Этого не должно было быть

Боря действительно глуп. Он позволил себе расслабиться, отдаться моменту, непреднамеренно поверить в то, что всё налаживается. Допустил мысль о «всё хорошо», как полный идиот. У них ведь никогда и ничего не может быть хорошо, нормально. Не с таким, как Киса, и не с таким, как он сам. Не в этом блядском городе, полном только грязи, насилия, лжи и безысходности. Здесь «нормальное» — это что-то инородное, просто несовместимое с их жизнью, с ними, а «хорошее» допустимо только в самых извращенных формах. Но Хенк забылся, как наивный мальчишка, перечитавший сказок о прекрасном далеком замке столицы королевства, сидя босым в грязи захолустья. Вчера вечером ему и правда полегчало; впервые за неделю он смог расслабиться по-настоящему. Без всех самокопаний, тревог, и вечно прокручивающихся в голове воспоминаний, что мучили его все эти дни. Ему не снился Игорь, ему снова стало интересно сгонять с Кисой пару каточек, мемы оказались, если не такими же смешными, как раньше, то как минимум забавными, а еда вновь приобрела вкус. И даже перспектива сходить на день города больше не была удручающей. Вместо этого он увидел действительно привлекательную идею прогуляться и развеяться с Кисой, благодаря которому вообще началось это исцеление. Прямо, как когда-то завещал Мел. И этот день мог бы стать хорошим, — лучшим за неделю, — началом нового этапа, его восстановления. Мог бы, но не стал.

***

Челюсти сжимаются до боли, и от зубов доносится противный скрежет. Каждая мышца тела напряжена так, словно Хенк вот-вот обратится в камень; такой же твёрдый, и несдвигаемый. Яд льётся из Кисы рекой, прожигая уши. Хенк должен гневаться не меньше, — знает, что должен, — так же наехать, спросить за маму, за их семью, за тетю Ларису. Но вместо ярости за всё это в горле крупным комом заседает обида, такая кислая, что отдается в глазах. В том числе за тётю Ларису и Кису. Даже, если у них какие-то чувства, папа ведь все равно не бросит семью, и тете Ларисе останется только сидеть на роли любовницы, пока не надоест, — она или ей. А мама останется навсегда в неведении, продолжит любить и заботиться об изменщике и предателе. Мир, полный лжи и лицемерия, и Хенку придется уживаться в нем, балансируя между и между, лишь бы сохранить семью. То, что Киса на пределе, было слышно в каждом слове, каждом слоге и звуке. Он не просто злится, — нет, — его переполняет и разрывает изнутри, выбрасываясь наружу кислотным дождем, и разъедая каждого, кто ненароком попал под тучную погоду. Он гадко и грубо тянет слова с мерзкой улыбкой, весь ядом обливается и шипами покрывается, — Хенк почти видит это, почти слышит злобное шипение дикой кошки. Неудивительно, они уже убили двоих за проступки практически равные тому, что совершил отец, и не было никаких сомнений, что Киса вызвал бы на дуэль и его, если бы мог. За отца было стыдно настолько, что Хенк даже глаз на него поднять не мог. Стоит весь растрёпанный, с полурастегнутой рубашкой, всё ещё отдыхивается, и тут же глубоко затягивается никотином. Позор — вот, что за печать теперь стоит на нем, а заодно и на всей семье. Он опозорил маму, опозорился сам, опозорил даже Хенка перед самыми близкими друзьями, — его второй семьёй. Перед Кисой. Но всё равно папа не заслужил такого же наказания, что понесли Игорь и режиссёр. Те двое были гнилыми людьми сами по себе, они не просто совершили что-то плохое, — в них изначально не было ничего хорошего. А отец не такой, он хороший человек. Строгий — да, категоричный — может быть, где-то неправым и не идеальным, но не плохим. Киса никогда не упускал возможности обосрать его с ног до головы, но по сути делал это лишь за то, что папа выполнял свою работу, что стремился к праведным вещам, пытался чему-то научить, взывал к разуму, даже если где-то был не прав. Он ведь даже часто отпускал Кису, давал бесчисленное количество шансов, и копил пустые обещания, но Киса всё равно продолжал видеть в нем только гнилого мента, каких на улицах не уважают, как и отец видел в нем лишь тупого малолетнего наркомана, полетевшего кукухой на своей дряни, который встретит совершеннолетие в СИЗО. Он не знал Кису так, как знал его Хенк, и не пробовал понять, а Киса даже не допускал мысли, что отец может быть в чем-то прав, что к чему-то стоит прислушаться, не мог увидеть в отце того же авторитета, на которого Хенк равнялся всё детство. И за обоих отдувался всегда Боря. Сидел на базе, выслушивая Кисин словесный понос в сторону отца, а потом шел домой, и получал такую же ответку уже в сторону Кисы, ещё и с вечными поправками о том, какая из Кисы плохая компания, и чтобы Хенк больше с ним даже заговаривать не смел. Это заебывало до ужаса, — как будто он сам не разберется, с кем ему можно общаться, а с кем нет. И несмотря ни на что, он всё ещё оставался для Бори родным отцом так же, как Киса оставался его самым близким другом, почти той же семьей. А за семью надо стоять, семью надо защищать, — и Хенк продолжал защищать обоих друг перед другом, даже если в ответ получал только ссоры, лекции, крики, запреты, и по еблу. Ни на какое понимание он уже давно не надеялся, но молчать, когда трогают его людей, просто не мог. Даже, если это делают его же люди между собой. И этот случай не стал исключением. Может, должен был стать, — отец проебался серьёзно, и, — Киса прав, — должен ответить за это, должен ответить за то, как поступил с мамой. Но не Кисе спрашивать за его семью. Перед Кисой стыдно ужасно, как и перед тетей Ларисой, и Киса имел все основания наехать за неё. Но он ведь на этом не остановился. Он льет свой яд без разбора, задевает и Хенка, и маму. Его маму, его семью. Как будто имеет на это право. Лучше бы со своей сначала разобрался. Своему отцу Хенк хотя бы нужен. Его отец не бросил мать на произвол судьбы с ребенком на руках, был рядом, помогал и заботился о них всех, воспитал и вырастил их с Оксаной. Он не был идеальным отцом , но хотя бы был реальным, а не эфемерной сказкой, которыми тётя Лариса постоянно кормила Кису. Каждое новое Кисино слово резало по ушам, как челюсти скрипели друг о друга. Столько раз папа повторял «не позорь меня», и для чего? Чтобы сейчас самому опозорить сразу всю семью? В горле кислило от смеси стыда и обиды. Слова выходят низко, напряжённо, едва протискиваясь сквозь оскаленные зубы: — Эй, Кис, хорош, реально, так наезжать. Спросите его, и Хенк не смог бы ответить, зачем сказал это. В таком состоянии Киса уже заведён до предела так, что хер остановишь, а эта тихая фраза, — до последнего беззлобная, — сквозь зубы и вовсе звучала до смешного жалко. С тем же успехом он мог бы дальше ничего не говорить или вовсе выдать что-то по типу «да ладно тебе, пусть трахаются. Зато тебя за наркоту не закроют». Конечно, на Кису такой бубнеж подействовал только обратным эффектом: тот завелся сильнее, наехал уже на Борю, — снова Борю, — давя на больное, как можно сильнее, даже не думая, что говорит. Как всегда, поебать, — лишь бы сделать больнее. И похуй, виноватому, или невиновному, похуй, как его слова подействуют, какие будут последствия, похуй на чужие мысли и чувства. И на Борины в первую очередь. С Борей можно, Боря не сахарный, стерпит, спустит с рук, забудет. Как всегда, блять. — Ты заткнешься, или нет?! — Хенк уже выкрикивает, не выдерживая, но отец вовремя вклинивается, снова обращая внимание Кисы на себя, чтобы снова призвать к успокоению и какому-то там пониманию. Хенк провожает Кису напряжённым взглядом. Теперь он сам взведен, и готов к бою, которого так желает Киса. Готов настолько, что приходится сдерживаться, чтобы первому не врезать блядской истеричке. Он снова кричит, и снова про маму, и Хенк больше не может — оттаскивает Кису за куртку, толкает, и шипит в лицо, стараясь игнорировать то, как защипло в глазах. Он не хотел ссориться с Кисой, усугублять ситуацию ещё больше, чем это сделал отец, — чем сделали уже они оба, — он просто хочет, чтобы тот заткнулся, не трогал его семью, его маму, не лез в не своё дело, и не усложнял всё ещё сильнее. На лице снова растекается мерзкая улыбка, которая не сулит ничего хорошего. Признак нового уровня злости. Он противно тянет слова, повышает голос, и наступает обратно. Выдает что-то про ментов, хотя это и не относится к ситуации совершенно. Просто для галочки, просто потому, что нужно демонизировать их, как можно сильнее, обвинить во всём, в чем только можно и нельзя, но никогда не прислушаться и не поговорить. Никогда не допустить ничью правоту, кроме собственной, никогда не задуматься ни о чьих чувствах, кроме своих, не сдать скорости, и плевать ему уже и на дружбу, и на Борю, и на всё остальное. Плевать, потому что ничего не имело значения, кроме себя любимого, — всегда правого, всегда знающего лучше всех, со всей этой хрупкой гордостью. Киса уже тычется отцу в лоб, наваливая ещё больше унижений, и обязательно про их семью, про маму. Как будто его, блять, спрашивали. Киса прав, — отец поступил, как полный подонок, и никакого оправдания ему быть не может, как бы он не пытался взывать к какому-то извращенному "мужскому" пониманию. Но Киса ведь уже не за свою маму валит, — к этому не было бы вопросов, — а продолжает только за Борину, за их семью, к которой не имеет ни малейшего блядского отношения, просто, чтобы надавить, чтобы порезать по больному. Даже не думает, что говорит, и рядом с кем. Как будто вся эта ситуация для их семьи — не больше, чем доступный повод для унижений, а не реальная проблема. Хенк не выдерживает, срывается с места снова, хватает Кису за ворот, и не дает себе время на раздумья, когда возвращает его же удар — по семье, по самой больной открытой ране. Давит на извечное Кисино табу — отца, которого нет. Чтобы почувствовал, какого это. Чтобы понял на единственном доступном ему языке — языке унижений, жестокости и насилия всех плоскостей, кроме, разве что, сексуального. Ответ читаемый — попадает прямо в нос, и Киса сразу бросается вперед. Хенк кричит, сталкивает их, вжимая Кису к забору превосходящим весом, пытается ударить в ответ, но его прерывают. Хватают за корпус и его, и Кису, оттаскивают, сдерживая, как только можно, пока они продолжают рваться друг к другу, как кот с собакой. Сквозь гул в ушах от удара, Хенк слышит крики отца под ухом, и Кисины на всю улицу, полные бесчисленных оскорблений и угроз. Но Хенк уже сейчас знает, что обещанный «пиздец» придёт не к нему, — потому, что он уже пришел. Его семье, его гордости, и его дружбе. Тому ценному, и хрупкому, что у них с Кисой было.

***

Хенку хватило меньше часа, чтобы остыть, ещё минут тридцать, чтобы всё обдумать, и ещё около пятнадцать, чтобы полностью утонуть в сожалении о сказанном. Уже через полтора часа от прежней ярости не осталось и следа, а вместо неё пришло опустошение с привкусом безысходности. Киса не был зол, — он был в ярости. Такой, что на грани с ненавистью. Хенк понимал, что переборщил, и хотя Киса сам был не лучше, и сам напросился, Хенк, по сути, бросил бочку бензина в разгорающийся костер. Потому что изначально Киса не был по-настоящему зол конкретно на него. Он точно бы ещё язвил, плевался, может, въебал бы, но, как обычно, скорее посылкой отцу через Хенка, чем ему лично. И именно Хенк это изменил, совершил роковую ошибку. Он знал, что Киса и так был на пределе. Вчерашний день дался ему тяжело, а сегодняшнее происшествие окончательно выбило со всех рамок и границ, которые всегда были слишком хрупки. Хенк, по сути, добил его. Пусть он бы не стал поддерживать и помогать, но выплюнуть такое Кисе в лицу, после всего, было просто мразотным поступком. Киса никогда не любил тему отца. Он еще с садика уговаривал маму рассказать, и каждый раз оставался с ничем. Хенк помнил, как в далеких младших классах восьмилетний Киса расплакался при нем, после очередной провальной попытки добиться от мамы хоть слова правды. Это было в день отца, когда все делали открытки, и дарили их на утренники своим папам и дедушкам. У Кисы не было никого, кому бы он мог сделать открытку, и всё, что ему оставалось — помогать делать Хенку. Сразу после утренника, Киса разревелся, прячась в школьном туалете. Не было сомнений, что такого опыта Киса не переживал больше ни с кем, ни до, ни после. Уже тогда, в детстве, Киса пытался скрывать свою ранимость, и уже тогда ненавидел этот праздник, и избегал любых разговоров об отце с кем бы то ни было. Хенк знал это, знал, и был единственным, кому Киса мог доверить свои чувства. Фактически, Киса дал нож ему в руки, доверясь, что тот не поранит, а Хенк вонзил его ему в спину. Почти то же, что сделал отец. Если так подумать, они с папой стоят друг друга — оба предали доверие любимых людей. Хенк не жалеет, что впрягся за семью, но жалеет, что использовал такой крысиный прием. Он мог сделать это по-другому, — как угодно по-другому, — но не бить по больному и вечно открытому. Это было гнусно и жестоко, и уже об этом стоит сожалеть. И он сожалеет. Его поступок подлый сам по себе, но в нынешних обстоятельствах это особенно низко. Совсем недавно Киса открылся ему по-новому, показал ещё одну свою сторону, — скрытую, которую, наверняка, не показать другим, — честно раскрыл ему страшную правду о себе. Доверился заново. Они считай только что переступили ещё один порог доверия, порог дружбы, и ступили на новую опасную территорию, — пошли по тонкой грани, держась за руки, доверяя свой вес друг другу. Киса сделал это, пошёл на это из-за него, для него и с ним. Киса, которому так сложно кому-то открываться, и показывать уязвимость. И вот, чем Хенк ему ответил. Ударил прямо в момент, когда Киса уже был подорван; в ту точку, и так сильно, как мог только он со всеми своими знаниями и правами на Кису. Как совсем недавно было с отцом, теперь он не может поднять глаз на Кису. Только в этот раз стыд не за человека напротив, а за себя. Стыд и отчаянное раскаяние, которое все равно не примут, как не старайся. Мел и Гена пытаются вызвать к какому-то общему разуму, но Кисе плевать так же, как плевать на загнанные извинения, что через раз выдает Хенк, на взгляды из-под лобья и скорбь в голосе. Ему похуй, — нанесённое оскорбление считается для него таким серьезным, что на словах больше ничего не решишь. Забавно: Хенк кинулся на Кису за гадкую правду, а теперь Киса хочет застрелить его за такую же правду в ответ. Разница лишь в том, что Киса в тот момент не намеревался ранить именно его, — его целью был отец, — а Хенк с четким намерением бил именно по Кисе. И если раньше они могли бы быстрее поцапаться, попиздиться, и решить, то теперь всё не так просто. Теперь у них есть пистолеты, а их отношения совсем не такие, какими были ещё пару недель назад. После того, как Киса открылся ему заново, как они ступили на этот новый уровень доверия, такой удар ощущается не просто подло, а по-настоящему жестоко, и требует уже двойного спроса. Как будто Хенк втерся в доверие и привел котёнка в дом только для того, чтобы придушить его. — Кис, — он прерывает Кисины крики, смотрит исподлобья, и, на удивление, Киса замолкает, позволяя ему договорить. Смотрит в глаза, и Хенк ловит этот взгляд: яростный, оскорбленный, такой, словно Киса пытается им убить. Так разиться с тем, как он смотрел на Хенка вчера вечером. Он пытается снова: — Я готов извиниться. — Защелкнись, чувак! — Киса снова срывается, и шипит в словах горючей яростью, — У тебя мозг отравлен, тут слова уже не работают. Он прав. Потому что Хенк повел себя, как тупорылый мудак, который даже не думает, что говорит, и что эти слова значат. Для Кисы, для него, для них обоих. Мел пытается его успокоить, пытается взывать к разуму, но Хенк заранее знает, что всё тщетно, Мел просто не знает всего. Киса не успокоится, — не после такого, не в этот раз. А все эти уговоры на «прости его» вызывают лишь больше криков, больше агрессии. От этих криков уже болят уши, а упоминание Игоря лишь сильнее режет по сердцу. Может, он и правда обесчеловечился, после убийства, и даже хорошо будет, если Киса его пристрелит, — сделает праведное дело, очистит мир от ещё одного ублюдка. И пусть лучше это будет Киса, чем кто-либо другой. — Мел, че ты хочешь, а? — Хочу, чтобы ты простил его. Мел звучит тихо, но твёрдо, и Хенку почти смешно. «Простить» — это не про Кису. Киса должен отомстить, наказать, выбить все свои предъявы на лице, и только тогда сможет успокоиться. А прощать, в привычном понимании этого слова, он не умеет. — Че ты тогда режиссёра не простил, а? — Киса тянет мерзко, саркастично, и Хенк морщится от этой токсичности, — Он же тоже извинялся, и тоже, сука, искренне! — Это другая ситуация. — Ааа, это, блин, другая ситуация, да?! Сука, когда меня касается, это значит другая ситуация, да? Когда касается моей любви, или всякой прочей херни, — Киса резко обрывается, — Нет, нихрена, пусть, блин, подольше попристреливается! Сука, я точняк в воздух мазать не буду. Он говорит много, но Хенк всё равно улавливает главное слово. Он знает, что никто больше этого не услышит, не придаст значения, но Киса проговорился, и одна эта оговорка бьет с двойной силой. Любви. Вина и чувство самоненависти уже поселились под коркой с момента убийства Игоря, но до сих пор Хенк даже представить не мог, насколько сильными они могут быть. Как одно слово переворачивает всю картину с ног на голову, придает ей краски теперь настолько яркие, что от них болят глаза. Он хотел бы извиниться. Упасть перед Кисой, молить о блядском прощении, принять каждое оскорбление, как второе имя, каждый удар, как дорогое украшение, но донести, как сожалеет. Донести, что не знал, что не думал, — не давал себе думать, — о той правде, которая сейчас сорвалась с губ в яростном крике. Киса любил его, и показывал это всё время, даже если не говорил в слух. Но ведь Хенк знал, — просто не позволял себе признать так же, как Киса не позволял себе сказать. И теперь признание, которое раньше бы вызвало только радость и волнение, обрушивается на Хенка жестоким ударом прямо в пах. Он всё детство хотел быть, как папа, но детское желание обернулось к нему же задом. Потому что теперь их с папой объединяет одно — они предали доверие людей, которые их любят. Сразу после своих слов, Киса подрывается, подхватывает рюкзак, и, выбивает двери ногой. Он почти бежит с базы, игнорируя крики Мела в спину, а его признание остается висеть в воздухе, давить на Хенка грузом героического веса, ломая позвонок за позвонком. Он резко выдыхает, достает полупустую пачку сигарет, и вспоминает, что Киса вчера потерял свои, и двигался с вечера только на Бориных. Надо было им всё-таки зайти в магаз утром. Никто ничего не говорит, и он выходит с базы, стоит Кисе скрыться на горизонте. Погода дерьмовая, холодная с мерзким ветром, продувает до костей. Он устраивается на всегда любимых ими с Кисой качелях, закуривая. Небо серое, ночью явно пойдет дождь. Почти сразу с бухты выходит Мел, плетется неспешно, и встаёт за плечом, как над душой. Хенк даже не поворачивается, но Мел и не пытается привлечь его внимание. Они ничего не говорят, сосуществуя втроем с напряжённостью в гробовом молчании. Мел не садится на вторую качель, — он вообще почти никогда там не сидел, особенно, если хотя бы одна была занята Хенком или Кисой. Они словно их заприватили в какой-то момент, и от того сейчас пустота второго места, которую ещё вчера он не замечал, сейчас ощущается слишком навязчиво. — Хенк, — всё-таки заговаривает Мел, тянет тихо, неуверенно даже. — Не надо, Мел. И снова повисает тишина. Хенк уже было подумал, что Мел действительно прислушивается, и уйдет, оставит Хенка в гордом, болезненном одиночестве, но вместо этого Мел обходит его, и встает лицом к лицу. Смотрит сверху вниз, молча наблюдая за медленными покачиваниями, и нервными затяжками с трясущихся рук. Хенк не смотрит на него, в голове сейчас столько мыслей, что для Мела и его серьезных разговоров просто нет места. — Когда любят, не могут не простить. У Хенка должна была сломаться шея от того, как резко он вскинул голову. Мел смотрел на него немного нервно, но уверенно. Хватает одного перекрута в голове, чтобы сказать точно — эта фраза ни капли не похожа на допустимую в сторону друзей. Хенк уже замечал его взгляды. Так, краем глаза, когда они с Кисой позволяли себе мелкий скрытый флирт или едва заметные касания, когда уходили и приходили вместе, когда Хенк заявлялся в школу только затем, чтобы забрать Кису, когда сидели слишком близко, или Мел прерывал их объятия приходом в бухту. Конечно, он никогда их не палил, — его шаги слышны были уже заранее, и они успевали разойтись, — но в любом случае. Ни Гена, ни кто-либо ещё не видели ничего такого, не замечали в этом что-то бо́льшее, но Мел ведь всегда был не от мира сего, всегда был более находчивым, смотрел глубже, в самую суть. Особенно, когда что-то касалось любви. Но значения всем этим взглядам и наблюдательности Хенк особо не придавал. Во-первых это действительно было из разряда нормы для Мела, а во-вторых среди всего этого никогда не прослеживалось никакого отвращения или осуждения. Мел вообще не был из тех, кто отреагировал бы подобным образом, так что, по сути своей, Хенку просто было плевать. Но услышать такое прямо — уже дело другое. Он не отвечает, и просто смотрит на Мела в ответ, глаза в глаза, силясь докопаться до истины смысла сказанного, оценить реальный уровень опасности. Но состояние было настолько хуевое, что ему едва удавалось думать о несущем, не то что гадать о чем-то, и отправляться в высокие размышления. — Он не сможет в тебя выстрелить. Это, как если бы я выстрелил в Анжелу. Теперь нет никаких сомнений в том, что именно Мел имеет ввиду. И хотя он прав, и всё так же не выказывает никаких претензий к тому, что знает, Хенк не хочет подтверждать его догадки. Достаточно и того, что он не отрицает, как должен. Он снова отводит взгляд от Мела, и утыкается в бочку за ним. — Надеюсь. Голос звучит хрипло и тихо, но Мел наверняка его услышал. Хенк больше ничего не говорит, лишь снова глубоко затягивается, нуждаясь в никотине сейчас намного больше, чем в воздухе. Мел тоже его не допытывает, — стоит рядом ещё с пару минут, а потом хлопает по плечу, и уходит обратно в будку, позволяя Хенку, наконец, побыть в одиночестве со своими мыслями.

***

Недавно вернувшийся аппетит снова исчез без следа. Он больше размазывал еду по тарелке, чем на самом деле ел. Мыслей было слишком много, и Боря был ими так сыт, что для реальной еды просто не хватало места. Отец ведет себя, как ни в чем не бывало, лишь иногда искосо поглядывая на Борю. Интересно, как давно это длится? Как давно он изменяет маме, а потом приходит домой, и строит из себя примерного семьянина, отца и мужа? — Борь, — мама прорывает его от увлекательного терзания овощей вилкой, — Что случилось? Боря чувствует кожей взгляд отца. Переживает, что расскажет, как будто Хенк настолько глуп. Молчание — единственное, что теперь может сохранить то немногое, что осталось от их семьи. Если Хенк расскажет, он собственными руками разрушит всё окончательно, а он и так сегодня разрушил то, что ценил, и добивать ещё и семью — последнее, чего бы ему хотелось. — Ничего. — Что ты уперся в этот стол, как... Нашкодивший. Мама усмехается, и Хенк так ужасно завидует ее беспечности. Так, наверное, хорошо, ничего не знать. Хенку бы хотелось так же всё забыть, вернуться вспять, и жить в блаженном неведении. Всё лучше, чем тот уровень груза, который свалился разом за день. — Марь, ну че ты пристала, — встревает отец, и Хенк всё-таки поднимает глаза. Папа отвечает за него только, чтобы избежать опасной темы, и это ощущается так мерзко, будто Хенк на секунду вернулся обратно к тому моменту, к машине, в которой пряталась мама Кисы, пока отец пытался оправдаться под гнётом Кисиного праведного гнева, — Может у него сейчас... Не знаю. Любовь! Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Любовь. Ну да, пап, почти угадал. Спасибо, конечно, за попытку исправить положение, — получилось, кстати, хуево. Потому что блядская любовь как раз здесь во всём и виновата. Любовь, с которой мама заботилась об отце, об их семье, и которую отец так по-ублюдски предал. Любовь, о которой сегодня проговорился Киса, и которой Хенк плюнул прямо в лицо. Любовь, которую он больше не ощущал, когда смотрел на Ольгу Васильевну, и которая щемила сердце, когда Киса лез в объятия. Любовь, которая, если честно, уже успела заебать во всех своих обличиях. — Ну от любви то в стол не смотрят, — усмехается мама. Ну да, конечно. Нет, мам, не смотрят, — но знала бы ты ту сторону любви, которой мне пришлось любоваться сегодня весь день, сама бы уперлась на пару часов. Остается лишь надеется, что никогда не узнаешь. — Бооорь, — в протяжной гласной слышится улыбка, — Посмотри на меня. Боря не может. Потому что всё равно не увидит маму, — он увидит тетю Ларису и отца рядом, ерзающего на месте в переживание за целостность старательно состроенной лжи. — М? Что, реально любовь, что ли? Боря кривит губы. За весь день это слово успело уже порядком заебать. Потому что теперь Боря не слышал в нем ничего красивого, чего ему предавала мама, и что он видел ещё недавно. — Хорош, ма. Слова выходят грубо, сквозь стиснутые зубы, но Оксана вовремя подключается. На самом деле, она тоже в последнее время выглядит угрюмой, — и Боря бы рад её расспросить, поддержать, и помочь, но сейчас он не может помочь даже себе. По крайней мере они, наконец, меняют тему. Хенк ловит на себя искомый, напряжённый взгляд отца, и посылает ему таким же в ответ. Делить одну тайну на двоих ещё никогда не ощущалось так мерзко.

***

Киса выглядит уверенно, когда они собираются на пляже в ожидании доктора, словно собрался здесь порешать вопрос с очередным режиссёром или барменом, а не с лучшим другом, — или кто они там друг другу теперь. Хенк вот его уверенность совсем не разделяет. Он не собирается стрелять в Кису, но и вчерашней готовности принять пулю в лоб уже не осталось. Он поступил как подонок, — да, — но у него была причина. И хотя это не было оправданием, и он всё ещё чувствовал вину за сказанное, умирать за это он не готов. Готов извиниться, как извинялся вчера полдня, готов ответить на кулаках, как они решали всегда, но не умирать. Тем более, не от тех рук, которые ещё недавно так нежно за него цеплялись. Почти, блять, киношно всё выходит. Вот вам и сказка наяву. На улице на удивление тепло, в отличие от двух прошлых разов, но никакой радости солнце не приносило, — разве что, если оно посветит Кисе в глаза, и тот случайно промажет. Он ворошит ногой по песку, который совсем недавно был залит кровью Игоря. А до этого режиссёра. А сегодня, скорее всего, будет и его. От мысли об этом к груди подступает тошнота. — Предлагаю классику, — Киса прерывает тишину морского бриза, и Хенку ещё никогда не было так неприятно слышать его голос, — Стреляться одновременно по команде, расстояние — тридцать шагов. Хенк оборачивается, и это первый раз за сегодня, когда Киса смотрит на него прямо. И на свое удивление, Хенк не находит в этих глазах той же ненависти, которой они горели вчера. Киса больше не в ярости, но Хенк всё ещё слышит натянутую напряженность в его голосе, остатки злости, обиды, и чего-то нового. Того, что Хенк услышал впервые во вчерашнем крики на Мела, и больше не может расслышать в каждой новой предъяве. — Мне всё равно, — уверенно отрезает он, поворачиваясь к Кисе полностью, но тот сразу обрывает зрительный контакт. — Да может без доктора, че мы его ждем? Киса снова звучит беспечно, как всегда, но ему и не нужно говорить, чтобы Хенк ощущал это невысказанное в воздухе, чтобы видел, насколько наигранна эта беспечность. — Да вон он идет уже. Хенк оборачивается на слова Гены, и доктор действительно подбегает со своим чемоданчиком, как всегда запыханный и дёрганый. Жаль. Может, если бы он не пришел, был бы шанс Кису отговорить. Или хотя бы выиграть время. Мел, нервно забившийся у камней, снова начал бы свои лекционные диалоги о братстве и прощении, а Гена добавил бы «чисто пацанского» разговора, и они все втроем бы выслушивали очередные крики в ответ. Всё лучше, чем «тридцать метров». — Извините, пожалуйста, извините... — доктор задыхается в собственных словах, и выглядит так, будто сам сейчас откинется. Впрочем, как и всегда, — Что, нет никого, да? Хенк поджимает губы. Если бы. — Все здесь, со мной поединок, — Киса говорит строго и уверенно, и от этой уверенности неприятно сжимается в груди. — А. Второго ждем, да? Хенк глубоко вздыхает, и сует кулаки поглубже в карманы, делая пару шагов ближе. Говорить этого не хотелось. — Я второй. Доктор сразу теряется и хмурится в неверии. Неудивительно, Хенк и сам бы не поверил. Кажется, никто из них так до конца и не верит, кроме Кисы, который сейчас единственный из всех четверых остается активным и заряженным. Как будто всю жизнь, блять, этого ждал. — Ребят, у меня это... У меня с чувством юмора с утра как-то оно не очень, это... — Твоё дело не пасть открывать, доктор! — Киса прерывает его с наездом, с которым успел заебать Хенка ещё вчера, — Встал в сторону, и стой! Киса отходит, и оставляет доктора в растерянности. Антон Вадимович присоединяется к Мелу и Гене — тупит взгляд в ноги, бегая глазами по песку. Ищет варианты, которых не осталось. Которые никогда не сработают с Кисой. — В-вы че, чуваки... — голос дрожит, и звучит почти панически, — Ген? Егор? А че вы молчите то? Это же надо как-то останавливать же, как-то надо... — Да пытались останавливать, не останавливается, — Гена звучит почти небрежно, но в голосе всё ещё слышится вина, с которой они на пару с Мелом всё утро пялят себе под ноги. Её уже так много, что Хенка почти тошнит, — в нем, в Гене и Меле, в отце, во всём вокруг. — Кис, — зовёт Мел. Не решительно, как вчера, а устало, как из последних сил. — Слыш! Даже не начинай, понял? Меня этот голдеж уже вчера достал! Киса наступает уже к Мелу, но Гена ловит его по пути. Пусть не такой яростный, как вчера, но сегодня Киса намного более нервный, чем обычно. Взведенный до предела. Не бросается, но царапается с каждым на пути. — Все, расходимся! — Киса дергается, и отходит, плетясь к своему месту. Хенк склоняется чуть ближе к доктору: — Я пытался извиниться. Кажется, только сейчас до доктора доходит, что они серьезно, — он тут же просыпается окончательно, вздергиваясь, восстает прямо на глазах. — Нет ничего такого за что нельзя было бы простить! — кричит он вслед Кисе. — Без вариантов, доктор! Свалил нахрен! Киса ещё даже за пистолет не взялся, а Хенку уже больно от всего этого так, словно его раз пять подстрелить успели, пока он плелся к своему месту. С каждым шагом ноги всё больше наливаются свинцом, не желая вести своего хозяина на каторгу, а расстояние до обозначенного места кажется всё больше, непреодолимее. Как будто, если он не встает на обозначенную позицию, никакой дуэли не будет. Он резко оборачивается на рывок за спиной, — доктор выхватывает пистолеты у Мела, и бросается в бег. И, — почти смешно, — никто, кроме Кисы, не бежит за ним. Хотя эти пистолеты были их личным ценным раритетом, их нишей, они втроем просто позволяют доктору убежать с ними в руках. — Сука! Падла! А ну стоять! Киса заплетается в ногах, почти падает по пути, но молодой злой подросток, который постоянно поддерживает форму в пизделовках и побегах от ментов, бежит всё равно быстрее закоренелого героинового торчка, так что далеко Антон убежать не успевает, когда Киса кидается на него всем телом, поваливая на песок. Раздается выстрел, — доктор спускает пулю в воздух, и Киса кричит в ответ. Одна из двух потрачена. Только сейчас Гена встревает, чтобы оттащить Кису от доктора. — Здорова парни. В переполохе, за криками и борьбой за пистолеты, они не сразу замечают незнакомца, выходящего из-за камней. Хенк щурится от солнца, пытаясь разглядеть парня, но не узнает его. Он молодой, хотя и старше их минимум лет на пять, одет слишком ухоженно для местного, решившего прогуляться по берегу, и выглядит слишком нежно. Приезжий. — А пистолеты можно посмотреть? — Ты че, мент что ли, такие вопросы задавать, а? — тут же выкрикивает Гена, пока Антон Витальевич неуклюже пытается подняться с песка. — Не мент. Несмотря на заставшую им картину, и пистолеты перед глазами, парень не звучит испуганно, а только продолжает оценивающе осматриваться, внимательно так, по каждому из них. — Слышь, чувак, иди гуляй, у нас игра, понял?! — выкрикивает уже Киса. Но парень игнорирует его, совсем не напуганный наездом, и снова возвращает внимание на пистолеты у доктора в руках. Тот всё ещё полусидит на песке, и сбивается, пытаясь подняться. — Можешь показать? — Нет, не могу, — сбивчиво мотает головой Антон Витальевич. — В-вам, — Мел выглядит испуганно, и заикается, тыча пальцем в парня, — Лучше уйти отсюда. — Слышь, куда уйти? Он щас пойдет ментам настучит, и че тогда?! — Киса бьет его по плечу, и кидается ближе, когда Гена хватает его, оттаскивая. — Успокойся! — выкрикивает Мел. — Я спокоен! — Я говорю тихо! От крика Гены Киса действительно замолкает, отступая от Мела на пару шагов, и в этот момент чётко слышится аппаратное пиканье. Хенк даже не успел порадоваться затишью, после всех оров. — У него походу прослушка... — напуганно тянет Гена, и они замирают все вчетвером. Блять, это было бы просто ужасно. Как будто этот день был недостаточно хуевым. Единственный из всех, доктор выглядит спокойно, подходя к парню: — Холтер? — Да. — Че за "Холтер"? — Киса кричит почти панически. Хенк даже представлять боится, как ему сейчас башню рвет от всех этих его гиперсильных эмоций, когда они смешиваются в таком разнообразие одновременно. — Беспрерывная запись сердечного ритма — Холтер называется. — Пусть покажет! — не успокаивается Гена. — Давай расчехляйся, епта! Только медленно! Новые крики Кисы под ухом уже только раздражают. Они и так стоят все в опасном напряжении, а он всё равно продолжает наваливать. Парень не теряется, и не медлит, — спокойно оголяет торс, облепленный электродами. Холтер. Хенку, в целом, плевать, — он и так верил. Да даже если бы была прослушка, тоже похуй. По крайней мере, это точно было бы поводом для Кисы его не убивать. «Он не сможет в тебя выстрелить» Был ли Мел тогда прав? Сравнивать их с Мелом и Анжелой было просто смешно, но если задуматься, он сам не смог бы выстрелить в Кису. И, если Киса тогда не просто оговорился, он бы тоже не смог. А он не оговорился. Иначе не вспылил бы с новой силой, стоило слову вырваться на волю, не сбежал, как ошпаренный. Но Киса всё равно не Хенк, и не Мел. Киса — это вообще что-то не поддающееся классификации, невозможное для полного познания и просчета ожиданий. С ним никогда нельзя быть уверенным ни в чем кроме, разве что, его агрессивности и неконтролируемости, — и нет никаких гарантий, что они не смогли бы пересилить всю эту путанную «любовь». Хенк лениво наблюдает, но почти не слышит, как Антон Витальевич заговаривает о лечении, как Киса снова нагоняет на парня, как Гена и доктор резко сворачивают начавшуюся стычку. Всё это видится и слышится через муть холодных волн, словно вовсе его не касается. Потому что, когда всё это утихнет, Киса снова полезет за пистолетами. Никакие извинения, уговоры Гены с Мелом, и «переспать с мыслью» не изменили его решения, так с чего ему меняться теперь? Полезет, значит, стреляться по жребию, — лишь бы довести дело до конца. Весь уровень напряжения за последние сутки уже ощущается болью в мышцах, и Хенк глубоко вдыхает морозный побережный воздух. Весной у моря всегда было холодно, а Черная весна и вовсе обращает воздух в лед. В тот самый, которым, должно быть, уже покрылись тела на дне, и покроется скоро его собственное. Или не покроется, если Мел был прав. Одни «или», и никаких уверенностей. Ни в чувствах и намеренностей Кисы, ни в собственных, и, конечно, ни в том, что ждет его в следующую секунду. Последние дни вообще невозможны, кажется, для предсказания. Раньше всё было проще. Хенк знал, кто он такой, знал, кто его семья, кто его отец, кто для него Киса, что он чувствует и к кому. Знал, что проснется по будильнику в шесть, что отсидит в школе две алгебры, биологию и английский с литературой, на которой снова будет проситься на допы к Лилек. Знал, за какой партой будет сидеть, что есть, когда пойдет на базу, кого там встретит, и чем они будут заниматься. Сейчас всё это рухнуло одновременно, и теперь он не знает ни себя, ни людей вокруг, ни того, что происходит на самом деле. Сколько ещё тайн хранит их город и люди в нём, и какие неприятные сюрпризы они принесут в следующую секунду. Какова вообще была вероятность, что всё сложится так, и упадет одновременно? Хотелось бы вернуть всё назад, туда, где всё было просто и ясно, где не было этой ужасной путаницы жизни, постоянного болезненного напряжения и вынужденной настороженности, как новой сущности. Это и называется подростковой беспечностью, так? Хенк даже не замечал её в себе, пока не потерял безвозвратно. Из мыслей вырывает выстрел, и хотя он сразу видит пистолеты в руках Мела, всё равно первое, на что Хенк обращает внимание, — что он всё ещё стоит на месте, что не чувствует боли, выхлопа от выстрела, и крови. Первое и главное осознание — выстрелили не в него. Оба патрона потрачены, и Хенк действительно выдыхает. Иллюзия безопасности, но действует безотказно. Он и не понимал, что боялся, пока страх не отпустил, резко расслабляя тело. И эта секунда тишины, после выстрела, ощущается глотком свежего воздуха, словно до этого момента он не дышал вообще. Словно уже заранее был мертв, и сейчас заново родился. И ледяной морской воздух больше не режет горло, теперь ощущаясь почти нежным. В следующую секунду Киса снова бросается на парня, обвиняя в сговоре, снова оттаскиваемый Геной. Уже почти классика этого утра. — Бро, бро, да это он оттуда свернул, мы вообще тут не причём. — Слышь, Гендосина, кто там у тебя, а? Ты че глаза закатил? Какой же придурок. Орёт уже просто, чтобы орать. У его наездов вообще есть конец, или Киса какую-то безлимитную подписку, блять, купил? — Общий разум! — А, общий разум, да?! — Киса толкает Гену в грудь так, будто тот виноват во всем происходящем, и заодно ещё во Второй мировой, бубонной чуме и расстреле Романовых, — И че этот общий разум те говорит? Как ментовским детям помогать, да?! Всё, заебал. Эта пластинка, блять, бесконечная, и у Хенка больше не осталось сил ее выслушивать. Если Киса не может заткнуться сам, — его всегда можно заткнуть самым универсальным языком. Хенк бьет размашисто с кулака прямо в челюсть так, что Кису отбрасывает. Заминка, в которой Киса хватается за залажившее ухо, совсем короткая, и он тут же бросается в ответ. Никто больше не оттаскивает ни его, ни Кису, и Боря бы проникся благодарностью, если бы всё не было занято блядским праведным гневом. И вот теперь он точно ощущает свободу, намного полнее, чем после выстрела Мела. Это было легче, чем говорить на русском, чем ходить на двух, чем дышать, и только здесь всё осталось так же просто, как и всегда. Уебать и получить в ответ, услышать очередной выкидыш про ментеныша, сорваться, накинуться всем весом, повалить в борьбе, получить в печень, отпинать, придушить, взять в захват, и снова отхватить по лицу, — всё это ощущалось, как свобода в чистом виде. Вся та ярость на Кису, на отца, на всё происходящее и произошедшее, что затихла под режущими криками Кисы, под угрозой смерти, обидой и виной, наконец, вспыхивает всем вместе взятым, словно это сидело где-то слишком глубоко, и копилось, чтобы вырваться сейчас одной волной. Хенк не помнит, когда вообще в последний раз его так переполняло яростью, и теперь, когда оно, наконец, показалось, Хенк наконец познал облегчение во всех его красках. Он бил без разбора, куда попадет, как бил и Киса. Плевать на его слюнявую ахуевшую морду, на сдержанность со знанием, собственной превосходящей силы, на какие-то правила боя, на любые ограничения. И не осталось больше ни вины, ни страха, ни сожалений. Пусть теперь Киса еблом ощутит всё то, что заставил переживать Хенка в эти сутки. Потому что хватит с него извинений и поддатливости, если такой язык Киса все равно поймет намного лучше. Они тонут в криках, ударах, и борьбе, пока Киса не забывает, как оскорблять, и орать, захлебываясь слюной в удушающем захвате, пока Хенк не выдыхается, полностью выпуская всё накопившееся, опустошая мышцы от суточного напряжения до полного издыхания. Когда они заваливаются на песок, оба выдохшиеся, больше не остается никакого гнева, никакой обиды или вины. Ничего, кроме облегчения и тихо зудящим под ним опустошения, которое настигнет позже, а значит сейчас можно на него наплевать. И у Кисы под боком больше не торчат иголки, — не больше обычного, — он не сочится ядом, и не горит яростью. Он так же обессилен, и так же свободен. И, может, теперь, это сочтется за белый лист, — или за вырванную и сожженную главу, после которой они снова смогут встать и пойти дальше, зализывая раны по пути. И тогда, может, всё снова сможет вернуться к тому моменту, на котором их оборвали. Хенк больше не станет обманываться этим сказочным «всё хорошо», но, возможно, — просто возможно, — теперь у них будет шанс хотя бы на «не всё плохо»? По крайней мере потому, что Киса не побежал за новыми пулями, не назначил новое время, и вообще не смотрел больше на пистолеты. Киса так и не выстрелил.