно, обходит машину и садится за руль. Несколько секунд они просто сидят в тишине. Только дождь стучит по крыше. Дженни заводит двигатель. Руки всё ещё немного дрожат. Она выезжает на дорогу, не глядя на Варю. А внутри — полный хаос. С Костей она рассталась совсем недавно. И тогда казалось, что всё логично, правильно. Что просто перегорело. Только сейчас, глядя на Варю — на её разбитую бровь, на кровь на кофте, на этот упрямый, потерянный взгляд — она вдруг понимает, что дело было не только в этом. Всплывают какие-то мелочи. Слишком много мелочей. Как она ловила себя на том, что смотрит на Варю дольше, чем нужно. Как раздражалась на её шутки — глупые, двусмысленные, иногда почти откровенные. Как отвечала колкостями, потому что иначе не получалось. Как бесило, когда Варя касалась её — случайно или нет. И как потом почему-то не хотелось, чтобы она переставала. — Чёрт… — выдыхает Дженни едва слышно. Она вцепляется в руль сильнее. Потому что мысль, которая наконец складывается, слишком простая. И слишком неудобная. Она не просто злилась. Не просто избегала. Она… влюбилась. И даже не поняла, когда именно. — Ты чего молчишь?.. — тихо спрашивает Варя с пассажирского. Дженни не смотрит на неё. — Потому что если я сейчас начну говорить, — голос у неё глухой, — тебе не понравится. — Мне уже всё не нравится, — слабо усмехается Варя. Пауза. Машина едет дальше, сквозь дождь и ночной город. И между ними остаётся слишком много слов, которые уже невозможно просто не сказать. Квартира Дженни встречает тишиной. Минимализм, но не холодный — скорее аккуратный, выверенный. Светлые стены, тёплый мягкий свет из напольной лампы, книги, сложенные не идеально ровно, будто их часто берут в руки. На подоконнике — кружка, в которой уже давно остыл чай. Здесь пахнет чем-то спокойным. Совсем не так, как сейчас внутри у них обеих. Дженни почти тащит Варю внутрь, захлопывает дверь ногой. — Разувайся, — коротко бросает она. — Не командуй, — Варя скидывает обувь неровно, едва держась на ногах. — Я не просила меня сюда тащить. — Конечно, — Дженни усмехается без радости. — Ты вообще ничего не просишь, ты просто… ломаешься. — А тебе какое дело?! — резко. — Такое, что я тебя сейчас собираю по кускам! — Не надо меня собирать! Голос Вари срывается. — Тогда что надо?! — Дженни тоже повышает голос, разворачиваясь к ней. — Заткни меня! — почти выкрикивает Варя, шагнув ближе. — Просто заткни меня, потому что я сейчас наговорю то, о чём потом пожалею! Тишина падает резко, как будто воздух выбило. Они стоят слишком близко. Дженни смотрит на неё — на мокрые волосы, на рассечённую бровь, на этот упрямый, сломанный взгляд. И в какой-то момент просто перестаёт думать. Она делает шаг вперёд — и целует её. Резко, почти отчаянно. Варя сначала замирает, будто не понимает, что происходит. Но потом отвечает — так же резко, так же неровно, словно в этом поцелуе всё: злость, боль, страх и что-то ещё, гораздо глубже. Дженни чувствует металлический привкус — кровь, смешанная с дождём, но не отстраняется. Только мягче касается её лица, будто боится сделать больнее. Поцелуй уже не резкий. Он становится тише. Глубже. Как будто это не про спор. Не про злость. А про всё то, что они так долго не говорили. Когда Дженни отстраняется, она остаётся совсем рядом, почти не отпуская. — Вот так?.. — тихо спрашивает она, дыхание сбито. Варя смотрит на неё, всё ещё будто не до конца веря. — Ты… — голос срывается. — Ты сама сейчас это сделала. — Знаю. И впервые за долгое время Дженни не пытается это отрицать. Дженни первой отводит взгляд. Как будто сама испугалась того, что только что сделала. — Сядь, — говорит она уже тише, кивая в сторону дивана. Варя не спорит в этот раз. Просто опускается, тяжело выдыхая, всё ещё глядя на неё с каким-то странным выражением — смесью удивления и чего-то ещё, более глубокого. Дженни идёт на кухню. Открывает шкаф чуть резче, чем нужно. Достаёт бутылку вина. Наливает бокал. Почти сразу выпивает. Не морщится. Наливает второй. Варя наблюдает из комнаты, не отрывая взгляда. — Ты… пьёшь? — тихо спрашивает она, когда Дженни возвращается. — Иногда. — Я ни разу не видела. — Значит, не доводила, — коротко отвечает Дженни и делает ещё глоток. Варя усмехается слабо: — А сейчас довела? Дженни смотрит на неё поверх бокала. — Да. Прямо. Без ухода от ответа. И от этого становится как-то тише. Варя впервые видит её такой. Не собранной, не холодной, не контролирующей каждое слово. Глаза чуть темнее, движения менее чёткие. И понимает — Дженни правда не нужно много. Она ставит бокал на стол, чуть громче, чем хотела, и подходит ближе. — Давай сюда, — говорит уже мягче. Берёт салфетки, воду, что-то ещё — всё быстро, но аккуратно. — Сиди спокойно. — Я и так… — начинает Варя, но замолкает, когда Дженни осторожно касается её лица. Ткань пропитывается водой, и она аккуратно стирает кровь с брови. Без резких движений. Почти бережно. — Больно? — Нет, — врёт Варя, но не дёргается. Они снова слишком близко. Но теперь это не как раньше. Тише. Дженни заканчивает, отстраняется на шаг и оглядывает её. — Футболку сними. — Чего? — Она вся в крови. — И что? — И то, что ты сейчас наденешь нормальную, — Дженни закатывает глаза, уходит на секунду и возвращается с чистой футболкой. — Держи. Варя смотрит на неё пару секунд. — Это твоя. — Очевидно. — Я не буду— — Будешь, — перебивает Дженни. — Или я сама надену. Пауза. Варя тихо фыркает, но всё же берёт футболку. — Командир нашёлся… — Замолчи и переоденься, — уже без злости, скорее устало. Она отворачивается, давая ей немного пространства. И только тогда тихо добавляет, почти себе: — Ты и так сегодня достаточно… Не договаривает. Но смысл и так понятен. Дженни задерживает на ней взгляд ещё на секунду дольше, чем планировала. Потом резко отворачивается, как будто сама себя поймала на чём-то лишнем. — Всё, хватит, — бросает она, беря со стола бокал и делая глоток. Варя прищуривается, наблюдая за этим. Уже переодетая в футболку Дженни, чуть великоватую, она сидит на диване, подтянув колени. — Ты сейчас опять от меня убегаешь? — Я никуда не убегаю, — спокойно отвечает Дженни, но голос чуть суше обычного. — Угу, — Варя кивает. — Поэтому ты смотришь в стену, а не на меня. Дженни на секунду замирает. Потом медленно поворачивается. — А ты хочешь, чтобы я на тебя смотрела? Варя пожимает плечами, будто это вообще не важно. — Мне просто интересно, что у тебя в голове. — Тебе туда лучше не лезть, — хмыкает Дженни и снова делает глоток. — Уже поздно, — спокойно отвечает Варя. Тишина между ними становится плотнее. Не неловкой — скорее опасной. Дженни садится на край кресла напротив, чуть наклоняется вперёд. — Ты сейчас вообще понимаешь, в каком ты виде? — В каком? — В моём худи, с перебинтованной бровью, после драки и алкоголя, — перечисляет она. Варя улыбается. — Звучит как вечер, который ты запомнишь. — Я уже запомнила, — тихо отвечает Дженни. И на секунду обе замолкают. Варя чуть наклоняет голову: — Ты странная сегодня. — А ты всегда такая. — Какая? — Ломающая границы, — честно говорит Дженни. — И делающая вид, что это шутка. Варя тихо усмехается. — А ты делаешь вид, что тебе всё равно. Дженни смотрит на неё внимательно. — Мне не всё равно. Слишком просто сказано. Слишком честно для неё. Варя перестаёт улыбаться. — Тогда почему ты каждый раз отступаешь? Дженни не отвечает сразу. Пальцы сжимают бокал чуть сильнее. — Потому что если я не отступлю… — она делает паузу. — Я могу сделать то, что потом не смогу объяснить. Варя медленно встаёт с дивана, подходя ближе. Не резко — осторожно, будто проверяет границы. — Может, не надо объяснять? Дженни поднимает на неё взгляд. Долго. Слишком долго, чтобы это осталось просто разговором. — Ты сейчас играешь с этим, — тихо говорит она. — А ты — сдерживаешься, — так же тихо отвечает Варя. Пауза. И в этой паузе всё снова становится слишком близко. Дженни делает ещё один глоток вина — уже не спеша. — Мне достаточно мало нужно, чтобы потерять контроль, — признаётся она почти без эмоций. — Я заметила, — Варя чуть улыбается. — Это не шутка. — Я тоже нет. И на этот раз никто не отводит взгляд . Дженни не сразу двигается. Секунду она просто смотрит на Варю — слишком внимательно, слишком честно, будто в этот взгляд уже вложено всё, что она обычно не позволяет себе чувствовать. — Ты вообще понимаешь, что ты сейчас делаешь? — тихо спрашивает она. — Да, — так же тихо отвечает Варя. И этого оказывается достаточно. Дженни делает шаг вперёд, резко сокращая расстояние. Её рука касается Вари — неуверенно в начале, но уже через мгновение уверенность возвращается. Поцелуй получается не мягким. Он слишком настоящий, слишком накопленный — из злости, усталости, всех недосказанных слов. Варя отвечает сразу, без сомнений, будто давно уже не ждала ничего другого. Воздух между ними исчезает. Всё, что было «до», перестаёт существовать. Только этот момент — сбившееся дыхание, напряжение, которое наконец нашло выход, и тишина квартиры вокруг. Дженни отстраняется первой — буквально на пару сантиметров, но не уходит. И тихо, почти с усмешкой, выдыхает: — Ты ужасная идея. — Поздно, — шепчет Варя. И снова тянется к ней. Поцелуй заканчивается не резко — он просто постепенно теряет силу, как будто у обоих заканчиваются аргументы. Дженни ещё несколько секунд стоит слишком близко, не отстраняясь полностью. Пальцы всё ещё где-то рядом с Варей, будто она сама не до конца понимает, держит она её или уже нет. Варя не отводит взгляд. И в этой тишине всё становится слишком очевидным. — Ты сейчас… — Дженни выдыхает, голос хриплый. — Ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь? — А ты? — Варя чуть улыбается. И Дженни не отвечает. Просто снова сокращает расстояние — уже без сомнений. Дальше слова заканчиваются окончательно. Остаётся только тепло рядом, сбитое дыхание, случайные касания, от которых почему-то становится только хуже — потому что они уже не случайные. И тишина квартиры, которая больше не кажется безопасной, а становится слишком живой.