Безграничный простор: Сага о падшем

Глава 6: Золотой прилив Серебряная монета оказалась увесистее, чем выглядела. Эд держал её в кулаке всю дорогу до рынка, и к тому моменту, как они с Лукой остановились у мясного прилавка, металл успел нагреться от тепла ладони. Пальцы затекли от постоянного напряжения, но он не смел разжать пальцы ни на секунду. Он чувствовал каждую грань этого чекана. Разжав кулак, Эд зажмурился от резкого блеска. Монета ярко вспыхнула на солнце. – Выбирай. Бросил он Луке, кивнув на прилавок. Голос прозвучал хрипло, сильнее обычного. Лука долго смотрел на мясо. Потом на монету. Потом снова на мясо – с таким выражением, будто не верил, что это происходит по-настоящему. На его худом лице, покрытом слоем уличной пыли, отразилось полное замешательство. Он переступил с ноги на ногу, косясь на толстого мясника с тяжёлым тесаком. – Эд, это... нам правда можно? Тихо, почти одними губами спросил он, не решаясь протянуть руку. – Выбирай, пока я добрый. Повторил Эд, стараясь выглядеть уверенно и спокойно. – Вот это. Наконец сказал он, ткнув пальцем в кусок, который обычно они даже не позволяли себе разглядывать – только проходили мимо, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы запах не дразнил сильнее обычного. Это был сочный окорок с ровной полоской белого жира. Торговец брезгливо оглядел их лохмотья, но серебро сделало своё дело. Он завернул покупку в тряпицу, отсчитал сдачу. Эд убрал монеты за пазуху и поймал взгляд Луки – тот смотрел на свёрток в руках с каким-то растерянным, почти испуганным выражением. Словно не привык держать в руках что-то, что можно съесть прямо сейчас, не деля на крошечные части. – Откуда у тебя такие деньги? Спросил Лука, когда они поспешно отошли от лавки. Он смотрел на Эда с чистым, искренним восхищением, в котором не было ни капли сомнения. Он верил другу безоговорочно. – Повезло. Один господин обронил, а я оказался рядом. Соврал Эд, даже не моргнув. Его серо-пепельные глаза привычно просканировали толпу в поисках стражи, но вокруг все были заняты своими делами. Он поправил грязный ворот куртки. – Идём быстрее, нечего тут стоять. Они нашли тихий угол между двумя складскими стенами, вдали от людей и стражи, и сели прямо на землю. Черные волосы Эда упали на лоб, скрывая тени под глазами. Лука бережно, словно хрусталь, развернул тряпицу. Запах ударил сразу – тёплый, мясной, совершенно невозможный в их жизни. Рот мгновенно наполнился слюной. Ели молча. Это было не то молчание, которое бывало у них обычно – пустое, усталое. Это было другое. Плотное. Эд жевал медленно, заставляя себя не торопиться, хотя всё внутри требовало обратного – сорваться, рвать мясо зубами и глотать огромными кусками. Он не хотел, чтобы это кончалось быстро. Солоноватый, богатый вкус полностью вытеснил утреннюю сухость и привкус дешёвого ржаного хлеба. – Боги, Эд... это лучшее, что я ел. Пробормотал Лука, утирая жирные пальцы о штанину. Его глаза блестели уже не от голодной лихорадки, а от подступающей сытости. – Не болтай, ешь давай. Ответил Эд, хотя сам едва сдерживал улыбку, глядя на довольного друга. На сдачу взяли ещё – лепёшку, горсть варёных бобов, кусок мягкого сыра, который Лука поначалу даже нюхал с недоверием. – Пахнет странно. Будто скисло. Пробормотал Лука, разглядывая жёлтый край. – Это сыр такой, он из молока. Ешь, не выдумывай. Ухмыльнулся Эд, отламывая часть тёплой, пышущей жаром лепёшки. Потом они просто сидели, прислонившись к тёплым от солнца камням, и смотрели в небо. В животе было тяжело – приятно, незнакомо тяжело. Так, наверное, чувствуют себя нормальные люди каждый день, подумал Эд. Живот больше не скручивало спазмами, и это казалось неестественным, пугающим и прекрасным одновременно. Лука со вздохом прикрыл глаза, подставив лицо солнцу. – Эд. – Что? – А те, у кого есть дома... и лавки свои... они правда так себя чувствуют каждый день? Ну, когда тепло внутри. Эд помолчал, разглядывая плывущее в вышине одинокое белое облако. Воспоминания о сытых детях на площади, мелькнувших в толпе, кольнули где-то глубоко в груди. – Наверное. Каждое утро и каждый вечер. – С ума сойти. Прошептал Лука, глубже вжимаясь спиной в нагретые камни. – Я бы, наверное, только и делал, что спал, если бы так ел. Эд ничего не ответил. Он засунул руку под куртку, нащупывая оставшиеся медяки и пустой кошель за пазухой. Золотой прилив сытости принёс им покой, укутал их угол теплом и отодвинул прошлое на задний план. Но глубоко внутри Эда, за этой приятной тяжестью, уже зарождался привычный, ледяной страх. Деньги закончатся быстро. Повезёт ли ему снова на площади, когда этот прилив сойдёт на нет? – Я не помню, когда последний раз так ел. Тихо сказал Лука. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на пустое место, где ещё недавно лежала тряпица с остатками еды. Эд промолчал. Он вслушивался в шорохи ночного города, доносящиеся до их убежища. – Даже в приюте так не кормили. Продолжил Лука, не обращаясь ни к кому конкретно. Просто – в воздух. Его голос звучал глухо, но в нём слышалось странное спокойствие. Эд не ответил и на это. Он смотрел на маленький кусочек сыра, который остался лежать на тряпице, и думал о том, что где-то на площади, скорее всего, уже хватились кошеля. Может, торговец всё ещё оглядывается по сторонам, ища мальчишку в грязных лохмотьях. А может, уже забыл, списав всё на неловкость. В горле стоял горький привкус. Тот самый привкус, который не перебивала даже самая лучшая еда. Эд чувствовал, как этот кусок сыра ложится камнем, но желудок был полон впервые за очень долгое время. Это было странное, пугающее чувство насыщения. Эд поднял кусочек сыра и съел его. Вкус был резким, соленым. На следующий день они вышли на площадь как обычно. Город встретил их равнодушием. Лука занял своё место у пекарни, Эд – у края прилавка с тканями, где поток покупателей был достаточно плотным, чтобы скрыться в тени. Солнце ещё не добралось до зенита, и тени лежали длинными холодными полосами поперек булыжника, делая площадь похожей на шахматную доску. Мимо прошёл купец с оттопыренным карманом. Тяжёлым, полным монет. Эд проводил его цепким взглядом и тут же отвернулся, вперив глаза в свои грязные пальцы. Потом – женщина с кошельком на запястье, завязанным небрежно, одним движением. Она прошла совсем рядом, задев Эда краем платья. Ткань была мягкой, дорогой. Эд не двинулся с места. Он стоял, ссутулившись, с опущенной головой, и ждал. Когда сердобольная горожанка средних лет бросила ему медяк, даже не останавливаясь, он поймал монету в воздухе и крепко сжал в кулаке. Металл был холодным. День выдался скудным. К вечеру у них набралось несколько медных монет – на хлеб и немного сушёных плодов. Этого хватило, чтобы не лечь голодными. Но после вчерашнего это казалось особенно тяжёлым. Не потому что стало хуже, чем раньше. А потому что теперь он знал, как бывает иначе. Теперь он знал, на что способны его руки. Эд лежал на своей подстилке в убежище, смотрел в щелястый потолок, через который пробивался тусклый свет луны, и думал об этом. В голове крутилась только одна мысль: если вчерашняя удача была случайностью, то сегодня он сам отказался от новой. На следующее утро они снова пошли на площадь. Было ветрено. Холодный поток воздуха гулял между рядами, сбивая пыль и сухие листья. Торговцы придерживали товар, чтобы его не унесло, прохожие кутались в плащи и спешили по делам, не глядя по сторонам. Лука ушёл к южному входу, где пахло свежим хлебом. Эд остался у центрального прилавка, где толкотня была сильнее. Прошёл час. Монет не прибавлялось. Удача сегодня словно отвернулась от них, или они просто стали невидимыми для тех, у кого водились деньги. Эд переместился ближе к ювелирному ряду – там всегда толклись люди с деньгами, но и стражи там было вдвое больше. Он привычно опустил голову, придав лицу нужное выражение детской потерянности, и замер, вглядываясь в толпу. Спину жгло от ветра, а внутри, под ребрами, снова начинало тянуть от голода. Это была злая, острая тоска по недавнему сытому спокойствию. Эд увидел мужчину в тяжелом бархатном камзоле, который выбирал серьги. Рука мужчины, украшенная перстнями, небрежно лежала на прилавке рядом с дорогим кошелем. Эд сделал полшага вперед. Сердце в груди забилось так сильно, что звук ударов отдавался в ушах. – Господин... – начал он, делая голос как можно более тихим и дрожащим. Мужчина даже не обернулся. Он продолжал рассматривать товар, а кошель оставался лежать на самом краю. Искушение было почти осязаемым, густым и сладким, как мед. Эд подался вперед, чувствуя, как в ладонях потеет старая кожа его лохмотьев. Это был шанс. Но стоил ли он того, чтобы снова чувствовать этот привкус? Именно тогда он увидел этого человека. Богатый горожанин – плащ с меховой оторочкой, хотя день был не настолько холодным, чтобы это было нужно. Просто богатство, выставленное напоказ. Пышный воротник закрывал шею, скрывая мужчину от внешнего мира, делая его чужим среди рыночной суеты. Он стоял спиной к Эду и разглядывал украшения, наклонившись к прилавку, увлечённо переговариваясь с ювелиром. На поясе у него висел кошель – тёмной кожи, пухлый, с золотым шнурком, который ярко поблескивал при каждом движении. Эд смотрел на него секунду. Две. Три. В голове пронеслись последние дни. Вчера он устоял. Он заставлял себя проходить мимо, опускать глаза, сжимать кулаки до боли в суставах, лишь бы не протянуть руку. Сегодня в животе уже который час была знакомая пустота – не острая, просто привычная, ноющая. Но теперь эта пустота ощущалась иначе. Она больше не была глухой. Он вспомнил вкус мяса. Почувствовал на языке ту солоноватую сочность, которая согревала изнутри. Вспомнил, как Лука смотрел на свёрток с едой – с тем растерянным, почти испуганным выражением. Вспомнил его бледные пальцы, дрожащие над едой. Горожанин потянулся через прилавок, указывая на что-то пальцем. Кошель качнулся, подставившись под удар. Эд сделал шаг. Потом ещё один. Влился в поток проходящих мимо горожан – естественно, неторопливо, пряча плечи и глядя будто бы сквозь толпу. Пальцы нашли золотой шнурок. Кожа мешочка оказалась мягкой, прохладной. Одно движение. Кошель лёг в ладонь. Эд не побежал. Просто продолжил идти, огибая людей, мягко лавируя между телегами и зеваками. Свернул за угол, потом ещё за один, ускоряя шаг только там, где его скрывала густая тень зданий. Нырнул в знакомый заброшенный переулок и прислонился к каменной стене. Сердце колотилось. Оно стучало в самые уши, заглушая гул рынка. Он подождал, пока оно немного успокоится, переводя дыхание сквозь сжатые зубы, и только потом разжал кулак. Золотой шнурок. Тёмная кожа. Внутри – монеты, много монет. Жёлтые и белые диски тихо звякнули, столкнувшись друг с другом. Больше, чем он рассчитывал. Намного больше, чем в прошлый раз. Это было не просто серебро – на дне блестело настоящее золото. Эд долго смотрел на содержимое кошеля. Пепельно-серые глаза отражали этот холодный блеск. Горький привкус вернулся – тот самый, липкий, осевший на корне языка, от которого хотелось сплюнуть. Но сейчас под ним было что-то ещё. Что-то тихое и холодное, что он не хотел называть по имени. Чувство силы. Понимание, что один короткий жест его руки может решить, будут ли они жить дальше. He переложил монеты за пазуху, ближе к телу, ощущая их приятную, чужую тяжесть, и бросил пустой кошель в сточную канаву, прямо в мутную воду. Лука появился на условленном месте спустя примерно час – шёл медленно, ноги волочились по булыжникам, руки заложены за спину. Лицо у него было совсем бледным от ветра. Когда поравнялся с Эдом в тени навеса, молча разжал кулак. Горсть медяков. Всего четыре мелкие монеты. Эд кивнул. – Негусто сегодня. Коротко ответил Лука. В его голосе не было жалобы, только глухое смирение. – Люди не останавливаются. Все спешат. Они двинулись прочь с площади. Лука шёл рядом, втянув голову в плечи от очередного порыва ветра, и Эд краем глаза видел, что тот поглядывает на него – коротко, вскользь, будто невзначай, замечая, что Эд больше не сутулится так сильно, как утром. – У тебя как? Спросил Лука. – Нормально. Ответил Эд. Лука больше ничего не спросил. Только чуть замедлил шаг, всматриваясь в лицо друга, будто пытаясь прочесть скрытую мысль, потом снова подстроился под темп друга. На этот раз Эд ничего не показывал. Он не стал доставать монету посреди улицы. Просто сказал, что знает одно место, где можно кое-что купить. Лука кивнул. Они долго ходили по дальним, полутемным рядам, где торговали подержанной одеждой, – Эд с непроницаемым лицом, Лука с видом человека, который пытается не задавать вопросов и не вполне успевает за происходящим. Эд выбирал молча и тщательно, проверяя швы и плотность ткани. Не богато – не нужно было привлекать лишнее внимание стражи или бродяг. Просто нормально. Без дыр. Без заплат. Без этого въевшегося запаха сырости и улицы, который въелся в их старые лохмотья намертво. Лука вышел из-за прилавка в новой рубахе – грубая серая ткань, немного великоватая в плечах, зато целая, чистая. Он остановился и долго смотрел на свои руки, поворачивая ладони вверх и вниз, будто не узнавал их в новом рукаве. Старая, грязная кожа теперь казалась чужой на фоне чистой ткани. – Откуда деньги, Эд? Спросил он наконец. Тихо. Без нажима, без страха – просто вопрос, и всё. Он смотрел прямо в серые глаза друга. – Повезло. Ответил Эд, глядя мимо него на дорогу. Так же, как в прошлый раз. Лука помолчал, сжимая и разжимая пальцы. Потом снова посмотрел на свои рукава, разглаживая складку на груди. – Хорошо. Сакзал он – и больше не спрашивал. Ему не нужны были лишние тайны, пока эта тайна защищала их от холода. Они шли обратно к убежищу. Ветер постепенно стих, уступая место вечерней тишине. Солнце клонилось к крышам дальних домов, окрашивая каменные стены складов и булыжную мостовую в тёплый, почти медовый свет. Эд шёл чуть впереди, как обычно, засунув руки в карманы новой куртки, и не оборачивался. Его черные волосы трепал легкий воздух. Горький привкус никуда не делся. Он сидел глубоко внутри, напоминая о цене этих вещей. Но одежда на плечах была целой. Она защищала от вечерней прохлады. И в животе было тепло от купленной по дороге свежей лепешки. Пока этого хватало. Оставшихся денег было много, поэтому перед возвращением в убежище Эд снова повёл Луку к рыночным рядам. На этот раз они не стали экономить. Эд выложил монеты на прилавок и взял большой кусок мяса – вдвое больше прежнего, а к нему еще тёплых лепёшек и круг свежего сыра. Торговец завернул всё в рогожу. Лука крепко прижал этот тяжёлый, пахнущий сытостью свёрток к своей новой грубой рубахе. Рукава были ему немного велики, и он бережно придерживал ткань, чтобы не испачкать её и не выронить еду по дороге. Они вернулись в свой тихий угол между складскими стенами. Сели прямо на землю, развернули рогожу и хорошенько покушали. В этот раз они ели досыта, впервые за целый год не думая о том, что нужно оставить хоть какую-то крошку на завтра. Жир стекал по пальцам, мягкий мякиш лепёшки идеально собирал сок, а сыр приятно солонил язык. Они ели молча, и эта ленивая, согревающая тяжесть внутри на время стёрла из памяти и холодный ветер, и грязь переулков. Ночью Лука уснул быстро, уткнувшись носом в свежий рукав новой рубахи. Его дыхание было ровным, без привычного голодного вздоха, от которого он обычно просыпался посреди ночи. Эд не спал. Он сидел у самого края подстилки, поджав под себя колени, и смотрел на блеклую полоску лунного света, которая пробивалась сквозь дыру в крыше убежища. В руках он вертел оставшиеся монеты. Жёлтый металл казался тёплым даже в темноте. Золото. На него можно было купить еду и одежду на много дней вперёд. Тот горький, противный вкус во рту всё ещё оставался. Эд понимал, что если его поймают стражники, то за золото с ним никто церемониться не будет. На рынке ворам рубили пальцы, и эта мысль заставляла сердце стучать быстрее. Но страх перед голодом и холодом, в которых они жили весь этот год, был сильнее. Эд посмотрел на сытого, спокойно спящего Луку, а потом перевёл взгляд на свои ладони. Пальцы больше не дрожали. Он спрятал монеты глубоко в подкладку новой куртки, туда, где швы были крепче. Раз взрослых из приюта больше нет, а город ничего не даёт просто так, значит, это единственный способ выжить. Эд лёг на спину, подложил руки под голову и закрыл глаза. Завтра будет новый день, и он знал, что снова вернётся на площадь.