Безграничный простор: Сага о падшем

Глава 5: Детский дом Конец По переулкам шёл мальчик семи лет. Его угольно-чёрные волосы, будто вороново крыло, развевались по ветру, а пепельно-серые глаза блуждали по тёмным углам. Глубокие тени под глазами выдавали крайнюю степень изнеможения. Вся его одежда была изорвана в клочья — казалось, он закутан в грязное тряпьё. Это был Эдмунд. Прижимая к груди буханку хлеба, он направлялся туда, где обычно проводил время последний год. Осмотревшись по сторонам, мальчик ускорил шаг и свернул в узкий проулок. Там царил полумрак — дневному свету было трудно пробиться сквозь тесноту стен. Спустя время он вышел на более открытое место, где увидел рыжеволосого мальчика. Тот мало чем отличался от него самого: такие же лохмотья вместо одежды, слой грязи на коже и бесконечная усталость в глазах. Они переглянулись, не проронив ни слова. Эд подошёл к их самодельному убежищу, собранному из подручного мусора. Постройка была полна дыр и вряд ли могла защитить хоть от чего-то. Присев рядом с Лукой, Эд отломил кусок хлеба и протянул другу. Тот, не отрывая взгляда от пустоты, медленно взял еду. Они сидели молча, глядя в никуда. Когда с короткой трапезой было покончено, Эд встал и отряхнул ладони от крошек. Несмотря на съеденный хлеб, в животе всё равно тянуло от голода, но это чувство давно стало привычным фоном жизни — как шум дождя или холод. Он посмотрел на понурого друга. – Идём, нам нельзя терять время... Эд поправил свои лохмотья. – Скоро на площади будет много людей. Если не успеем занять место, останемся ни с чем. Он замолчал на несколько мгновений, глядя на понурого друга. – Хорошо. Сухо ответил Лука, не дав другу закончить свои мысли. Ему не нужно было объяснять — за этот год они выучили этот маршрут наизусть. Лука медленно поднялся. Колени предательски дрожали от слабости, но он привычно подавил эту боль. Они оба знали: если сегодня не получится собрать хотя бы несколько медных монет или выпросить объедки у лавок, завтрашний день может и не наступить. Эд первым направился к выходу из убежища. Он шёл уверенно, несмотря на изможденный вид, а его чёрные волосы всё так же трепал ветер. – Сегодня попробуем у южного рынка. Бросил Эд, не оборачиваясь. – Там купцы сегодня добрее, у них большой завоз. Лука молча шёл следом, придавая лицу то самое выражение, которое лучше всего работало на прохожих — смесь детской потерянности и глубокой печали. Это была их работа, их единственный способ выжить в этом огромном городе после того, как приюта не стало. Они вышли из тени переулков на шумную улицу. Солнце слепило глаза, а запахи жареного мяса и свежей выпечки из ближайших лавок больно ударили по обонянию. Эд замедлил шаг, вливаясь в толпу, становясь тем самым «невидимкой», которого все видят, но стараются не замечать. – Главное, не попадайся на глаза страже. Тихо напомнил Эд. Лука едва заметно кивнул. Он уже присмотрел угол у пекарни, где обычно стояли самые щедрые горожане. Смена началась. ***** Лукас сидел у импровизированного убежища. Он только пришёл и отдыхал, дожидаясь друга. Ждать пришлось недолго — вскоре в узком переулке показался силуэт. Через мгновение он уже отчётливо различил парня с волосами вороньего крыла и глазами цвета пепла. Это был Эд, его единственный оставшийся друг. Приглядевшись, Лукас заметил, что тот нёс под мышкой целую буханку хлеба. При виде еды рот мгновенно наполнился слюной, а желудок скрутило спазмом. Целая буханка. В их нынешнем положении это было не просто удачей — это был королевский пир. Эд подошёл молча. По его лицу, как обычно, трудно было что-то прочитать, но резкое, прерывистое дыхание выдавало, что обратный путь он проделал бегом. Мальчик присел рядом с Лукой, отломил кусок и передал другу. Лукас не заставил себя ждать. Он вцепился в мякиш пальцами, на которых под слоем дорожной пыли едва угадывалась бледная кожа. Первые несколько кусков он проглотил почти не жуя, чувствуя, как приятная тяжесть падает в голодную пустоту внутри. Эд ел медленнее, экономя силы; его пепельные глаза безостановочно сканировали вход в их тупик. Год на улице научил его: расслабляться нельзя никогда — особенно когда у тебя есть еда. Пока Лука жевал свой кусок, он думал о том, сколько им ещё придётся так жить. Он не хотел провести так всю жизнь. Не после того, что случилось год назад, когда они остались без дома. Лука помнил тот день. Память о том дне отпечаталась в нём навсегда — острая, как заноза, которую невозможно вытащить. Образы вспыхивали перед глазами, будто он снова и снова переживал тот момент. Тогда они с Эдом возвращались в приют. Ливень к тому времени поутих, но улицы всё ещё блестели от воды, а с карнизов срывались тяжёлые капли. Они шли осторожно, озираясь по сторонам, шарахаясь от каждого звука. Лука явно выдыхался, но Эд казался невозмутимым — или просто хорошо притворялся. Лука не знал. К тому моменту, как они добрались до склада и обратно, дождь полностью прекратился, однако легче от этого не стало — одежда насквозь пропиталась водой и теперь жадно тянула тепло из тела. Зубы Луки начали мелко постукивать, а промокшие лохмотья липли к коже. Каждый шаг давался с трудом — ноги казались налитыми свинцом. Он шёл, обхватив себя руками, и мысленно проклинал этот дождь, этот холод и этот день. Эд двигался чуть впереди. Его тёмный силуэт чётко выделялся на фоне серого неба. Вода стекала по волосам на лицо, но он даже не вытирался — полностью сосредоточенный на окружении. Ловко огибая лужи, он то и дело замирал на поворотах, прислушиваясь к шорохам затихающих улиц. – Э-эд… Едва слышно выдавил Лука, с трудом ворочая замёрзшим языком. – Скоро уже? Я… я вообще ног не чувствую. Эд остановился, дождался, пока друг поравняется с ним, и молча сжал его плечо. – Потерпи. Мы почти у цели. Тихо ответил он. – Нам осталось… Но Эд не договорил. Он смотрел вверх. Лука проследил за его взглядом и увидел над крышами домов чёрный дым — густой, жирный, совсем непохожий на обычный печной. Лука не сразу понял, что в этом такого. – Откуда этот дым? Лука перевёл взгляд на Эда. – Я откуда знаю? Из-за этих домов ничего не видно. Эд прибавил шагу. Луке пришлось почти бежать, чтобы не отстать. Мокрые лохмотья липли к телу, колени дрожали от холода и слабости, но он упрямо тащился следом, закусив губу, чтобы зубы не стучали так громко. Чем ближе они подходили к знакомому переулку, тем тяжелее становился воздух. Это была не просто гарь от очага или костра. Что-то едкое, горькое першило в горле, оставляло на языке металлический привкус. Лука невольно прикрыл нос рукавом. Вдруг Эд резко затормозил и вжался спиной в холодную каменную стену. Его рука с силой дёрнула Луку за шиворот, прижимая рядом. – Тихо. Едва слышно выдохнул Эд. Лука унял дрожь и осторожно выглянул из-за плеча друга. Приют был прямо перед ними. Двустворчатые деревянные ворота, которые Марта всегда лично запирала на ночь, были сорваны с петель и валялись на земле, расколотые надвое. Из окон главного здания густо валил тот самый чёрный дым. Но страшнее всего была тишина — звенящая, мёртвая. Ни криков, ни плача младших. Только тихий, зловещий гул, источник которого Лука никак не мог понять. По двору медленно двигались три фигуры. На них были длинные белые рясы с золотыми солнцами на груди. У Луки внутри всё сжалось. Он мгновенно узнал эти одеяния. Как было не узнать — точно таких же людей он видел некоторое время назад, когда они ворвались в склад. Один из людей в белом вскинул руку. Несколько мгновений ничего не происходило — а потом на его раскрытой ладони появился огонь. Не искра, не факел — живое, послушное пламя, которое тут же потянулось вперёд, подчиняясь движению руки. Направив её в сторону приюта, человек высвободил широкую струю огня. Сухое дерево отозвалось немедленно. Пламя с рёвом впилось в брёвна, треск разнёсся эхом по притихшей улице. Волна удушливого жара докатилась даже до угла, где прятались мальчики, обдав их лица горячим, почти осязаемым зноем. Лука не мог отвести взгляд. Огненная струя, сорвавшаяся с человеческой ладони, казалась неестественно яркой — прожорливой. Это было Высвобождение. Чистое, безжалостное. Магия, которая прямо сейчас превращала их единственный дом в пепел. Дым, до этого тянувшийся ленивой струйкой, теперь повалил плотными чёрными клубами, застилая небо и заставляя глаза слезиться. Лука стоял, не понимая происходящего. Их дом. Единственный дом, в котором он вырос — сейчас превращался в пепел. Внутри всё смешалось в один тугой, удушающий ком. Ужас. Страх — животный, первобытный. Он не знал, что стало с теми, кто оставался внутри. Но видя, как рушатся стены, которые он считал своими, Лука почувствовал, как ноги перестают слушаться. Он не знал, что чувствует его друг. И не хотел знать. Мир вокруг Луки словно замедлился, сужаясь до размеров этого двора, объятого неестественным пламенем. Звуки города, шорох утихающего дождя — всё исчезло. Остался только оглушительный треск дерева, которое пожирал огонь, да едкий дым, щипавший глаза. Всё его существо было парализовано. Этот страх не был похож на тот, что он испытывал, когда Марта грозилась оставить его без обеда. Тот страх был маленьким, понятным, почти домашним. Этот — пах гарью и полным, абсолютным бессилием. Вдруг среди треска пламени со стороны боковой двери раздался крик. Лука узнал голос мгновенно. Роза. Что-то в груди сжалось — резко, как будто кто-то стиснул кулак там, где раньше было сердце. Воздух разом вышел из лёгких, и Лука открыл рот — но не издал ни звука. Горло сдавило намертво. Он хотел крикнуть, хотел броситься туда, к той двери, сквозь дым и жар — но тело его не слушалось. Совсем. Ноги стояли как вкопанные, руки безвольно висели вдоль тела. Он не управлял собой — он просто существовал в этой точке, придавленный чем-то огромным и невидимым. Потом закричали ещё. Голоса, один за другим, сливались в общий хор ужаса, и Лука слушал их, не в силах пошевелиться. Каждый крик отдавался у него где-то глубоко внутри, там, куда обычно не добирается ничто. Слёзы сами потекли по щекам — он даже не почувствовал, когда это произошло. Он не знал, сколько времени прошло. Время перестало иметь значение где-то между первым криком и последним треском рухнувшей балки. Когда всё стихло, от приюта осталась только дымящаяся груда пепла и углей, в которой тихо потрескивал догорающий остов. Ни стен. Ни голосов. Ничего. Чья-то рука резко сжала его плечо. – Идём, нам нельзя терять время... Голос Эда был тихим, но твёрдым. Не сочувствующим — просто настойчивым. Таким, каким он всегда был, когда нужно было двигаться дальше. Лука моргнул. Перед глазами снова была узкая улица, толпа, запах жареного мяса из ближайшей лавки. Никакого огня. Никакого дыма. Эд поправил свои лохмотья. – Скоро на площади будет много людей. Если не успеем занять место, останемся ни с чем. Эд замолчал на несколько мгновений, глядя на понурого друга. – Хорошо. Безучастно ответив Лука медленно встал и направился вслед за Эдом. *** Ты прав! Вот продолжение от лица Эда: --- Эд занял своё место у края прилавка — там, где поток людей был достаточно густым, чтобы затеряться, но достаточно медленным, чтобы успеть сработать. Он привычно ссутулился, опустил голову и придал лицу нужное выражение. Не слишком жалобное — это отпугивает. Просто потерянное. Тихое. Мимо прошла женщина с корзиной. Бросила взгляд — и отвела глаза. Обычное дело. Следующий — пожилой торговец. Эд слегка подался вперёд. – Господин, не найдётся ли… Торговец прошёл мимо, даже не замедлив шага. Эд выдохнул и снова замер. Он умел ждать. За этот год терпение стало его главным инструментом — куда надёжнее любых слов. Вскоре у прилавка остановился толстый купец в зелёном плаще. Он придирчиво разглядывал разложенный товар, не обращая внимания ни на что вокруг. Кошель на его поясе был завязан небрежно — второпях. Купец потянулся к товару, наклонившись вперёд. Кошель качнулся на поясе. Эд стоял в двух шагах и смотрел на него, не двигаясь. Внутри что-то сжалось — то самое неприятное, липкое чувство, которое появлялось каждый раз, когда он решался на это. Он не любил воровать. Не потому что боялся — хотя и это тоже — а потому что каждый раз после оставался какой-то горький привкус, который не перебивал даже голод. Обычно до кражи дело доходило редко. Чаще удавалось выпросить монету-другую у сердобольных прохожих, иногда везло с объедками у лавок. Но сегодня площадь была скупой — люди проходили мимо, не глядя, и к полудню у них с Лукой не набралось бы и на корку хлеба. Эд перевёл взгляд на кошель. Потом на руки купца. Потом снова на кошель. Завязан небрежно. Качается при каждом движении. Сам просится. Он сделал шаг — и остановился. В голове мелькнуло: стража у северного входа, двое, один смотрит в эту сторону. Эд чуть развернулся, якобы разглядывая товар на соседнем прилавке, и выждал, пока стражник отвернётся. Сердце билось слишком громко. Он почти физически ощущал его в горле. Купец снова наклонился, кошель качнулся сильнее. Сейчас. Эд шагнул вперёд — естественно, будто просто проходил мимо. Пальцы нашли завязку. Дрогнули на долю секунды. Одно движение — и кошель лёг в ладонь. Эд не побежал. Бежать нельзя — это первое, чему учит улица. Он просто продолжил идти тем же шагом, влившись в поток людей. Ноги были ватными, но он заставлял их двигаться ровно, размеренно. Свернув за угол, он прислонился к стене и только тогда позволил себе выдохнуть — длинно, дрожаще. Разжал кулак. Кошель оказался увесистым. Несколько серебряных монет и горсть медных. Эд уставился на них, не веря глазам. Обычно если и удавалось что-то стянуть — то пару медяков, завалявшихся в кармане зазевавшегося прохожего. Но не это. Ему просто невероятно повезло. Он быстро переложил монеты за пазуху и бросил пустой кошель в щель между булыжниками. Горький привкус никуда не делся — но сегодня они с Лукой поедят нормально. Это перевешивало. Возвращаясь на площадь, он заметил друга у прилавка — тот стоял с опущенной головой, и даже издалека было видно, как устало он выглядит. Впрочем, сейчас это было скорее преимуществом. Эд остановился чуть поодаль и стал ждать, прислонившись к стене. Солнце припекало макушку, где-то на площади смеялись дети — чужие, сытые, в чистой одежде. Лука появился спустя какое-то время. Он шёл медленно, заложив руки за спину — верный знак, что день выдался так себе. Поравнявшись с Эдом, он молча разжал кулак. Несколько медных монет. Эд посмотрел на них, потом на друга. – Негусто. – Двое дали. Остальные не смотрели. Лука пожал плечами, но в голосе не было обиды — только привычная, тупая усталость. Он снова сжал монеты в кулаке и спрятал их за пазуху. – У тебя как? Эд помедлил секунду, потом достал одну серебряную монету и показал другу. Лука уставился на неё. Потом поднял взгляд на Эда. – Откуда? – Повезло. Больше Эд ничего не сказал, и Лука не стал спрашивать. За этот год они оба научились не задавать лишних вопросов. Они двинулись прочь с площади, держась ближе к стенам домов, подальше от стражи. Солнце уже клонилось к западу, окрашивая булыжник в тёплый янтарный цвет. Где-то захлопнулась ставня, потянуло дымом из печных труб — город готовился к вечеру.