Испытуемая №33

Я пришла в себя от холода. Не от мысли, не от звука — от холода, который пробрался под одежду и лип к спине. Я лежала на чём-то жёстком. Глаза не открывались — веки были тяжёлыми, как после наркоза. Я попробовала пошевелить пальцами. Получилось. Пошевелила кистями. Получилось. Тогда я с трудом разлепила глаза. Свет. Белый, ровный, безжалостный. Он заливал всё вокруг, не оставляя теней. Я зажмурилась, потом приоткрыла снова — ничего не изменилось. Лампы под потолком горели, не мигая. Их было много, и они вживались в потолок, как глаза механических насекомых. Я лежала на бетонной плите? Нет — на топчане, застеленном тонкой простынёй. Простыня пахла хлоркой и ещё чем-то кислым. Моя одежда — та самая, в которой я вышла из ресторана — была на мне, но куртки не было. Брюки, блузка, носки. Ботинки стояли у изголовья, аккуратно поставленные рядом. Телефона не было. Сердце ухнуло. Я села. Голова закружилась, и к горлу подкатила тошнота. Я замерла, дышала ртом, пока волна не отступила. Потом огляделась. Камера. Восемь квадратных метров, не больше. Бетонные стены, выкрашенные в бледно-зелёный — больничный цвет, который должен успокаивать, но здесь он казался ядовитым. Потолок бетонный, с лампами и вентиляционной решёткой. Пол — тоже бетон, холодный, царапающий босые ступни. В углу — унитаз без бачка и кран с водой, торчащий из стены. Рядом с топчаном — раковина, тоже без смесителя, просто кран. Над раковиной — маленькое зеркальце в пластиковой оправе, засиженное разводами. Меня не били. Не связывали. Я была одна, в запертой комнате, и никто не приходил. Сердце забилось быстрее. Я встала, пошатываясь, подошла к стене и провела по ней рукой. Бетон был шершавым, прохладным. Где-то внутри его толщи гудели трубы — низкий, едва уловимый гул. Я постучала костяшками. Глухо. Толсто. — Эй! — крикнула я. Голос получился сиплым, будто я не пила несколько дней. — Есть кто?! Тишина. Только гул труб, моё дыхание и где-то далеко — кап-кап-кап, вода. Я подошла к двери. Она была металлической, тяжёлой, без ручки с внутренней стороны — только гладкая поверхность с маленькой замочной скважиной. Ниже, на уровне груди — крошечное окошко с мутным пластиковым стеклом, похожее на иллюминатор. Я привстала на цыпочки, заглянула. Коридор. Белый, как и везде, с такими же лампами. Пустой. Я постучала в дверь кулаком. — Откройте! — крикнула я. — Пожалуйста! Кулак заныл. Металл не дрогнул. Я прислонилась ухом к холодной поверхности и замерла. Слева — тишина. Справа — что-то похожее на всхлип. Короткий, сдавленный, тут же оборванный. — Кто там? — шёпотом спросила я, обращаясь к стене. — Ты слышишь меня? Несколько секунд ничего. Я уже думала, что показалось. Но потом из-за стены донёсся голос — тихий, мальчишеский, срывающийся: — Ты новенькая? Я выдохнула. Не одна. — Да. Меня... — я запнулась. — Меня зовут Арина. Где мы? — Тише, — мальчик говорил так тихо, что я едва разбирала слова. — Не кричи. Не проси открыть. Они не откроют. Если будешь шуметь — накажут. — Кто накажет? — прошептала я, прижавшись губами к стене. — Те, кто нас сюда привёл. Они приходят потом. Не знаю, когда. Но если услышат крики — будет плохо. Очень плохо. Мне говорили, что перед тобой тут была женщина. Она кричала двое суток. Потом её увели. Я больше её не слышал. У меня похолодели пальцы. Я отошла от стены и села на топчан. Руки тряслись. Я посмотрела на свои ладони — они были чистыми, без царапин. Зачем-то понюхала — пахли металлом. — Сколько я здесь? — спросила я у стены. — Не знаю, — ответил мальчик. — Я потерял счёт дням. Свет никогда не гаснет. Тут нет окон. — А ты как здесь оказался? Пауза. Долгая. Я уже думала, что он ушёл или его забрали. — Не помню, — наконец сказал он. И голос его дрогнул. — Меня зовут... меня называли... У меня было имя. Я его забыл. Они говорят, я теперь 7-й. Ты тоже получишь номер. Не называй своё имя вслух — у тебя его отнимут. И станет только больнее. Я закрыла глаза. Психолог во мне включился автоматически: «Похищение, групповая изоляция, смена идентичности — классическая подготовка к ломке личности. — Спасибо, — сказала я стене. — Не за что, — ответил он. — Просто не кричи. Я легла на топчан. Свет бил прямо в лицо, и я прикрыла глаза ладонью. В голове гудело, мысли путались. День рождения, такси, лопнувшая шина, парк, рука на рту, «Тридцать третья, мы тебя ждали». Это было когда? Прошли часы? Или дни? «Телефон, — подумала я. — Телефон упал, когда меня хватали. Вика, Лена, Кира. Они хватятся через несколько часов. Мама позвонит утром. Меня будут искать». Эта мысль — «меня будут искать» — стала якорем. Я вцепилась в неё и не отпускала, даже когда желудок сжался от голода, а в горле пересохло. Я лежала, слушала гул труб и думала: «Меня найдут. Обязательно найдут. Я всего лишь обычный человек, не шпионка, не преступница. Я психолог. Кому я нужна?». Но ответ пришёл сам: тем, кто назвал меня «Тридцать третьей». Им я была нужна. И это было страшнее, чем если бы меня просто убили. Через некоторое время — час? три? — в двери лязгнул замок. Я вскочила. Сердце забилось где-то в горле. В проёме стоял мужчина в белом халате поверх тёмной одежды. Лицо закрывала медицинская маска, я видела только глаза — равнодушные, скользящие. — Осмотр, — сказал он. — Идёшь без сопротивления. Я открыла рот, чтобы спросить — он поднял руку. — Вопросов не задавать. За его спиной маячил второй. Я шагнула в коридор. Коридор тянулся в обе стороны. Такие же бетонные стены, двери с номерами. 29, 30, 31, 32... Моя была 33. Дальше — 34, 35. И еще много дверей. Из-за двери 31 слышался тихий детский плач. Я дёрнулась, но сопровождающий толкнул меня в плечо. — Не отвлекаться. Меня привели в белую комнату. Хирургический стол, медицинская аппаратура, иглы, люди в масках. И один без маски — с бледным лицом, короткой стрижкой, в длинном кардигане. Он улыбнулся. У меня по спине побежали мурашки. — Тридцать третья, — сказал он мягко, но в глазах… в айсберге больше тепла, чем в этих глазах — Мы тебя ждали. — Меня зовут... — Никаких имён, — перебил он. Голос не изменился, но я почувствовала сталь. — Ты больше не та, кем была. Ты — сосуд. Присаживайся. Меня усадили на стул. Пристегнули кожаными ремешками. Люди в масках ходили во круг меня, проводя манипуляции за которыми я не успевала следить. А потом игла вошла в вену. В вену влилось что-то горячее, я изогнулась на стуле, изо рта вырвался хрип. И мир поплыл. — Спи, — сказал личный палач... — Проснёшься уже другой. *** Я проснулась в той же камере. Свет горел. Голова раскалывалась. На руках — следы от уколов, три синие точки. Я подошла к крану, напилась. Вода была тёплой и пахла железом. Я села на топчан и обхватила колени руками. «Ты психолог, — сказала я себе. — Ты проходила курс кризисной психологии. Ты знаешь, что в такой ситуации главное — сохранить идентичность. Помни, кто ты. Имя, возраст, профессия, связи. Повторяй. Меня зовут Арина Минина. Мне двадцать три года. Я клинический психолог. Мою маму зовут...» Я запнулась. Мама. Папа. Я не думала о них всё это время. Или думала, но вытеснила. Слезы подступили снова, но я их проглотила. Не сейчас. Не здесь. Из-за двери донёсся голос — детский, но не плач, а разговор. — ...ты тоже новый? — Я 34-я. — А я 7-й. Ты девчонка? — Да. — Держись. Взрослые говорят, что надо держаться. Я прижала ухо к холодной двери. Паренёк. Лет десяти. И девочка — в соседней камере, 34-я. Они не видели друг друга, но разговаривали через стены. Это было первое человеческое общение, которое я услышала за дни одиночества. И я не выдержала. — Эй, — позвала я, постучав по стене. — Меня... Мой номер 33-я. Тишина. — Вы там? — спросил мальчик. — Да. — Ты взрослая? — Да. — Отлично. Взрослые у нас главные. Ты нас защитишь? Я не знала, что ответить. Я сама ничего не защищала. Я была пленницей, привязанной к бетонной камере. — Постараюсь, — сказала я. *** Дни в лаборатории… Да, я стала называть это место «лаборатория», потому что «секта» звучало слишком религиозно, а «тюрьма» — слишком просто, превратились в рутину. Подъём по звуку — динамики на потолке издавали короткий писк, означавший, что двери откроются. Потом — очередь в туалет, общий, две кабинки, без дверей, под присмотром охраны в белом и с оружием, потом — завтрак. Еду выдавали в общей столовой: длинный пластиковый стол, скамейки, всё прикручено к полу. Нас, заключённых, было около 60. Мужчины, женщины, дети. Всех рассаживали вперемежку, чтобы никто не мог сговориться. За столом говорили шёпотом. Именно в столовой я увидела «старожилов». Их можно было отличить по взгляду — пустому, направленному сквозь предметы. И по поведению: они не задавали вопросов, не жаловались, не пробовали бежать. Они просто ели, убирали за собой и расходились по камерам. Самому старому мужчине было на вид за шестьдесят — седой, сгорбленный, его звали 1-й. Он был здесь дольше всех. Я попыталась с ним заговорить — он отвернулся и ушёл. Дети — их было семнадцать, от шести до четырнадцати лет — держались группой. Самоорганизация. Старшая девочка, 12-я (на вид лет тринадцать-четырнадцать) командовала малышами. Они не плакали при взрослых, но ночью — я слышала сквозь стены — плакали. Через неделю, или две — время уже потеряло смысл, меня перевели в другой режим. Мне выдали серую робу — как больничную пижаму, только грубее. И номер вышили на груди белыми нитками: 33. — Теперь ты полноправная, — сказала та же женщина-техник. — Будешь ходить на занятия. — Какие занятия? — спросила я. — Увидишь. Занятия оказались уроками. Языки — английский, китайский, немецкий, ппонский. Какие лучше получаются и быстрее схватываются, оставались в программе. Минимум четыре часа каждый день, с проверкой домашних заданий. Физическая подготовка — бег на месте, отжимания, растяжка, потом боевые приёмы (базовые удары и защита). И идеология — два часа лекций в зале, где на стене висела огромная диаграмма с надписью «Проект Бесконечность». Мужчина читал нам лекции — тот, с ласковым голосом. Его прозвище среди таких же как я - Жнец . Он расхаживал вдоль стола, называл нас «сосуды» и «дары», рассказывал о слабости человеческого тела, о том, что слабость, болезни, старение — это ошибка эволюции, и что мы — первые шаги к её исправлению. Я, как психолог, ловила себя на мысли: он говорит очень грамотно. Использует якоря, повторения, взывает к боязни смерти, которое живёт в каждом. Он не казался безумцем. Он казался убеждённым. И это было страшнее. — Вы — избранные, — говорил он. — Ваши тела — лаборатория новой эры. Некоторые пожертвуют собой, и это благородно. Другие же… станут свидетелями чуда. Но никто из вас не уйдёт прежним. Вы станете больше, чем человек. Вы станете идеей для рождения нового мира. После лекций я возвращалась в камеру и записывала всё на клочках туалетной бумаги, которые прятала под матрасом. «Использование религии для контроля», «смена идентичности через номер как деиндивидуализация», «физические нагрузки для подавления сопротивления» — я анализировала собственное заключение как клинический случай. Это помогало не сойти с ума. Но помогало недолго. Пришла и моя очередь «отличиться». Уроки физической подготовки стали для меня адом. Я никогда не была спортивной. В школе еле сдавала нормативы, в университете ходила в зал только чтобы подышать воздухом от книг. А здесь требовали: бег на месте — тридцать минут минимум и без остановки, отжимания — двадцать раз, потом наклоны, пресс, растяжка, приёмы рукопашного боя. Сначала я пыталась, но уже к десятому отжиманию руки подкашивались. Инструктор — мужчина в чёрном, с плоским лицом и белыми ресницами — ходил вдоль ряда и бил по ногам палкой, если видел, что кто-то сдаёт. — 33-я! Выше колени! Я поднимала колени, но ноги наливались свинцом. Лёгкие горели. Через пятнадцать минут меня вырвало. Рядом стоявшая 12-я попыталась поддержать меня под локоть — инструктор оттолкнул её. — Не помогать. 33-я, два дополнительных круга. — Я не могу, — прохрипела я. — Можешь. Я побежала. Спотыкаясь, задыхаясь. В какой-то момент мир превратился в размытое пятно: пол, стены, чьи-то ноги. Я упала на колени. Инструктор подошёл, схватил за шиворот, поставил на ноги. — Не умеешь бегать — будешь учиться. Меня отвели в камеру — на этаж ниже, где пахло канализацией, было сыро и холодно. Маленькое помещение без окон, похожее на шкаф. — Сядь. Я села на корточки. Инструктор закрыл дверь. Темнота. Полная, густая, как чернила. Я слышала собственное дыхание, шорох собственной одежды, стук сердца. Там я просидела не знаю сколько времени. Без еды, без воды, без света. Когда меня выпустили, я не могла разогнуть ноги — судороги свели мышцы. — Запомни, 33-я, — сказал инструктор. — В следующий раз будет двое суток. И процедура усилится. Я запомнила. И на следующий день сдала норматив. Почти. Отжалась восемнадцать раз вместо двадцати — но для них и это был прогресс. *** Но по-настоящему страшное случилось через несколько недель. 12-я, та самая девочка, которая командовала малышами, однажды отказалась идти на процедуру. Когда один из надзирателей взял её за руку, она вырвалась и ударила его по лицу. — Не трогай меня, — крикнула она. — Я хочу домой! Это было глупо. Бесполезно. Но я поняла её. Я сама хотела домой каждую секунду. Жнец появился из ниоткуда. Он подошёл к 12-й, взял её за подбородок, заставил смотреть в глаза. — Домой? — мягко спросил он. — Ты хочешь домой, 12-я? — Да, — прошептала она. — Дома тебя никто не ждёт. Ты теперь — здесь. Теперь ты - сосуд. Если будешь бунтовать — накажу тебя. А если за тебя заступятся, накажу и заступника. Я стояла в пяти метрах. Смотрела на её дрожащие плечи. И сделала то, о чём потом жалела, но иначе не могла. — Отпустите её, — сказала я. – Пожалуйста. Она всё поняла. Больше такого не будет. Жнец повернулся ко мне. На его лице не было удивления — только любопытство, как у врача, увидевшего необычный симптом. — 33-я просит за 12-ю? — он улыбнулся. — Как трогательно. —Я прошу вас, — ответила я. — Пересмотреть наказание. Она ребёнок, - а у самой руки дрожат… —Раз ты такая заступница, получите обе. Он кивнул охране. Меня и 12-ю схватили и поволокли в комнату, которую я ещё не видела. Там стояли два стула с металлическими подлокотниками. К подлокотникам были приделаны провода, ведущие к чёрному ящику с рубильником. — Электрический стул? — прошептала я. — Вы серьёзно? — Упрощённая версия, — ответил Жнец. — Для образовательных целей. Вы будете сидеть, пока я читаю лекцию. Каждый раз, когда я задаю вопрос, вы отвечаете. Если ответ неправильный или вы молчите — ток. Начнём. Нас привязали к стульям. Запястья, щиколотки, пояс. Мои руки лежали на холодном металле, провода касались кожи. — Первый вопрос, — он встал перед нами. — Какова цель Проекта «Бесконечность»? — Бессмертие, — ответила 12-я. Голос у неё дрожал. — Неправильно. Цель — преодоление всех слабостей и смерти через совершенствование сосуда и выйти за привычные рамки человеческого тела. Ток. Щелчок. Моё тело пронзила короткая волна — не сильная, но резкая, как удар плёткой. Я дёрнулась, закусила губу. 12-я вскрикнула. — Второй вопрос: кто вы? — Сосуды, — сказала я, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Принято. Третий вопрос: что случается с теми, кто защищает непослушных сосудов? Я промолчала. 12-я тоже. — Плохой ответ, — Жнец кивнул технику. Ток был сильнее. Я выгнулась дугой, в глазах потемнело. 12-я закричала — громко, по-детски, не стерпев. Я сжала кулаки, впилась ногтями в ладони, чтобы не кричать. — Не надо, — прошептала я. — Она ребёнок. Бейте меня. — Справедливое предложение, — Жнец подошёл ко мне. — Но детей тоже надо воспитывать. Повторим. Мы провели на стульях час. Или два. Я потеряла счёт ударам. После третьего удара 12-я замолчала — не закричала, а просто обмякла. После пятого у меня пошла кровь из носа. После восьмого я перестала чувствовать пальцы левой руки. Жнец читал лекцию о долге сосудов, о том, что боль — это путь к просветлению. Я не слушала. Я смотрела на 12-ю и молилась, чтобы она выдержала. В конце нас отвязали. Я не могла встать — ноги не держали. 12-ю унесли на руках. Меня оставили ползти в камеру. Я лежала на бетонном полу коридора, глядя на белые лампы, и думала: «Я психолог. Я знаю, что такое пытки. Они не сломают меня». Но я ошибалась. Они ломали. По чуть-чуть. *** Первую смерть я увидела на тридцатый день…. Или сороковой. Звали его 19-й. Мужчина, бывший военный, крепкий, рыжеволосый. Он пытался бежать. Подкупил одного из техников, выведал план этажа, ночью вскрыл замок, чем — никто не понял, и пробрался к выходу, который, как выяснилось, вёл в ещё один коридор, а потом в шлюз, а потом — никуда. Его поймали через десять минут. Целым. Утром нас построили в столовой. 19-й стоял на коленях посреди комнаты, руки связаны за спиной, лицо в крови. Жнец обходил его по кругу. — Первое правило Проекта, — говорил Жнец, не повышая голоса. — Сосуд не должен думать о побеге. Потому что побег — это порча эксперимента. А порчу мы удаляем. Он достал что-то из кармана — маленький шприц. И с быстротой и точность ввёл неизвестный раствор 19-му в шею. Тот дёрнулся, открыл рот — и не издал ни звука. Просто замер. Посинел и упал лицом в пол. — Запомните номера, — сказал Жнец, глядя на нас. — Вы — не герои. Вы — материал. Таким, как этот, нет места в нашей истории. Детей увели первыми. 12-я волокла за руку плачущего 7-го, у неё самой тряслись губы, но она не плакала. Взрослые стояли молча. Я смотрела на тело 19-го. Вчера он разговаривал с нами. Спрашивал, откуда кто. Хотел помочь. И помог бы — я в этом не сомневалась. А теперь лежал… Мёртвым. Я почувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Сдержалась. Психолог во мне писал отчёт: «Смерть как инструмент устрашения. Эффективно в замкнутой группе. Вероятность бунта снижена до нуля». Холодно. Профессионально. Но внутри, глубоко, что-то хрустнуло. Что-то, что ещё верило, что меня зовут Арина, и однажды я выйду отсюда. *** В лаборатории была своя иерархия. Не формальная, а живая. Взрослые мужчины — их было около двенадцати — держались вместе. Они работали на физических нагрузках, помогали детям, тайком передавали еду тем, кто слабел. 41-й, бывший десантник, стал неформальным лидером. Он научил нас стоять стеной во время «отборов». Отборы — это три длинных гудка из динамиков. Означало: «Они идут за материалом». Каждый раз, когда раздавались гудки, взрослые вставали перед детьми. Заслоняли их собой. Ученые и надзиратели заходили в столовую, смотрели на нас, тыкали пальцем: «Ты, ты и ты». Иногда брали взрослых. Иногда детей. Я попала в отбор на сорок пятый день, я начала считать по уколам — каждый пятый день новый раствор, значит, было девять уколов, сорок пять дней. Техник с планшетом ткнул в меня и 34-ю — ту самую девочку, которая разговаривала со мной через стену. Девочка была маленькой, лет десяти, с короткими пепельными волосами и большими карими глазами. Когда нас выводили, она взяла меня за руку. Пальцы у неё были холодные, костлявые. — Ты боишься? — спросила она. — Нет, — соврала я. — А я боюсь, — сказала она. — Но 12-я сказала, что если мы будем вместе, то перестанем. Я сжала её ладонь. И мы пошли. Нас привели в тот же белый кабинет, но теперь там было два стола. Меня и девочку уложили на соседние кушетки. Иглы — в вены. Раствор — густой, мутный, похожий на разведённый мёд. Женщина в маске смотрела на монитор, где пульсировали какие-то линии. — Сегодня вторая стадия, — сказал Жнец. — Вы будете чувствовать жар. Потом холод… Будет немного больно, но это нормально. Девочка закричала первой. Игла вошла глубже? Или раствор оказался сильнее? Она изогнулась дугой, сжимая мою руку так, что хрустнули кости. Я пыталась говорить ей что-то — «дыши», «держи мою руку», «смотри на меня» — но мой собственный крик перекрыл её голос. Потому что внутри меня разлилась лава. Не тепло, не горячо — лава. Каждая клетка горела, кости плавились, глаза выворачивались наизнанку. Я всё видела, но не могла сфокусироваться. Потом лава сменилась льдом. Я застучала зубами, тело свело судорогой. — Отследить реакцию, — спокойно сказал Жнец. — Записать. Он смотрел на нас, как на лабораторных мышей. И единственное желание, которое он вызывал в этот момент, это вырвать его глаза и засунуть глубоко в глодку!!! Я не помню, сколько длилась эта пытка. Час? Два? Вечность? Очнулась уже в камере, одна. Тело ломило, как после долгой тренировки на выживание. На руке, там, где был укол, остался синий круг с красной точкой посередине. Я подползла к крану, напилась. И тут же меня вырвало. — 33-я? — раздался голос из-за стены. Детский, надломленный. — 34? — прошептала я. — Они сказали, я хорошо прошла, — голос девочки дрожал. — Меня хвалили. Сказали, что я крепкий сосуд. А тебя? — Сказали, что я живучая, — ответила я. И заплакала. В первый раз за всё время. *** С каждой неделей процедуры становились сложнее. Иглы тоньше, растворы агрессивнее. Нас учили не только выносить боль, но и не выдавать её. Эти уроды говорили: «Если вы закричите, мы продлим процедуру». И мы учились молчать. Взрослые учились за детей. Дети учились за взрослых. Каждый прием пищи был для некоторых последний. За всей болью не замечаешь, как номеров становится меньше или появляются новые, которые смотрят на всё это как на квест комнату или хоррор фильм, не верят, а потом идет осознание. Однажды 7-го — того самого мальчика, который спросил меня, защищу ли я их — увели на процедуру и не вернули. Вместо него принесли тело. Положили посреди столовой перед ужином. — 7-й не выдержал нагрузки, — сказал техник. — Но его материал поможет нам сделать следующий шаг. Помяните номер. 12-я бросилась вперёд, но взрослые держали её. Я смотрела на тело 7-го. Он выглядел как спящий. Только цвет кожи был неправильным — серым, как у старых вещей, с бурыми пятнами. Глаза открыты. Мы договорились, что не будем закрывать глаза умершим. Потому что если мы начнём это делать, то признаем, что они мертвы. А если признаем, то следующими можем стать мы. 41-й подошёл к телу. Опустился на колени. Прошептал что-то — я не расслышала. Потом встал и повернулся к нам. — Никто не бежит, — сказал он. — Теперь никто не бежит. Мы молчали. 12-я плакала, прижимая кулак ко рту. Я стояла и смотрела на серое лицо 7-го. Ему было десять. Он любил играть в слова через стену. Он говорил, что, когда вырастет, станет героем. Не героем в плаще — просто хорошим человеком. «Ты защитишь нас?» — спросил он в первый день. Я не защитила. *** Учебные занятия продолжались. Мы учили немецкий: «Ich bin ein Gefäß» — «Я есть сосуд». Мы учили китайский: «我是三十三号» — «Я номер тридцать три». Мы учили английский: «The body is temporary, the number is eternal» — «Тело временно, номер вечен». Это были не просто уроки — это была промывка мозгов, но с высоким интеллектуальным уровнем. «Учителя» не оскорбляли наши умы. Они убеждали. И я, чёрт возьми, чувствовала, как их слова проникают в щели. Как в минуты слабости, когда я лежала на топчане и тряслась от боли в теле и температуры, я начинала верить, что номер — это и правда лучше. Имя — это прошлое. А прошлого нет. Есть только лаборатория, процедуры, свет ламп и голос, который говорит: «Ты важна, 33-я. Твой вклад в проект бесценен». Но однажды ночью, когда я лежала без сна, слушая, как 12-я мурлычет колыбельную 34-й, я вспомнила. Торт. Свечи. Две по бокам, одну в центре. «Арина, загадывай желание». Вика, Лена, Кира. Я шепнула в темноту: — Меня зовут Арина Минина. Мне двадцать три года. Я психолог. И стена ответила: — А меня звали Катя. Но они сказали — 34. Мы долго молчали. — Держись, Катя, — сказала я. — Держись, Арина, — ответила она. *** Время перестало существовать. Я не знала, сколько длится месяц, сколько — год. Еда, уколы, лекции, физическая подготовка, отборы, новые трупы, новые номера. Круги повторялись, как заезженная пластинка. Я потеряла счёт уколам. Тело студенисто отзывалось на каждое новое введение, я почти перестала чувствовать боль — она стала привычной, как дыхание. Но однажды я заметила неладное. Моя рука. Там, где была тонкая кожа и чуть заметные вены — теперь была гладкая. Шрамы исчезли. Даже ожог на запястье, который остался ещё с первого курса, я опрокинула на себя кипяток на кухне, — исчез. Я смотрела на свою руку и не верила. Я подошла к маленькому зеркалу над раковиной — единственному кусочку стекла в камере. И чуть не закричала. Моё лицо изменилось. Исчезли мимические морщины вокруг глаз, которые я так ненавидела после бессонных сессий в универе. Щёки округлились, губы стали полнее. Я выглядела на восемнадцать. — Что вы со мной делаете? — спросила я техника на следующей процедуре. — Побочный эффект наших составов. Или, может, не побочный. Запишем результаты. — Но зачем? — Мы не обязаны отвечать на вопросы, 33-я, — пожала плечами одна из врачей. — Ты шаг на этом пути к развитию, шаг стать больше чем просто человек. «Бессмертие, — подумала я. — Они гонятся за бессмертием, а я становлюсь моложе. Но я же не бессмертна. Я просто... обратно». Я вспомнила второй закон термодинамики. Энтропия не может уменьшаться в закрытой системе. А они пытались заставить её уменьшаться. Они боролись со временем. И я была их полем битвы. С каждым месяцем (или годом — я не знала) я молодела. Семнадцать. Шестнадцать. Пятнадцать. Четырнадцать. Тело становилось лёгким, гибким, даже сильным, но чужим. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Из зеркала на меня смотрела девочка-подросток, но глаза — мои взрослые, уставшие, видевшие смерть и боль. Глаза женщины, которая помнила торт, который ела в ресторане «Прованс» на углу Ленина и Гагарина. Однажды 34-я спросила меня: — А тебе, сколько лет было, когда тебя забрали? — Двадцать три, — сказала я. — А теперь? — Я не знаю. Смотря… сколько мы здесь. — Ты выглядишь младше меня, — усмехнулась Катя. — А на самом деле ты старше. — Я психолог, — сказала я. — Я училась шесть лет в университете, чтобы работать с детьми, которые пережили насилие. А теперь я сама такой ребёнок. — Ты не ребёнок, — сказала Катя. — Ты — 33-я. И ты самая сильная из нас. Я не чувствовала себя сильной. Я чувствовала себя куклой, которой управляют невидимые нити. Но я кивнула. *** Интерлюдия. 2030 год Кабинет был маленьким и тесным. Серые стены, бардовый ковер, белый стол, белый ноутбук. Только лампа на столе горела желтым — единственное тёплое пятно в комнате, где не было окон. Жнец — его звали Синдзи, но никто не называл его по имени уже много лет — сидел с прямой спиной и печатал. Пальцы двигались быстро, без ошибок. Он почти не моргал. На столе лежали папки. Двадцать три штуки. Двадцать три «сосуда», которые дожили до этого этапа. Некоторые папки были тонкими. Другие — толстыми, исписанными мелким шрифтом, с графиками, анализами крови, записями процедур. Папка 33 лежала сверху. Он открыл её. Фото Арины — то, которое сделали при поступлении: растерянное лицо, мокрые от слёз глаза, волосы собраны в хвост. И свежее фото — сделанное вчера: девочка-подросток с пустым взглядом, щёки округлились, губы сжаты. Разница — десять лет, но выглядит на пятнадцать. Биологический возраст — около четырнадцати-пятнадцати. Хронологический — тридцать три. Жрец улыбнулся краешком губ. Он нажал запись на диктофоне. — Отчёт по Проекту «Бесконечность». Период: десять лет. Руководитель: Синдзи. Он откинулся на спинку стула и заговорил ровным, почти скучающим голосом. — За десять лет через лабораторию прошло двести семнадцать испытуемых. Из них выжили на первой стадии (адаптация, очищение, первичная инъекция) — восемьдесят три. Сорок процентов. Выжившие на второй стадии (системные изменения, омоложение, физическая перестройка) — сорок один. Двадцать процентов. На третью стадию (стабильная регенерация, замедление старения до нуля) вышли двадцать три испытуемых. Одиннадцать процентов от первоначального числа. Он перелистнул страницу. — Основная причина отсева: отторжение сыворотки и раствора КБ-7, КБ-9. Девяносто процентов смертей — в первые три месяца. Организм либо принимает вектор, либо отказывает. Второй вариант — быстрый и болезненный. Он сделал паузу. — Гендерное распределение выживших на третьей стадии: двенадцать женщин, одиннадцать мужчин. Возраст на момент поступления: от семи до шестидесяти двух лет. Наилучшие результаты показали лица в возрасте от двадцати до тридцати пяти — их тела пластичнее, психика устойчивее. Дети (до двенадцати) показали высокую адаптацию, но слабую нервную систему — многие не выдержали процедур. Пожилые (после пятидесяти) — почти все отсеялись. Исключение — № 8, женщина, пятдесят два года. Жива, но проявляются психические отклонения. Требует дополнительного изучения. Он пролистал папку № 33. — Образец № 33. Женщина, двадцать три года на момент поступления. Сначала Жрец читал сухо, как отчёт. — Психологический профиль: высокий интеллект, склонность к анализу, рефлексия. Первые два года пыталась применять профессиональные навыки — успокаивала других испытуемых, фиксировала происходящее. Пыталась вести дневник на туалетной бумаге. Мы обнаружили через четыре месяца. Наказание: сутки карцера, затем усиление процедур. После этого дневник прекратила, но рефлексию не бросила. Смотрит в глаза. Не плачет при других. Плачет только в камере. Он закрыл папку и поднял глаза к белому потолку. Выключил диктофон, подумал, снова включил. — Дополнительное замечание по № 33. Её физическая подготовка была изначально низкой. Нормативы по бегу, рукопашному бою — ниже среднего по группе. После систематических наказаний (заключение, лишение еды, усиление токсичности сыворотки) показатели выросли. По отчетам руководителя сейчас её физическая форма соответствует хорошо сложенному мужчине, другими словами, у объекта наблюдается скачек силовых показателей на 60%, что не соответствует ни биологическому, ни хронологическому возрасту. Сама 33 своих способностей не осознает. Теперь голос Жреца стал мягче, почти мечтательным. — Зато омоложение на образце № 33 — одно из самых чистых. Кожа, волосы, костная ткань, внутренние органы — все регенерировало до состояния пятнадцатилетнего человека. Генетические маркеры старости обнулились. Мы научились отматывать время назад. Это первый шаг. Она — доказательство концепции. Он встал, подошёл к стене, где висела диаграмма «Проект Бессмертие» — дерево с ветвями-экспериментами. Обвёл пальцем ветку «Сверхчеловек». — Вопрос этики? — он усмехнулся. — Этики не существует. Только результат. Мы создаём новую расу. Те, кто выживут, будут вечно молоды и сильны. А те, кто не выживут... они удобрения для этого дерева. № 33 — одно из лучших удобрений, которое превратилось в цветок, будет жаль, если дальше что-то пойдет не так.. Он вернулся к столу и взял другую папку, № 34. — № 34. Возраст на момент поступления — десять лет. Сейчас — 20. Омоложение не выявлено, но наблюдается улучшение скелета и укрепления сосудов. Замечена быстрая регенерация. Психика более хрупкая. Привязана к 33-й как к матери. Он пролистал ещё несколько папок. — № 41 военный, омоложение не выявлено, силовые показатели выросли, аналитические возможности зашкаливают, но агрессия не снижена, нужна седация. — Итого за десять лет, — резюмировал он. — Мы потеряли сто девяносто четыре испытуемых. Мы получили двадцать три образца, из которых восемнадцать принято считать непригодными для дальнейшей работы из-за развития генетической мутации и не контролируемой агрессии. Наблюдается проблемы с речью, мышлением, преобладают животные повадки, но их зрение, слух, обоняние без сомнения превосходит человеческое. Также у них проявляется дикое желание напасть и… съесть тех, кто попадает в их поле зрение. Трое учёных из отдела генетики и двое разработчиков вакцины пострадали, их травмы учёных были не совместимые с жизнью. Единственные на кого нет реакции агрессии – это другие испытуемые. Возможно, что на их уровне восприятия те кажутся частью стаи. Других исключений и предположений нет. Рекомендация от высшего руководства - утилизировать 18 образцов. Итого, наиболее перспективные для финальной стадии — пять испытуемых. № 33, 34, 41, 8, 22. Финальная фаза запланирована на 23 число, время: 23:00. Он выключил диктофон. Сидел в тишине. Свет лампы желтел на его бледном лице. Он закрыл папки, убрал их в сейф. Встал, поправил кардиган. — Мы совершим прорыв, — прошептал он в пустоту. — Даже если это убьёт их всех. Жаль, что руководство настроено на уничтожение 18 неудачных образцов. Они пошли другой веткой развития, это идеальные листы для изучения. Однако… они лишь рекомендуют… Тайно вывезти их сложно, но не невозможно, – он взял в руки смартфон, пару движений и подносит к уху. – Да, это Синдзи. Подготовь всё к переправке нестабильных. Да….я уже дал им названия…. – Он слегка ухмыльнулся. – Они Ному. Звонок завершился. Завтра — финал. На пятьдесят, сто, может, двести лет. А когда они проснутся — мир будет другим. И они будут его основой. Жнец вышел из кабинета, погасил свет. Коридор был белым. Лампы горели ровно, как всегда. Конец интерлюдии *** Финальный эксперимент я узнала по обстановке. Нас с Катей и ещё тремя «сосудами» (двое мужчин, одна женщина, все с выцветшими номерами на груди) собрали в конце коридора, в дверь, которая всегда была закрыта. Её открыли. За ней оказалась комната, похожая на операционную, только вместо столов — огромные вертикальные капсулы из толстого стекла, в полтора человеческого роста каждая. Они были пусты, но внизу, у основания, поблёскивали краны и шланги. Сами капсулы были подсоединены к компьютерам позади. — Сегодня, — сказал Жнец, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на восторг. — Сегодня мы достигнем апогея. Вы станете первыми, кто подойдет к финалу старого мира. Я переглянулась с Катей. Она была бледная, руки тряслись. 41-й стоял с каменным лицом. Женщина под номером 8 плакала. — Что это значит? — спросил 41-й. — Вы будете сохранены, — ответил Жнец. — Ваше тело перестанет стареть. Вообще перестанет. На сотни лет. Вы будете ждать идеального момента, чтобы проснуться и стать основой нового человечества. «Боже, — подумала я. — Они хотят заморозить нас на века. Как консервы». Меня подтолкнули к колбе. Я попыталась вырваться — бесполезно. Меня раздели, не донага, оставили шорты и топ, которые заменяли нижнее бельё, но я чувствовала себя обнажённой. К рукам пристегнули датчики. На шею — ошейник с трубкой. На лицо — маску, прозрачную, плотно прилегающую. Я дышала через неё — воздух пах озоном. — Не бойся, — прошептала Катя, стоя в соседней колбе. — Ты же сильная. — Я не хочу, — сказала я. Впервые за всё время я сказала это вслух. Не как психолог. Не как аналитик. Как человек. — Я не хочу. Жрец подошёл ко мне. Погладил по голове, как маленькую. — Хочешь ты или нет, 33-я, — сказал он. — Ты — дар. А дары не выбирают. Он кивнул технику. Тот включил подачу раствора. Жидкость хлынула снизу, холодная, липкая, пахнущая миндалём. Она поднималась — сначала по щиколотки, потом по колени, по пояс. Я смотрела, как в соседних колбах то же самое происходило с Катей, 41-м и другими. Катя улыбнулась мне. Сквозь стекло, сквозь раствор эта улыбка была мутной, но я её увидела. Её губы дрожали. — Не закрывай глаза, — крикнула я. Маска приглушала голос. — Смотри на меня! Жидкость дошла до горла. Я вытянула шею, стараясь поднять голову выше. Потом — выше маски. Раствор закрыл глаза. Я не могла дышать — но маска подавала кислород, булькающий, влажный. Я слышала своё сердце. Оно билось, словно птица в клетке. Последнее, что я увидела перед тем, как провалиться в темноту — лицо Жнеца. Он улыбался, глядя на нас, стоящих в колбах, как экспонаты. И сквозь толщу раствора до меня донеслось: — Запись. Стадия финальная. Образцы 33, 34, 41, 8, 22. Помещение в стазис. Ожидаемое время сохранности — до 200 лет. Я закрыла глаза. И забыла, как меня зовут. *** Интерлюдия. Совещание. 2031 год. Штаб-квартира Проекта «Бесконечность» располагалась в бывшем бункере советской постройки, глубоко под горами Урала. Там не было окон, не было смены дня и ночи, только белые лампы, бетон и запах озона от бесконечно работающих серверов. Большой зал заседаний — прямоугольная комната без украшений, посередине овальный стол из стали, шесть кресел. На стене — экраны, транслирующие карту мира и россыпь красных меток. Каждая метка — лаборатория. Каждая лаборатория — сотни подопытных. Сегодня здесь собрались все шесть. Председатель — мужчина лет шестидесяти, с седой щетиной и орлиным носом. Его звали Виктор Сергеевич Ковалёв, бывший академик, переквалифицировавшийся в теневого куратора. Рядом с ним — женщина с короткой стрижкой, полковник ФСБ в отставке, сейчас начальник службы безопасности проекта. Напротив — двое в штатском: генетик из Швейцарии и финансист из Объединённых Арабских Эмиратов. И ещё двое — руководители европейской и азиатской лабораторий, подключённые по видеосвязи. — Ровно год, как пять образцов погружены в финальный стазис, — начал Ковалёв. — Докладывайте. Генетик — худой, с бледным лицом — поправил очки. — Из двухсот семнадцати испытуемых за десять лет мы получили двадцать три образца на третьей стадии. Восемнадцать признаны опасными. Трое учёных погибли. Ещё двое — в коме. — Причина? — спросил финансист. — Генная память рептильного мозга. Ускоренная эволюция без корректирующего фильтра привела к атавизмам. Эти восемнадцать регрессировали до уровня животных высшего порядка. Каннибализм, охота стаей. Они не подлежат сохранению. — Утилизировать, — кивнул Ковалёв. — Что с оставшимися пятью? — №33 — женщина. Полное омоложение, когнитивные функции сохранены. №34 — женщина, биологически — двадцать один, быстрая регенерация, привязана. №41 — мужчина, бывший военный, силовые показатели зашкаливают, аналитический ум, требует седации. №8 — женщина, психика нестабильна. №22 — молодой мужчина, галлюцинации. Все пять в стазисе, колбы устойчивы. — Пять из двухсот семнадцати, — подвёл итог финансист. — Рентабельность… — Мы не фабрика, — оборвал его Ковалёв. — База создана. Теперь — проблемы. Он повернулся к полковнику. — Докладывайте. Женщина встала, подошла к экрану. — Три недели назад наша агентура в Министерстве обороны перехватила докладную. Кому-то наверху показалось подозрительным, что за последние десять лет в разных регионах исчезло более двухсот человек. Официальная версия — бытовая преступность, эмиграция. Но один аналитик свёл статистику и заметил корреляцию с районами, где расположены наши объекты. — Кто аналитик? — спросил финансист. — Подполковник, сорок два года. Жена, двое детей. Пока это только предположения, но если информация уйдёт выше… — Уберите его, — тихо сказал Ковалёв. — Нельзя. Он уже доложил начальству. Если он исчезнет, это станет подтверждением. Нам нужно передислоцироваться. — Куда? — За пределы России. Варианты: Китай, Бразилия, Африка. Или Япония. — Почему Япония? — Во-первых, куратор всех пятерых удачных испытуемых – Синдзи, японец по происхождению… — А не тот ли это Синдзи, который перестал выходить на связь пару месяцев назад?! — чуть ли не рычал финансист. — А я говорил, что этот уникум доставит проблем — Но, так или иначе, он свою работу сделал, - прервал работника Ковалёв. — Продолжай доклад. — Во-вторых, там есть заброшенный подземный комплекс времён холодной войны — Фудзи-1, в горах префектуры Нагано. Глубоко, изолированно, никто о нём не знает. В-третьих, Япония — островное государство, контролировать потоки легче. В-четвертых, именно там, по нашим данным, в прошлом веке была зафиксирована странная гравитационная аномалия. Если направить оборудование на имитацию подобных явлений, это поможет создать помехи для отслеживания. Ковалёв кивнул. — Решение принято. Перемещаем финальную фазу проекта в Японию. Всех пятерых. Установите автономное питание до двухсот лет. Персонал — только самые проверенные. Остальные останутся здесь. Когда придут проверяющие, они увидят пустой бункер. Финансист начал печатать распоряжения. Ковалёв встал. — Через месяц всё должно быть готово. А испытуемые на месте. Если всё пойдёт хорошо, никто никогда не вспомнит о Проекте «Бесконечность». А если пойдёт плохо — нас будут судить потомки. Через сто лет. Он вышел из зала. Лампы горели ровно, как всегда. Конец интерлюдии *** Пустота. Ни тела. Ни мыслей. Ни времени. Только холодная, бесконечная темнота, в которой нет ничего. Иногда — редко, очень редко — на самой границе, там, где сознание должно было бы быть, возникало что-то. Не образ. Не мысль. Что-то другое. Звук. Далёкий, как через толщу воды. Писк. Шипение. Голоса. «...стабильна...» «...замены...» «...всё в норме...» «… перевод…» И снова тишина. Пустота. Ничего. Потом — снова. Может, через годы. Может, через секунду. Неважно. Голоса громче. Взволнованнее. «...пора менять раствор...» «...отказала вторая линия...» «...потом, потом...» «..4 отка…» И снова — провал. Пустота. А потом — звук, которого не было раньше. *** Япония, префектура Нагано, подземный комплекс «Фудзи-1». Это случилось 23 ноября 2040 года. В главном зале, где стояли пять колб, внезапно сработала аварийная сирена. Замигали красные лампы. Из динамиков заорал синтезированный голос: — ВНИМАНИЕ! УТЕЧКА РЕАГЕНТА! УРОВЕНЬ ТРИ! НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ! — Авария! Третий уровень! — Бросай всё! Уходим! — А колбы? Что с колбами? Звон. Много звона и треска, одно за другим. И тут одна за другой колбы начали буквально трескаться. Сначала №22. Стекло пошло сеткой, жидкость хлынула на пол, и тело молодого мужчины выпало наружу с глухим влажным ударом. Он не дышал. Маска слетела с лица. Потом №8. Женщина средних лет сползла по стене, оставляя мокрый след. Затем №41. Бывший десантник, самый массивный из всех, рухнул на бетон вместе с половиной своего стеклянного саркофага. — 34-я! 34-я трещит! — закричал кто-то. Колба с Катей лопнула по шву. Молодая девушка выкатилась в луже раствора и замерла. - Б**** с***!!!!! Вот надо же сейчас…!!! — Да брось ты! Не до них! - Нас самих вместо них поместят, придурок!!! 33-я на месте? Пятая колба — №33 — устояла. Её стекло покрылось мелкими трещинами, но не разбилось. Автономное питание переключилось на резерв. Маска продолжала подавать кислород. Датчики мигали зелёным. — Не задело! С остальными что делать? Не очнутся? — Не очнутся! Без подпитки они просто мясо! Истлеют через неделю! Всё, бегом отсюда, я еще жить хочу. — А №33? — Система работает, пусть висит! Потом разберёмся! — Потом? А если генератор... — Заткнись и двигай! Все, кто был в лаборатории, выбежали вон. Захлопнулись гермодвери. Стих топот. И снова — сирена, которая перекрывала всё остальное. А потом — взрыв. Где-то далеко, под землёй. Пол дрогнул. Жидкость в одной оставшейся целой колбе заколыхалась. Маска дёрнулась. Остались только четыре тела на полу — №41, №34, №8, №22 — и одна уцелевшая капсула с Ариной. Горели аварийные лампы. Капал раствор. Пахло озоном и кровью. Тела испытуемых лежали там, где их настигла авария. Никто не пришёл убрать их, поднять, проверить пульс. Они просто… остались. Сначала их кожа ещё была влажной от раствора. Потом она высыхала. Потом появлялись пятна. Потом — трупный запах, который со временем выветрился, когда вентиляция отключилась. Годы шли. Тела усыхали, превращаясь в мумии. №41 — сжался до размера подростка. №34 — маленькая, почти не изменилась, только кожа потемнела. №8 и №22 — у стены, в лужах высохшего химиката. Никто не пришёл их похоронить. Никто не закрыл им глаза. Только колба №33 продолжала работать. Автономные батареи переключались раз в несколько лет, подзаряжаясь от геотермального источника, заложенного при строительстве комплекса. Раствор внутри испарялся — но автоматика доливала его из резервуара. Маска очищалась. Датчики сигналили: «Пульс стабилен. Мозговая активность минимальна. Стазис продолжается». Арина спала. И не знала, что рядом — мёртвые.