Багряные озёра. Мальчики не плачут

________________________________ Лёша: Он сегодня опять не пришел. До какого тебе дали больничный? Максим: пока до среды, но думаю я продлю. Лёша: все говорят о тебе.) Лёша: Что ты псих:D Лёша: но с восхищением.))) ________________________________       Багрянцев провёл большим пальцем по маленькой аватарке Лëши. ________________________________ Максим: Осталось сделать самое сложное… Максим: остаться в живых :D ________________________________       В горле запершило, защекотало прямо по центру грудины, и Максим зашёлся тяжёлым, влажным кашлем. Каждое движение отзывалось тупой болью под правым ребром — привет от Степанова.       С трудом приподнявшись, он сел в кровати. Температуры уже не было, но тело казалось ватным, непослушным. Багрянцев дотянулся до пачки сухих салфеток и, сплюнув в неё мокроту, выкинул в ведро, которое притащила мама с кухни.       Нельзя говорить Озёрцеву, что Степанов придёт к нему. _________________________________ Лёша: Он не сможет ничего сделать, иначе сядет. _________________________________       Если бы всё было так просто.       Максим решил отправить эмодзи с улыбкой. Пока он искал прикольный смайлик, пришло ещё сообщение: _________________________________ Лёша: Если он попытается лезть, давай я припугну мамой. Она может и в отделе культуры, но связи то есть. Ему проще будет отстать от нас. Лёша: Всё, ща алгебра, я afk. _________________________________       Палец так и завис над эмодзи.       Вот именно — у тебя мама в администрации.       Напечатал ответ: «Посмотрим. Удачи исправить тройку». Заблокировал телефон, встал с кровати и пошел на кухню.       Ожидание этого ублюдка — отдельная пытка.       Наверняка специально не сказал, когда придёт. Хотя нет, ему мозгов не хватит на такой изощрëнный подход. Или хватит?       Максим подошёл к газовой плите с чугунными конфорками и поставил на неё закопчённый снизу чайник с красным маком на пузике. Крутанув вентиль, чиркнул зажигалкой — пламя лизнуло дно.       Багрянцев закинул пакетик зелёного чая в кружку, мимоходом сполоснув другую — мамину с недопитым кофе. Мысли крутились только вокруг одного:       Вчера, когда Влад говорил про Лëшу, он выглядел куда страшнее, чем возле доски. Потому что попал. Макс не может подставить Озëрцева, не после того, как тот… дал ему шанс.       «Мне надо время», — когда он услышал эти слова, на секунду всё внутри взорвалось яркой палитрой цветов. Даже предательство в туалете стало не важным. Почти.       Он ведь сказал правду, Максим никогда не надеялся на взаимность. Не в этом городе. Поэтому и хотел в Питер — там с таким попроще.       А теперь перед ним маячила возможность, что его первая влюбленность будет взаимной…       Мне презирать себя или нет за то, что я готов простить его… Если… Если мы поцелуемся?       Мёд в банке засахарился, ложка встала колом. Максим отковырнул кусок, бросил в кружку. Кипяток зашипел, пар пошёл над краями.       На секунду он бросил взгляд на хлипкий кухонный столик. Черновики. Листы А4, исписанные мелким почерком, с правками на полях, с зачёркнутыми абзацами и стрелками, уходящими куда-то в сторону. Роман. Он видел эти страницы сотни раз. Они валяются по всему дому. От иронии пробивало на какое-то истеричное «Ха-ха».       Подхватив кружку, Багрянцев прошаркал тапочками с котиками обратно в комнату.       Когда Максиму было около пяти, маме пришло в голову стать писателем. Она родила в семнадцать, кто отец, он так и не знал. Бабушка не призналась, для мамы это вообще табуированная тема. И вот в двадцать два года она начала писать книги после смен на заводе, где фасовала колбасу. Сначала сказки. Максим активно помогал выдумывать персонажей и сюжеты. Мама прислушивалась, а он был счастлив. Как же, помогает маме! Но… издательства маму прокатывали. Потом пошли любовные романы — тоже мимо. А Максим стал не нужен как соавтор.       Мама пропадала, будучи с ним в одной комнате: могла замереть посреди диалога, неохотно отрывалась от рукописей или старенького ноутбука, когда он что-то спрашивал. У неё были свои вселенные, и ему там отводилось всё меньше места. По итогу воспитанием занималась бабушка, которая цибарила на кухне в форточку. Водила по музеям и галереям Новосибирска, в филармонию, и умерла от болячек. Ну или старости. Но Максим предпочитал ненавидеть сигареты. Тогда он тоже начал брать пример с мамы и уходил в свои миры, только из-под его пера выходили не буквы, а штрихи и кляксы. Так и живут они — сидят по комнатам или на одной кухне, каждый в своём мире.       Сейчас входят в популярность дарк-романсы, и мама загорелась попасть в волну. «Сломанный» — её роман о сибирском маньяке-мяснике и девушке-жертве со стокгольмским синдромом.       Смешно пиздец. Степанов, конечно, не маньяк, но маргинал тот ещё.       Поставив кружку на рабочий стол, Максим сел, и его глаза упёрлись в стену. Он рассеянно заскользил взглядом по бесчётному количеству рисунков, скрывающих пожелтевшие хрущёвские обои в мелкий цветочек. Сразу вспомнилась квартира Озёрцева. Здесь, на двенадцати квадратах его комнаты, Лёшин мир казался сном. Вокруг Максима плотным коконом выстроилась собственная, выдуманная реальность, собранная из говна и палок назло рыжей лакированной мебели, доставшейся от бабушки:       Стены все в этюдах, анатомических набросках рук, мужского и женского тела, профилей лиц. Всё это Багрянцев крепил на обычный чёрный скотч, пытаясь сломать геометрию убогой комнаты. Над кроватью, прямо на сухих, выкрашенных в белый цвет березовых ветках, висела выключенная гирлянда с крупными лампочками. В углу висела самодельная вешалка из водопроводных труб, где среди растянутых оверсайз-худи и свитеров, мёртвым грузом висели выстиранные школьные рубашки. В школу он ходил всегда по форме. Чуть ниже на втором ярусе были развешаны его шарфы, коллекция. Он носил их только когда уезжал в Новосибирск, где на площади сидел на лавке со скетчбуком, зарисовывая прохожих.       Максим медленно перевёл взгляд на правый ближний угол, к кастомизированному чёрному стеллажу из ящиков для овощей. Верхняя полка — множество книг, которые он купил сам: Оскар Уайльд, Жорис-Карл Гюисманс, Томас Манн, Альбер Камю и Жан-Поль Сартр.       М-да, у Лёши я не заметил ни одной книги, кроме учебников. А он не Степанов и не Звягинцев. Я другой, потому что гей?       Нижняя полка была забита тяжёлыми журналами по анатомии и учебниками. Они лежали идеально ровно, один к одному. Но Багрянцев всё равно поднялся из-за стола, присел на корточки, преодолевая сопротивление ноющего бока, и чуть подтолкнул стопку вглубь, сильнее перекрывая выступающий снизу край плотной пластиковой папки формата А3, на которой стояла вся эта типографика. Там запрятана «запрещенка». Рисунок с Озёрцевым, с прорисовкой каждой венки, каждой тени на губах и слюне, лежал именно в этой папке.       Если Влад найдёт это…       От мамы он не прятал, потому что она лет пять в его комнату, кроме как мимоходом, не заходит.       Ну вряд ли Влад будет тут рыться.       Максима снова забил кашель. Он поднялся, цепляясь за стену, и остановился перед тяжёлым ростовым зеркалом, которое стояло прямо на полу, прислоненное к стене слева от входа.       Его отражение.       Прямо по стеклу, поверх собственного бледного лица с растрёпанной светлой чёлкой, Максим когда-то вывел строчки из книг. Он делал это чёрным перманентом, аккуратно, маниакально вырисовывая буквы, чтобы читать их всякий раз, когда Искитим за окном становился невыносимым. Но сейчас все эти слова казались изощрëнной издевкой, приобретая новые смыслы.       Максим поднял руку и медленно провёл подушечкой указательного пальца по стеклу, стирая тонкий слой пыли с первой цитаты. Он высокомерно выводил эти буквы, считая себя выше местной гопоты, выше таких, как Степанов. Вся эта комната должна была отделять его от искитимской хтони. Приближать к эстетике Питера.       А реальность пришла в виде гопника в лампасах.       Вся его интеллектуальная исключительность разбилась о простой кулак.       Палец Максима замер на самой нижней, едва заметной строчке у края рамы.       «Тот, чьи глаза узрели красоту, уже отмечен знаком смерти».       Лёша — его красота. Чистый, пахнущий Armani, недостижимый парень из хорошей семьи. Максим хочет прикоснуться к этой красоте. Позволить себе сожрать эту заражённую холерой клубнику, зная, что город вокруг гниёт. И если за это придётся платить, он будет. Влад Степанов, его персональная удушливая смерть, придёт в любую минуту.       Что ж, хуже чем есть уже не будет. Я выдержу.       Он отвернул ворот серой водолазки, разглядывая в зеркале восемь пятнышек, по четыре с каждой стороны. Влад вчера чуть не придушил его. Куда уж хуже.       Максим вернулся к столу и отхлебнул сладкий чай. Ожидание было невыносимым. Что придумает Влад?       «Будешь платить за свой рисунок. Так, как я скажу. И столько, сколько я захочу».       Максим сделал ещё глоток.       Остаться с ним один на один? Но ведь тут нет никого, перед кем можно хвост пушить. Что ему от него нужно?       Багрянцев открыл скетчбук, вытащил из пенала тонкое стальное перо, но оно лишь замерло над бумагой. Он ничего не нарисовал с того дня. Вообще. Каждый раз, когда садился — карие, почерневшие глаза и губы, касающиеся уха: «Тебе пизда».       Макс обмакнул перо в чернильницу и провёл линию в надежде, что рука сама пойдёт. На листе осталась ровная чёрточка. И ни-че-го. Чёрт.       Багрянцев упал на собственные руки, пачкая лист и пальцы тушью. Он уже почти пожалел о своей выходке. Не сделай этого, может, Влад бы отстал от него, опасаясь, что Максим расскажет.       Раздалась громкая трель звонка.       Максим вздрогнул. Бросил взгляд на телефон — время половина первого. На ватных ногах он дошёл до двери, непослушными, трясущимися руками отвернул замок и медленно открыл дверь.       — Здравствуй, Максимка. Держи. — Перед ним стояла тётя Наташа, протягивая коробку. — Ларисе скажи, что я до субботы жду деньги. Нам с Кирюшкой тоже на что-то жить надо.       — Передам, тёть Наташ, — он хрипло кашлянул, прикрывая одной свободной рукой рот. Второй перехватывая коробку.       — Заболел, что ли? А это всё кроссовки! Ваша мода вас до добра не доведёт. Я вот Кириллу сказала, шиш ему, а не «подвороты» или как их там, прости Господи.       Максим молчал. Этот стандартный словесный понос нравоучений воспринимался им как шум.       — До свидания, — Максим захлопнул дверь. Коробку поставил у порога, зависнув на корточках.       Накрыл отходняк, и он пытался успокоить дрожь в теле. Степанов ещё не пришёл, а Багрянцев уже катается на эмоциональных качелях. Он вдохнул поглубже — нос забил запах лаванды. На простой тумбе из коричневого ДСП стоял диффузор. С такими же палочками, как у Озерцевых. Казалось бы?       Так. Надо как-то отвлечься.       Взяв ведро и тряпку, он начал намывать квартиру. Когда снова прозвенел звонок, сердце сбилось с ритма только на секунду. Максим успел порядком устать: вымыл пол во всех комнатах, протер пыль и даже приготовил щи.       Вытерев руки вафельным полотенцем, он подошёл к выходу. Почему они не заменили глазок, после того как хулиганы закрасили его чёрной краской?       Звонок снова разразился дребезжанием, которое не затихало.       Это точно он.       Максим дёрнул щеколду и прокрутил замок. Потянул ручку на себя. Трель прекратилась. Перед ним, опираясь на косяк, стоял Влад Степанов. На его роже сучья довольная улыбка, за ухом сигарета. На голове неожиданно шапка-гандон, не закрывающая уши.       — Долго сиськи мял, Сима. Не соскучился, что ли? — Голос Степанова был издевательски обыденным. Тут он хохотнул, смотря куда-то в лицо. — Ебать ты чёрт, марафетился к моему приходу? Фу, нахуй.       Он двинулся вперёд тараном — Максим рефлекторно отступил, вжимаясь в стену. Влад снова на его территории. Как и в прошлый раз, без спроса. От него несло морозом и сигаретами.       Багрянцев нахмурился, глянул на маленькое зеркальце у выхода. На щеке было пятно туши.       Ой бля…       Максим вздохнул поглубже и перевёл взгляд на Степанова, молча рассматривая, как тот скинул кроссы без рук и швырнул бомбер на простую вешалку-крючок. Влад шмыгнул носом, небрежно провёл по нему указательным пальцем, вытер ладонь о штаны и в упор посмотрел на Максима.       — Чё замер, бледный? Очко жмёт? — он коротко хмыкнул, сдёрнул шапку и двинулся дальше по коридору, задевая плечом стены. — Это правильно, Сима. Бойся. Давай, шевели поршнями. Где твоя конура? Затрём, как расплачиваться будешь.       Комната Максима была первой, так что Влад без подсказок остановился в проёме и вытащил руки из карманов. Он крутил головой из стороны в сторону и, не оборачиваясь, протянул:       — Еба-а-ать… — и в этом выдохе было всё: от искреннего недоумения до брезгливости. — Багрянцев, ты чё, реально поехал?       Даже фамилию мою вспомнил, вот это сила искусства.       Степанов двинулся к веткам, висящим над кроватью, и бесцеремонно дёрнул одну пальцем, проверяя на прочность.       Максим, не комментируя, подошёл к столу. Он молча наблюдал за профилем Влада: как его брови поползли вверх, а кожа на лбу собралась в гармошку.       — Это чё за гербарий, я не понял? — Он обернулся к Максиму, и на его лице расплылась едкая ухмылка, которая пропала, стоило тому присмотреться к стенам. — Пиздец, у тебя мужики даже на стенах, петух он и в Искитосе петух.       Тут он заметил ростовое зеркало, ткнул указательным пальцем в сторону цитат Уайльда и Бодлера:       — Это филиал дурки? — голос Влада прозвучал действительно озадаченно. Тот повернул голову к Максиму, сузив глаза, отражающие красный свет. — Ты тут чё, заклинания вызываешь, чтоб тебя в школе бить перестали?       — Рад, что тебе так интересно всё. Хотя нет, не рад, — Максим хмуро нажал на выключатель настольного освещения. Потухли две свисающие с потолка лампы, выкрашенные в красный и синий. — Я слушаю тебя, Степанов.       Влад не обратил внимания, когда комнату залил обычный серый свет ноябрьского дня. Он сделал один короткий шаг вперёд, сокращая дистанцию до минимума, и резко, наотмашь, съездил ладонью по столу. Кружка Максима подпрыгнула, выплеснув на лист несколько липких капель сладкого чая.       — Ты как со мной разговариваешь, чучело? — тихо, с хриплым свистом процедил Влад, нависая над ним. Максима обдало едва заметным запахом перегара. — Какой я тебе «Степанов»? Для тебя я — Барс. Повтори.       Максим судорожно сглотнул. Бок под свитером заныл с новой силой. Он промолчал, вцепившись пальцами в край столешницы позади него, но взгляда не опустил. Терпел эту подавляющую близость.       Влад выдержал паузу, сканируя его сузившимися глазами, а потом брезгливо фыркнул и отпрянул, снова лениво осматривая комнату.       — Я вот пришёл посмотреть, чё с тебя взять можно за твои фортели, — Влад по-хозяйски отодвинул ногой тапочек с котиком и сплюнул прямо на совковый ковёр с вензелями — мелким, аккуратным плевком. — А взять-то с тебя, блядь, и нечего. Чё у тебя тут? Картинки твои пидорские? Книжки? На бабки ты не вывезешь, я сразу вижу. А значит, расклад такой. Ты теперь моя шестёрка, Сима. Понял? Будешь делать всё, чё скажу, пока мне не надоест. И начнёшь прямо сейчас.       Влад бесцеремонно уселся прямо на застеленную кровать Максима. Пружины убого скрипнули. Он потянулся к карману бомбера, вытащил из-за уха сигарету, щёлкнул Zippo.       — Нельзя, — бросил резко Максим. Степанов поднял бровь и чиркнул колёсиком. — Правда, пожалуйста. Мама поймёт, что кто-то был.       Влад хмыкнул. Крышка Zippo захлопнулась.       — Тогда метнулся кабанчиком и принёс мой куртец. У тебя три секунды.       Максим решил не спорить. Опустив скрещенные руки, которые, оказывается, не осознавая, сложил на груди, он прошёл в коридор. Плевок под ногами перешагнул.       Отдавая бомбер, он не смотрел на Влада. Вернувшись к столу с инструментами и тушью, он молча наблюдал, как тот достаёт дрипку.       Ну это хоть легче выветрить.       Влад быстро раскрутил верхнюю часть устройства и накапал с какой-то баночки с длинным носиком жижу прямо на железные спиральки.       Тишина давила на Максима.       Он издевается. Или не может додуматься, что поручить? Авторитет «ёпта». Как говорится: сила есть — ума не надо.       Влад зажал кнопку и шумно затянулся. Вейп-мод затрещал, запыхтел. Выпустив плотную струю дыма в сторону березовых веток, Степанов кивнул на стол:       — Короче. Бери свой маркер или чё у тебя там. Малюй мне барса. На весь лист, понял? С когтями, со всей херней, чтоб красиво было. И внизу подпиши аккуратно: «Ксюше».       Максим моргнул. «Ксюше»? В голове как ластиком провели. Этот уличный гроза «Индустриального», весь этот страх, который Влад нагонял, пришёл к нему домой, чтобы… заставить рисовать открытку для какой-то своей районной тёлки? Картинку с котиком?       На секунду абсурдность ситуации перевесила здравый смысл, он даже не обратил внимания на подкативший к нему аромат мятного арбуза — выдавил, криво усмехнувшись:       — Серьёзно? Чё за бред… Ты, оказывается, романтик? Для девки своей котика просишь?       Рука Влада замерла на полпути ко рту. Он медленно перевёл взгляд на Максима, и в его глазах появилось такое бешенство, что у Багрянцева внутри всё перевернулось.       Степанов привстал, подался слегка вперёд и очень тихо выдохнул:       — Слышь, поэт… А тебя ебать не должно, для кого и зачем. Моё дело сказать — твоё дело раком встать и исполнить. Понял меня? Будешь много вопросов задавать — я койлы о твои накрашенные губы тушить буду. Рисуй, блять. Пятнадцать минут тебе.       Он упал снова на кровать, затягиваясь.       На подогнувшихся ногах Максим переместился за стул, достал лист А4 плотной бумаги для рисования. Пытаясь унять дрожь, он сосредоточился на задаче. Барса так барса. Это хотя бы безобидно, он предполагал похуже расплату.       Макс быстро нашёл в интернете первый попавшийся референс и прислонил телефон к стене. Карандаш в руке привычно замер, прежде чем коснуться белого поля. На мгновение всё вокруг — и Влад, развалившийся на кровати, и давящая тишина Искитима за окном — перестало существовать. Остался только белый прямоугольник листа и точка соприкосновения.       Максим наметил общие контуры морды лёгкими, невесомыми штрихами. Мощные надбровные дуги, хищный разрез зрачков. Затем он отложил карандаш и открыл баночку с тушью. Работа захватывала, несмотря на обстоятельства. Даже приносила удовлетворение — он наконец поборол какой-то блок, выстроенный перед листом за последние дни. Ритм дыхания менялся, становясь более ровным.       — Пятнадцать минут — это мало, если хочешь, чтоб нормально вышло, а не мазня, — не оборачиваясь, бросил Максим. Голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё ещё потряхивало. — Жди.       Степанов ничего не ответил, лишь шумно выпустил очередное облако пара. Спустя минуту послышался скрип пружин — видимо, Владу надоело сидеть на месте. Он начал мерить комнату шагами.       Максим кожей чувствовал его приближение. Вот Влад замер прямо за плечом, нависая тяжелой тенью. Запах вейпа стал невыносимо густым, приторным. К горлу подкатила тошнота, рука предательски дрогнула, когда он начал обводить контур уха барса тушью.       — Ты мне мешаешь, — процедил Макс, стараясь не выдать дрожь. — Дышишь прямо в затылок.       Степанов хмыкнул, но отходить не спешил — бесцеремонно разглядывал, как под пером оживает зверь.       — Слышь, — Влад внезапно произнёс, заглядывая в пустую кружку на столе. — Жрать есть чё? Раз я тут надолго завис.       Максим медленно повернул голову. Взгляд получился красноречивым: в нём смешались недоумение и негласный вопрос «ты не охренел ли в край?».       — Попроще ебало сделай, Сима, — лениво отозвался Влад, взлохматив волосы Багрянцеву. — А то поправлю быстро, забудешь, как губы красить. Так чё там на кухне?       От прикосновения Максима перекосило, и сбилось дыхание. Как тогда на уроке. Он поймал внимательный взгляд Влада. Багрянцев цеплялся за реальность, втягивая кислород. Что этот гопник спросил? Про еду? Про губы?       Чего он доебался до моих губ! Не крашу я губы, только гигиеничка. Это не пидорство — банальный уход, и он не может об этом знать.       — Щи, — хрипло выдохнул Максим, кашлянув. Паника отступала. Спорить он не видел смысла.       — Нормально, наливай, — скомандовал Барс.       Максим со вздохом поднялся и вышел на кухню. Пока суп разогревался, он стоял у плиты, глядя на синее пламя конфорки. Абсурд нарастал: он, Максим Багрянцев, который мечтал о Питере и декадансе, сейчас разогревает обед гопнику, который обещал вскрыть ему череп.       Влад следил молча. Максим поставил тарелку перед ним и ушёл работать над рисунком. Чем быстрее закончит — тем быстрее Барс свалит. По крайней мере, он на это надеялся.       Влад на кухне ел так шумно — «сюпая» и орудуя ложкой по тарелке — что было слышно даже в комнате.       Будто не ел пару дней, животное невоспитанное.       Максим постарался абстрагироваться, сосредоточиться на штриховке шерсти зверя.       Влад остановился в проёме:       — Мать у тебя готовит заебись. Наваристо так. Хоть хавчик с тебя поиметь можно.       Максим почувствовал странный укол где-то под дых. Внутри всё закипело от злости: мама к кухне с месяц не прикасалась — слишком занята своим «Сибирским мясником». Хавчик поиметь? Он теперь ему персональным поваром заделаться должен?       Дюфалака подолью, с горшка не слезешь.       Но вместе с гневом пришло и странное, постыдное смущение. Оценку «заебись» получил его труд, пусть Влад об этом и не догадывался.       — Рисуй давай, чё застыл, — Влад сыто шмыгнул носом и, вытирая рот ладонью, двинулся к зеркалу.       Макс промолчал, утыкаясь в лист. Перо послушно пошло по бумаге, выводя мелкие шерстинки на лапе барса. Краем глаза он всё равно продолжал следить за Степановым.       Тот остановился у стекла, засунув руки в карманы спортивных штанов. Чуть наклонил голову, разглядывая черные строчки. Его губы шевелились — пытался разобрать почерк.       — «Искусство — это зеркало…» — вслух прочитал Влад первую строчку Уайльда. Громко фыркнул. — Ну и херня. Багрянцев, ты чё, реально в эту залупу веришь? Зеркало, блять. Зеркало чтоб рожу брить, а не херню всякую выдумывать.       Максим до боли сжал пальцы на держателе. Мелкий штрих на лапе зверя сорвался, перо царапнуло бумагу, оставляя уродливую жирную кляксу.       — А это чё? — Влад перешагнул ближе, ведя пальцем прямо по стеклу, стирая буквы Малларме. Громко заржал. — «незыблемая лазурь…» Слышь, Сима, это ты про себя, что ли, калякал? Корона не жмёт, педик с давящим взглядом? Нихуя себе. «Как цветы»? Ты чё, Озëрцеву стихи читать собрался?       Рука Максима замерла, плечи ссутулились. Всё внутри сжалось в тугой комок от этого грязного, примитивного глумления.       — О, а снизу вообще угар, — Влад присел на корточки, едва не задевая коленом самопальную вешалку, и ткнул пальцем в цитату Томаса Манна. — «Обречён на смерть»… Нихера ты поэт. Это ты чё, про меня уже наваял, боишься, я тебе башку вскрою? Правильно боишься.       — Заткнись, Степанов, — тихо, но отчётливо произнёс Максим, закипая.       — Чё ты там вякнул? — голос Влада мгновенно растерял всю веселость. Он медленно поднялся с корточек, разворачиваясь всем корпусом.       — Заткнись! — Максим резко дёрнулся на стуле, его лицо горело, а острое жало пера в руке мелко дрожало. — Ещё одно слово, и я сейчас просто порву этот лист! Психану и порву, понял? И хрен тебе, а не барс! Иди сам своей Ксюше котиков на обоях рисуй, раз такой умный!       В комнате повисла опасная тишина. Макс тяжело дышал, в груди раздавались хрипы. Он сам понял, что только что сорвался, наговорил лишнего, и ждал, что Влад сейчас просто сделает два шага и впечатает его в стол.       Но Степанов лишь коротко хмыкнул, лениво оглядывая дрожащие плечи. Степень истерики его, кажется, даже позабавила.       — Ой, бля-а-ать, какие мы нервные, — Влад со снисходительной ухмылкой достал и покрутил в руках зажигалку. — Ладно, чё ты развонялся сразу. Жилка на шее ща лопнет. Давай, пять минут тебе, поэт. Чтоб барс как настоящий был.       Максим медленно повернулся обратно к столу, пытаясь унять колотившееся сердце и исправить испорченный штрих на лапе.       Он услышал шуршание и уже хотел обернуться, как перед глазами мелькнула светлая ткань, а после легла на шею. Багрянцев застыл. Твёрдая рука Влада охватила предплечье, медленно убирая непослушную кисть в сторону от рисунка. Шарф натянулся на шее. Мягкий кашемир начал вдавливаться в кожу.       Максим вцепился в ткань пальцами.       — Я уже говорил. Для тебя я — Барс, а не Степанов. Если не нравится так отрабатывать, я ж придумаю поинтереснее варианты, — Влад опустился ниже, нависая прямо над плечом. Во вкрадчивом голосе сквозило наслаждение. Максима начало потряхивать. Шею передавило, шерсть болезненно обожгла кожу трением.       Шарф натянулся ещё сильнее на мгновение, а потом давление исчезло. Багрянцев не успел выдохнуть, как прохладные пальцы отвернули воротник водолазки. Тушь капнула на стол, кожу обожгло прикосновением. Максим сидел не в силах ни пошевелиться, ни вздохнуть. Рука на весу затекла. Он был уверен — Влад касался подушечками именно своих синяков.       — Поверь, Сима, тебе не понравится. Ты так сосешь, что Лёха в себя поверил. Я почти заинтригован.       В лёгких горело. Пальцы пропали.       Влад снова завалился на кровать Максима, закинув ногу на ногу и уставившись в потолок. Пружины жалобно скрипнули и затихли.       Багрянцев сделал оглушительный вдох.       Клац.       Влад снова крутил свою вонючую зажигалку. Еле как успокоившись, Максим работал молча, иногда покашливая. Шарф остался на плечах. Тишину между ними разбивали только шипящие звуки затяжек, потрескивание дрипки и вибрация телефона — Влад постоянно с кем-то чатился.       Чернила легли на лист плотно. Барс на листе получился живым и опасным: мощный разворот головы, тяжелый, гипнотизирующий разрез глаз и густая, прорисованная тонкими штрихами шерсть, уходящая в тень. Внизу ровным, аккуратным почерком Максима было выведено: «Ксюше».       Он дождался, пока тушь окончательно высохнет, подошёл к кровати и молча протянул лист Владу.       Надо постирать после него всё.       Степанов перехватил бумагу пальцами, на которых криво сидели буквы его имени, и придирчиво насупился.       Лёжа на кровати с закинутой за голову рукой, он наклонял рисунок то так, то этак, придирчиво оценивая работу.       — Слышь, а чё у него усы в разные стороны торчат? Один длиннее, другой короче. Косяк, Сима.       Максим устало закатил глаза. Силы тратить на объяснения не хотелось, его просто всё бесило.       — Это ракурс такой, Степанов. Голова повернута, дальняя сторона кажется меньше. Всё там правильно нарисовано.       Влад хмыкнул, ещё раз мазнул взглядом по хищной морде и, на удивление бережно, аккуратно положил рисунок на кровать. Встал и начал надевать свой бомбер. Максим внутренне выдохнул. Всё. Щей поел, открытку для своей девки получил, пускай валит на все четыре стороны.       — Ну ладно, пойдёт, — Влад медленно отряхнул спортивные штаны. — А теперь, Сима, запоминай, чем будет заканчиваться каждый мой визит. Вставай на колени.       Максим замер. Стало слышно, как на кухне гудит старенький холодильник «Бирюса» и тикают часы.       — Чего?.. — хрипло выдавил он.       — Чё слышал. На колени, Сима.       Тело становилось ватным, почему-то именно от груди слабость накатывала, опускаясь к ногам. Он не мог двинуться — мышцы парализовало. Влад сделал шаг в упор. Навис над ним всей своей массой.       — По-хорошему вставай.       Максим был в ступоре, не в силах даже пошевелить пальцами. Тогда Влад просто положил тяжёлые ладони ему на плечи и резко, с силой надавил вниз.       Колени Максима подогнулись, и он с глухим стуком опустился на старый совковый ковёр, прямо перед чёрными носками Степанова.       Только не это. Пожалуйста, только не это.       Его затрясло. Перед глазами вспышкой встал кафель школьного туалета, удушливая боль в горле и тотальное унижение. Изо рта вырвался рваный, полузадушенный всхлип.       Степанов просто стоял сверху. Из кармана он достал свою Zippo. В тишине комнаты раздался резкий металлический звук.       Клац.       Крышка открылась.       Клац — захлопнулась.       Влад крутил её в пальцах. Монотонно. Максим не смел поднять на него глаза, губы дрожали.       Наконец, Zippo исчезла в кармане. Влад медленно протянул вперёд левую руку.       Максим судорожно зажмурился, втягивая голову в плечи, ожидая вцепившихся в волосы пальцев или хлесткого удара.       Но удара не последовало.       — Целуй, — донëсся сверху спокойный голос Барса.       Максим в полном замешательстве открыл глаза. Перед самым его носом, в паре сантиметров, висел левый кулак Влада. На коже костяшек криво синели набитые буквы: Б-А-Р-С.       Багрянцев медлил, не понимая, что делать, и Степанов нетерпеливо качнул рукой, едва не мазнув по его губам.       — Чё тупишь, Сима? Время идёт. Либо ты сейчас целуешь мой кулак, либо я харкаю на пол, и ты будешь вылизывать линолеум. Выбирай быстрее.       Максим медленно, преодолевая тошноту и сопротивление собственного тела, наклонился вперёд. Зажмурился и прижался губами к жёсткой, шершавой коже чужих костяшек. От них остро пахло табачным дымом и приторным мятным арбузом от дрипки.       Влад не убирал руку ещё некоторое время, заставляя Максима прочувствовать каждую секунду этого унижения.       — В этом барсе, Сима, — тихо заговорил Влад, кивая на партак, — сказано, что таких, как ты и твой Леха, надо резать, как скот. Чтобы не смердели на одном районе с нормальными пацанами. Так что цени, блядь, что живой вообще на этом ковре сидишь. Понял меня?       Максим, всё ещё не поднимаясь с колен, еле заметно кивнул. Кулак наконец опустился — Максим незаметно выдохнул.       В ту же секунду Влад наотмашь, хлестко съездил ему ладонью по щеке.       Удар вышел не сильным, но обидным, звонким. Голову дëрнуло в сторону, светлая чёлка упала на глаза, а кожу лица мгновенно обожгло острой, пульсирующей краской.       Степанов шагнул мимо него в коридор и, даже не оборачиваясь, бросил на ходу:       — Увидимся, Сима. Помни о видео.       Входная дверь гулко захлопнулась. В квартире снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь механическими звуками техники и рваным, свистящим дыханием Максима, оставшегося сидеть на полу. Непонятно сколько он так просидел, из ступора его вывела вибрация.       Телефон.       Максим вытащил его из кармана. На экране светились два уведомления: _______________________________ Мама: Как ты? Температуры нет? _______________________________ Лёша: у меня сегодня тренировка и репетитор. Но может… Я зайду вечером? Так сказать сравнять счет)) У меня ты уже был. _______________________________       Максим провёл рукой по лицу, губам. И набрал ответ. _______________________________ Макс: Если не боишься заболеть.) _______________________________              Маме он ответил, что всё в порядке, и предупредил о госте. Наконец, тяжело поднявшись, он еле доволочил ноги до кровати и рухнул лицом в подушку.       — Ну что за пиздец…       Как он умудрился угодить в такое дерьмо? Он же всегда был тише воды ниже травы.       Тут нос уловил запах. Его постельное белье пахло вейпом Степанова и, о господи, его… дезодорантом? Открытие, что это животное подобным пользуется.       Он тут же встал и с остервенением начал снимать наволочку с подушки. А потом и с одеяла. Вспомнив о харчках на полу, он застонал.       Макс старался не думать, что только что сделал пару минут назад. Машинально вытер губы.       Генеральная уборка. И проветрить. К чёрту Степанова.       К нему придёт Лёша.

***

      Откашляв мокроту в очередную салфетку, Максим выкинул её и закрыл дверцу тумбы под раковиной на кухне — мусорное ведро вернулось на законное место. Время было шесть часов, Лёша обещал прийти к семи. Волосы ещё были слегка влажными после душа. Максим знал, что ведёт себя глупо, но ничего не мог с собой поделать. Он вылизал всю квартиру, пол в своей комнате помыл дважды. И почистил ковёр. Сейчас подошёл к своему зеркалу с тряпкой. Багрянцев протирал его уже по второму кругу, рука, как и в первый раз, остановилась на строчках.       У него есть растворитель, он может оттереть маркер.       После Степанова ему и правда казалось глупым всё это: цитаты, крафтовая мебель, коллекция шарфов. Максим поднял руку к шее, где находился белый кашемир. Он уже дважды переодевался, мечась между желанием выглядеть безупречно и страхом показаться нелепым. Сначала он надел школьную белую рубашку и небрежно закатал рукава. Показалось, что слишком просто. Потом раздражённо примерил огромное худи, но в нём он выглядел слишком по-детски, слишком «домашним». Хотя выглядеть «мило» он был не против, но сейчас как-то глупо.       В итоге остановился на чёрной водолазке. Она хоть и выглядела закрытой, траурной, зато графично подчеркивала фигуру. И скрывала синяки. Прямо на воротнике он аккуратно завязал белый шарф. Пускай в Искитиме так не ходят. Пускай это выглядит как нелепость. Казалось критически важно вернуть себе право на этот аксессуар после того, как Степанов чуть не задушил его этим самым кашемиром.       Он посмотрел на маркерные строчки на зеркале. Растворитель стоял на краю стола, руку протяни — резкий запах химии ударит в нос и уничтожит всё это.       Если я сотру их сейчас — значит, Степанов победил.       Голубые глаза в зеркале сощурились.       Максим подошёл к стеллажу, провёл пальцами по корешкам книг, пока не наткнулся на увесистый, обтянутый темным коленкором том Сартра.       Открыл, наизусть он, к сожалению, не помнил. Бумага зашуршала. Глаза Максима скользили по убористым строчкам. Палец замер посреди страницы, плотно прижавшись к финалу одной из реплик.       Вот оно.       Он решительно шагнул к рабочему столу, выдернул из стакана с принадлежностями для рисования толстый перманентный маркер и вернулся к зеркалу.       Сняв колпачок зубами, Максим занёс руку и прямо по центру — размашисто, перечеркивая собственное бледное лицо, — вывел чёрным глянцем:       «Свобода — это то, что вы делаете с тем, что сделали с вами».       Фраза рассекла его отражение надвое. Маркер резко скрипнул по стеклу, ставя жирную точку…       …Которая превратилась в кривую линию, потому что Максим вздрогнул от раздавшегося звонка в дверь. Быстро дорисовав ещё пару черточек, чтобы это выглядело как абстрактный одуванчик, он убрал маркер и бегом подошёл к двери. Судорожно поправив волосы, вытер руки о зауженные джинсы.       Может, всё-таки снять шарф?       Звонок раздался ещё раз, и Максим открыл дверь. Подняв глаза, он увидел знакомую хмарь в глазах напротив. Лёша стоял с пакетом в руках. Максим тут же посторонился, хрипло выдыхая:       — Привет, проходи.       Лёша неловко улыбнулся и протянул шелестящий пакет. В прихожей он огляделся и снял куртку, аккуратно вешая на крючок. Уже сидя на корточках, он расшнуровал кроссовки.       — Там яблоки, я не знал, чё ещё принести. О, знакомый диффузор, да? — он посмотрел на этот злосчастный ароматизатор на тумбе у входа.       Максим поправил чёлку.       — Ага, с лавандой.       Лёша распрямился, возвышаясь над Максимом.       Неужели он правда у меня дома?       Сердце забилось чаще. Всё было абсолютно нормальным, но волнение накрыло и подкатило кашлем. Максим отвернулся, закрывая рот рукой. Переждав приступ, он, не поворачиваясь, позвал Лёшу за собой:       — Пойдём, чай хочешь? Кофе есть, но обычный. Могу разбавить молоком.       Он зашёл в комнату, быстро двигаясь прямо к своему столу, водрузил на него пакет и обернулся. Озёрцев замер в дверном проёме. Скользил взглядом по его комнате.       — Ого… Вот это… — его глаза уперлись в выкрашенные в белый ветки березы. У Максима начали алеть щеки. — Performance.       Парень несмело двинулся вперёд и тут заметил слева от него зеркало. Подошёл к нему чуть ближе.       Надо было стереть!       Багрянцев не знал, куда деть руки, и шарф как-то дурацки стал душить. Жарко же. Он быстро стянул его с плеч, аккуратно сворачивая и тут же вешая на трубу к остальным.       — Это же не из школьного, да? Я хоть Сергевну и краем уха слушаю, такого не припомню, — в голосе Лëши звучал интерес, и невидимая пружина наконец-то разжалась. — Типа цитатник? Выглядит всё как в Pinterest, прикольно.       Максим подошёл ближе и провёл по строчкам на зеркале.       — Не из школьного. Я… Тяготею к декадансу.       Озёрцев моргнул. Он явно его не понял. Макс несмело улыбнулся:       — Давай я налью чаю и расскажу, что это. Ну… Если тебе интересно. Или всё же кофе?       — Чай.       Максим кивнул и поправил прядь волос.       Да хватит их трогать!       Макс отдëрнул руку и быстро произнёс:       — Садись… Куда хочешь, сейчас поставлю.       Багрянцев подхватил пакет и ушёл на кухню, стараясь контролировать шаг, но как только вышел в коридор, то ускорился. В кухне бросил поклажу на столешницу и опёрся на нее руками. Из пакета выкатилось яблоко.       Это всего лишь дружеский визит. Максим, надо успокоиться.       Но рациональность сносило от мыслей: Лёша запомнил, что Максим любит яблоки. И пришёл к нему после всего… В голове мелькнула наглая рожа Степанова. Томление в груди обернулось колючками.       Я не могу рассказать. Но это ведь… неправильно? Можно ли считать обманом молчание?       Он нервно чиркнул спичкой, высекая искры. Огонь вспыхнул, обжигая чайник, отбрасывая тёплый свет на щёки.       Максим взял две кружки — белый фаянс в мелкий чёрный горошек — поставил на деревянный поднос. Он это купил в Фикспрайсе, выглядело симпатично. Не сувенирные, конечно… Рядом положил мёд в небольшую пиалу, нарезал яблоко дольками, добавил овсяное печенье. Сервировка успокаивала. Залив чай кипятком и на автомате кинув себе три ложки сахара, пошёл обратно. Уже заходя в комнату, чуть не споткнулся. Лёша стоял у стеллажа, рассматривал книги и журналы, водя пальцем по корешкам. Снизу была очень опасная папка.       Он не станет рыться. Всё в порядке.       Стараясь не выдать своего волнения, Макс поставил на стол поднос.       — Я налил зеленый. Не проблема?       — Не, норм.       Лёша развернулся к нему всем корпусом и подошёл ближе. Максим поднял на него глаза.       Нельзя так замирать…       Но он ничего не мог с собой поделать. Высокая фигура напротив, взгляд сверху вниз от Озёрцева, тёплое освещение от гирлянды — он перед приходом выключил основной свет… Всё это подгибало ноги. Макс готов утонуть в этом озере ртути. Добровольно встать на колени, как в сокровенных фантазиях.       Картинка дрогнула.       Карие прицелы сверху вниз: «Целуй».       Максим резко опустил глаза, рука дëрнулась к шее — шарфа нет, он его снял.       — Как себя чувствуешь? — Лёша протянул руку к кружке, обхватил обеими ладонями. Стоял близко, на расстоянии вытянутой руки. — Что будем делать с Владом?       Очень хуёво. И ничего с ним не сделаешь.       — Уже лучше, кашель только, — он взял свою кружку. Сердце начало стучать быстрее. Прокашлявшись, он убеждал себя, что сейчас скажет это ради самого Озёрцева. — Влад приходил уже.       Лёша застыл. Максим продолжил:       — Он чё-то нёс про свои партаки, что я не понимаю, во что лезу. Заставил нарисовать какой-то тёлке открытку, — вздохнув поглубже, Макс быстро произнёс, не давая себе передумать: — Он сказал, чтобы я забился под плинтус и больше в его сторону не вякал. В общем, он не будет нас трогать. Я «получил своё».       Сердце колотилось как бешеное. Максим никогда так масштабно не врал, но, кажется, звучало убедительно.       Преодолевая сопротивление, всё же посмотрел вверх, Лёша смотрел на него с легким ступором. Громко отхлебнув, тот спросил:       — Бил? — его глаза заскользили по нему в поисках следов. Максим слегка отвернул воротник водолазки. — Ого…       Рука Озёрцева дëрнулась вверх. Максим тут же спрятал следы под чёрную ткань. Вцепившись в кружку, чтобы тремор не выдал, он попытался быстро перевести тему:       — Нормально. Давай не будем об этом. Я… — Максим сглотнул горечь во рту. — Хочу… об этом забыть. Обо всём. А ты как? Твоя нога… Болит?       Он отхлебнул чай, всё ещё озадаченно смотря на Максима.       — Да нормально, я уже спокойно бегаю. Тренер поворчала, конечно, но всё ОК, — пауза затягивалась. Наконец он отвернулся, отошёл к вешалке, провёл рукой по шарфам. — Э-э-э, так чё там с декадансом? Неожиданно на самом деле, в школе ты такой… незаметный, что ли. Если бы не… кхм, всё, я бы ни за что не догадался, что ты такой… эстет.       Рука Лëши замерла на том самом белом шарфе, которым Влад душил Максима. И у Багрянцева перехватило дыхание. Он нахмурился, сосредоточившись на словах Лёши.       Это вот сейчас был комплимент или оскорбление?       Озёрцев тоже понял, что ляпнул, и неловко взъерошил волосы на затылке.       — Э-э-э, я имел в виду…       — Всё нормально, — Максим отставил кружку на поднос и прошёл к перестеленной кровати. Сев на неё с ногами, он откинулся на руки и посмотрел прямо на Лëшу. — Да, мне нравятся эстетичные вещи. В школе или на районе бы не поняли.       Глубоко вздохнув, он перевёл взгляд на стену, где всё было в его рисунках на чёрном скотче. Эта геометрия линий, которая должна была ломать пространство хрущёвки, была его борьбой… Поколебавшись, он решил сказать напрямую:       — Понимаешь… Декаданс… — он вздохнул поглубже и глянул в окно. — Когда вокруг сплошная разруха Индустриального, ты уходишь в искусство, в эстетику, создаёшь свой мир назло всему… дерьму вокруг. Искитим… Он давит. Я тут лишний, мне всегда хотелось вырваться. Перекроив совковое наследство бабули, я пытался создать свой маленький Питер…       Максим резко осёкся. Горло, согретое чаем, перехватило, но не от кашля.       Боже, что я несу?!       Щёки вспыхнули с новой силой. Он поспешно опустил взгляд на свои пальцы со следами туши — не отмылось после барса. Как глупо, пафосно и по-детски это всё сейчас прозвучало. Настоящий манифест «не такого, как все».       — Эм-м, — Максим усмехнулся, пряча лицо за упавшей светлой чёлкой. — Звучит как винишко-тян, только «кун», да? Смешно, наверное.       Он заставил себя снова взглянуть на Лёшу, внутри всё замерло в ожидании вердикта. Вдруг Озёрцев сейчас решит, что все эти шарфы, крафтовая мебель, идеальный порядок и манерные разговоры об искусстве — просто явные, стереотипные примочки парня «из этих»? В России, если мальчик любит не футбол, а рисунки, не турник, а читать книжки — петух. И Лёша, который вырос в правильной, благополучной семье, с его брутальным отцом впитал все те же установки.       Озёрцев отставил кружку и подошёл к нему, Максим тут же отодвинулся, освобождая место. Лёша забрался на его кровать.       — Звучит сложно, Макс. Можно я признаюсь, что тупее сразу, ладно? Я, типа, не привык говорить о таком, обычно это либо треки, либо мемы, либо игры. Ты… не выглядишь клоуном, если ты об этом, — он отвернулся, голос стал неувереннее. — Наоборот, мне как-то стремно, потому что… Я хз, о чём с тобой разговаривать. Теперь мысль обсудить музыку мне кажется… примитивной, что ли.       Максим заметил розовеющее ухо. Пока Лёша говорил, Багрянцев весь пульсировал от напряжения. Облизнув пересохшие губы, он взбил подушку, подкладывая под поясницу, и устроился поудобнее.       — Нет, это хорошая мысль. Ты сильно удивишься, если я признаюсь, что и так знаю твой плейлист в ВК наизусть?       Увидев, как расширились глаза Лёши, он чудом не рассмеялся. На губах поселилась улыбка, в груди вдруг появился азарт.       Он ведь осознаёт, к кому пришёл?       Мысль подразнить пришла внезапно.       Он же и так знает, что я в него втрескался.       Лёша явно потерял дар речи, не понимая, как реагировать на такую внезапную атаку. Макс же обещал не лезть первым.       Целоваться.       Но это не значит, что он должен прикинуться тем, кто просто хочет дружить.       Он же может… пофлиртовать, правда?       После блядского дня, после всего этого дерьма, разве он не может взять то, что хочет? Максим пододвинулся ближе. Он положил свою руку рядом с Лёшиной, а второй достал телефон. Кардамон и ваниль чувствовались с такого расстояния, и Макса вело.       Он разблокировал экран старенького шестого айфона, чуть довернул корпус к Лёше. Расстояние между ними сократилось до опасного: Максим кожей чувствовал плотное тепло чужого плеча.       — Давай посмотрим, — голос был обычным. Максим старательно убеждал себя, что выглядит не тупо.       Он может бороться за свои чувства. Что-то подсказывало, что от Лëши первого шага он хрен дождëтся.       Максим открыл страничку музыки Озёрцева в ВК. Его палец медленно пополз по списку.       — Bring Me The Horizon, — взгляд из-под длинных ресниц переместился Лёшу. — «Can You Feel My Heart». Классика. Помню, как ты слушал её в наушниках на химии на прошлой неделе. На уроке стояла такая тишина, что звук долетел до меня. Ты тогда ещё так пальцами по парте стучал…       Он не добавил, что сам в это время не сводил с этих пальцев глаз. Багрянцев столько раз слушал его плейлист, что даже обрывков басов и ритма хватило понять, какой именно трек играл у Озёрцева.       Максим пролистал ниже, намеренно задевая локтем руку Лёши. Тот не отодвинулся, только дыхание стало чуть более рваным.       — О, а вот это интересно, — задержал палец на треке Twenty One Pilots. — «Car Radio». «I ponder of something terrifying 'cause this time there's no sound to hide behind». Про то, как страшно оставаться в тишине наедине со своими мыслями, да? Кстати, у меня не слишком плохое произношение?       Господи, что я творю! Подкаты уровня Бог. Мы же не в книжке… Но… Ведь не отталкивает.       Макс наклонился ещё ближе, якобы чтобы лучше видеть название следующей песни, и теперь их разделяли считанные сантиметры.       — У тебя тут много Gorillaz. «Feel Good Inc.», «Humility»… — он медленно перевёл взгляд с экрана на губы Озёрцева, а затем в эти ртутные глаза. — Они довольно качовые, но в списке есть «Goner».       Максим замолчал, ощущая, как тишина в комнате загустела. Он видел, как у Лёши на шее дëрнулся кадык. Собственные ладони потели.       — Знаешь, — Максим выключил экран, и комната погрузилась в полумрак, разбавляемый тёплым светом лампочек с гирлянды на ветках над их головами. — Сартр бы оценил твой вкус. В этой музыке тоже много про внутреннюю свободу. И про то, как больно её обретать.       Его большой палец едва ли не соприкасался с мизинцем Лëши. Максим был прямо перед ним.       Я обещал, но момент подходящий…       Их тепло и дыхание смешивалось. Максим даже не моргал, выискивая хоть одну подсказку.       Да или нет.       — Так что зря боишься, — выдохнул он почти в самые губы Лёши. — Примитивности в тебе нет. Только… искренность.       Озёрцев судорожно вздохнул, губы приоткрылись, его рука потянулась к Максиму, который наэлектризовался и подался вперёд.       Губы мазнули по щеке — Лёша увернулся. Он притянул Максима, неловко кладя руку вдоль лопаток, голова оказалась над плечом Багрянцева. Тот, пытаясь обрести равновесие, практически сел на ногу Лëше — завис перед ним на коленях, одна упиралась в матрас, почти касаясь паха. Дыхание влажное и шумное обдавало Максиму ухо. Кровь прилила к низу. Эта близость крыла сильнее, чем дома у Озёрцевых, тогда он нависал сверху, теперь Лёша фактически притянул в объятие.       — По-подожди… — севший голос Лëши прямо в ухо выбил из него судорожное сглатывание вязкой слюны. — Я… я…       Лоб Озёрцева упëрся тяжестью в плечо. Максим медленно провёл ладонями снизу вверх по его спине. Приобнял плечи.       — Я… не могу так… — выдавил Лёша.       Максим закусил губу, но повернул чуть-чуть голову, выдыхая прямо в ухо:       — Тебе же… нравится?       Лёша вздрогнул.       Максим ведь терпел сегодня всё ради него. Ради этой возможности… Он прикоснулся губами к мочке, мягко поддел языком. Рука на спине вцепилась в Максима. В плечо раздался рваный выдох. Багрянцев провёл вверх рукой по шее Лëши, зарылся в волосы — они были довольно мягкими, рассыпались в ладони, как он всегда и представлял.       — Я… — Лёша сбился от того, что Максим втянул мочку в рот. — Бля-я. Макс. Нет…       Он выставил руку между ними, отстраняя. Озёрцев был весь красный. Как и Максим — тяжело дышал, а ещё избегал смотреть в глаза.       Багрянцев хотел испариться на месте, получив «отворот» после таких подкатов. Вина за свою настойчивость вперемешку со стыдом и осознанием, что он всё испортил, начала вытеснять лихорадочное возбуждение.       — Прости… — он отсел, отвернувшись, давая и себе, и Лëше возможность спрятать лицо. — Я просто…       Багрянцев вцепился в подушку, поднял к лицу, хотелось ею побиться, но так закапывать себя дальше нельзя. Он глубоко вдохнул.       Запах мятного арбуза.       — Мне… приятно, но не торопись, блин… — Лёша говорил тихо. — Пожалуйста, Макс, мне… это ещё непривычно… Понимаешь?       Максим старался слушать Лёшу, отдёрнул подушку, впечатал её в кровать.       Какого хрена, я же поменял тут всё?!       Лёша, не услышав реакции от Максима, продолжил:       — Не обижайся, ладно? Я не знаю, как ты принял… такое… Мне пока тяжело это всё. Давай просто общаться. Расскажешь, что ты слушаешь? Что-то классическое?       Щёлкнул замок входной двери.       Максим тут же встал, игнорируя вопрос.       — Это мама, пойду встречу. Всё… в порядке. Скоро вернусь… — он смотрел куда угодно, но не на Лёшу, и, поправив волосы, сбежал в коридор.

***

      Лёша откинулся на стену.       Ну что за пиздец.       Снизу спадал стояк, во рту было сухо.       Что это сейчас опять было? Он еле сдержал позорный стон, ощутив горячую влагу рта Макса. Лёша поднял руку и коснулся мочки.       В коридоре послышались приглушённые звуки разговоров. Озёрцев провёл рукой дальше — по волосам. Он не ожидал такого мува от Максима, тот же говорил, что не полезет. А тут…       Голубые глаза из-под ресниц…       Еб твою, это выбило его сильнее, чем такие же приёмчики от Стеши — от парня он был не готов.       И это… было иначе. Максим словно гипнотизировал, его взгляд затягивал куда-то на высоту.       Точно, с ним — как с парашютом сигануть. Небесная синь повсюду и точка тьмы прямо по центру, куда летишь, и страшно разбиться.       Лёша упал на подушку. Глаза упëрлись в ветки. Макс действительно не такой, как другие. Потому что гей? Все эти умные книжки, арт-пространство.       Прикольно, как картинка из интернета. Но это явно не то же самое, что у меня. Он не рисуется.       Вопросов так много, что они сливались в какофонию в голове.       Что он во мне нашёл, раз такой умный? Что это сейчас было? Почему я оттолкнул, если…       …Хотел.       Стоило признаться хотя бы себе: мозг и тело выдавали один баг за другим, едва Макс нарушал дистанцию. Всего выворачивало наизнанку от того, насколько это неправильно, но крыло от этой настойчивости, от чужой помешанности. Хотелось видеть эту одержимость. Но она же и пугала.       За эти выходные, пока Макса не было в школе, он не раз прогонял в голове всё произошедшее в туалете и дома. Провёл… эксперимент. Даже вспоминать стрёмно. Он открыл картинки с парнями в интернете — никаких неправильных мыслей не было. Но стоило представить Максима… Он взял дома футболку, которую подогнал Максу, и попытался уловить запах поверх ментола, снова возвращая момент, как тот нависал над ним. И у него встал. Он представлял, каково это — целоваться с ним. А потом очень долго играл переборы на акустике, пытаясь смириться с тем, что о таком думает.       Нос неожиданно уловил сладковатый запах. Лёша нахмурился, показалось пахнет жижей Степанова. Он привстал.       Показалось. Хотя Степанов…       Тот приходил к Максиму? Это было неожиданно. Как-то не верилось, что всё так легко закончилось и тот больше их не тронет. Неужели от него можно так легко избавиться?       Не легко. У Максима синяки, наверняка он не рассказал чего-то.       Я бы тоже не рассказал, как меня унижали. Тем более тому… кто нравится.       Лёша настолько погрузился в себя, что не заметил Максима, пока тот не тронул его за плечо. Тепло ладони вывело из свалки мыслей. Он сфокусировался на Багрянцеве.       — Я… задумался.       Максим молчал, его рука соскользнула от плеча к запястью.       — Познакомишься с мамой? — Максим обхватил ладонь и потянул его встать с кровати.       Звучало как-то с двойным дном, от чего Лёша очконул.       — Кхм… Прям в том смысле? — Озëрцев старался спокойно это выдать, но язык отказывался нормально ворочаться. Не верилось, что Максим хочет представить его… как… парня?       Багрянцев смутился. Отошёл к столу собирая кружки. Подняв поднос, парень откашлялся, обернулся и тихо произнёс:       — Как друг. Мама не знает, что я… гей. Для неё это всё были шутки Степанова. И я не хочу её просвещать.       Он прошёл мимо к выходу — Озëрцев двинулся следом. Уже в проёме Лёша решился и прошептал:       — Она знает, что я тоже… Шутил?       — Нет.       Стыд обжëг шею, поднялся к ушам. Он… Выгораживал его? Чёрт…Продолжал любить, даже когда он, подражая Степанову, натягивал щёку языком, сидя в классе?       Он продолжает после того, как ты его в рот трахнул, а ты смеешь требовать время.       Лёша брëл за Максимом механическими шагами. В груди ныло. Это было слишком сложно. Чувства Багрянцева, собственные…       Он чуть не чиркнул макушкой дверной косяк, но вовремя пригнулся. Максим прошёл к раковине, а Лёша замер под уставшим взглядом матери одноклассника.       Женщина щурилась, она сидела, поджимая ноги в каких-то нелепых шерстяных носках. Руки плотно обхватывали чашку с кофе, от которой валил пар. На вид она была моложе его мамы, но какая-то… Сухая.       Немного растерявшись, Лёша прошёл ближе.       — Мам, это Лёша. Лёш, это моя мама, Лариса Викторовна, — Максим опëрся на столешницу и, бросив взгляд на него отвернулся к холодильнику. Начал доставать кастрюлю.       — Здравствуйте, — Лёша несмело подошёл ближе и сел на табуретку. Маленькое пространство кухни и пустой взгляд матери давили. Он привык к более суетливым женщинам.       — Озëрцев, да? — женщина отпила кофе, пока Максим хозяйничал и грел какой-то суп. — А ничего, что ты так поздно у нас? Вы, конечно, взрослые, но тут не Центральный район.       — Будешь щи? — Максим обернулся к Лёше. Тот отрицательно помахал головой и повернулся к Ларисе Викторовне.       — Эм… Всё нормально, я сказал предкам, что до девяти у вас буду. И я быстро бегаю, — Лёша замолчал.       Что он сейчас сказал? Боже, почему так тупо…       Но женщина не отреагировала на его недошутку. Она смотрела куда-то за плечо Лëши, чуть рассеянно бормоча:       — Ну хорошо. Рада, что вы с Максимом дружите, а то он у меня кукленок тот ещё. Весь в меня, но молодость-то тратить на затворничество…       — Мам! — Макс шлëпнул тарелку на стол, перед женщиной. Та сфокусировала взгляд на сыне.       — Чё мам? Не правда, что ли? Надо ходить гулять, а не в интернетах сидеть. Рисунки — это хорошо, но в меру, — она как-то неловко перехватила ложку, как дети — в кулак. — Как родители?       Лёша не знал, куда себя деть, разговор был каким-то натянутым. Вот что он должен на такое ответить?       — Да нормально. Мама ворчит, что Новосибирск бюджет всё урезает, отец, что ему кто бы денег выделял, — Лёша судорожно вспоминал, что вообще говорят родители и чё можно рассказывать. Максим, видя, что знакомство зашло в тупик, решил спасти положение.       — Ладно, мам, Лëше скоро уходить, мы ещё хотели посидеть, — он мотнул головой в сторону выхода, и Лёша слегка поспешно вскочил со стула.       — Идите. Ты это. В гостях же был у них, надо отплатить. Дай потом ему сервелата «Сибирского», Сибирского… — Женщина подзависла с ложкой у рта уставившись в стол.       Максим поджал губы и схватил Лёшу за руку, резко таща на буксире в комнату. Лёша только успел голову пригнуть и испугаться, что они за ручку ходят, но, кажется, их уход особо не заметили.       Они вошли в комнату с этим тёплым светом, и Максим повернулся к нему, не отпуская руку.       — Не спрашивай, ладно. Вот… Такой я, и такая у меня семья. Отца нет и не было. Не суди её строго, — он перевёл взгляд на своё зеркало. — Двенадцать часов колбасу фасовать в морозном цеху, кого угодно замучает.       — Да я… Не судил… — Лёша смотрел на него сверху вниз. Максим обхватил себя за локоть. Его лицо выглядело печальным. Таким Лёша его ещё не видел. Злым, смущëнным, безбашенным, в истерике — да. Но не таким бесконечно грустным… Возможно, такое лицо у него было в тот разговор на кровати?       Поколебавшись, Озёрцев потянул парня за руку к себе, вторая обняла худые плечи, обтянутые чёрной водолазкой. Максим уткнулся в грудь, замирая в его руках. Багрянцев выше Стеши, но Лёша всё равно мог при желании положить подбородок ему на макушку, но не стал. Смотрел поверх головы на синюю и красную лампочку над столом.       — Сейчас помолчи, ладно?       Внутри натягивалась струна. Он облизнул пересохшие губы.       — Мне всё равно… Кем работает твоя мама, — он сглотнул, потом понял, чё ляпнул. — То есть… Fuck!       Он почувствовал, как Максим отстраняется, и прижал голову рукой обратно к груди.       — Подожди! В лицо я… не смогу… — Озëрцев судорожно сглотнул. — Мне всё равно, что мы разные, ты… не такой, как все…       Ему хотелось сделать фейспалм от того, как это звучало. Но он лишь на секунду стиснул зубы и, вздохнув, продолжил:       — Мне правда надо время. Я не понимаю, как ты… меня… любишь… — шею и щеки обжигало, он неосознанно начал теребить ткань чужой водолазки на плече. Пальцы второй руки медленно переплетал с Максимом. — Просто сейчас касаться тебя так… уже преступление. Я хочу узнать тебя…       Сердце подкатило куда-то к горлу, Макс же не будет смеяться? Преодолевая дикое смущение, Лёша облизнул губы и выпалил на одном дыхании:       — Дай мне тоже влюбиться!       Рука неосознанно дрогнула, стискивая чужие пальцы. Максим вцепился в него в ответ. Озёрцев весь вибрировал — как по струнам резким боем ногтями съездить, а потом смотреть, как они резонируют. Пауза затягивалась, и хотелось провалиться куда-нибудь. Да хоть под этот ковер с вензелями!       — Хорошо… — прошептал Багрянцев в грудь.       Они стояли в тишине. Тепло от Максима согревало. Было… Уютно…       — Мне надо идти… — чуть помедлив, Лёша всё же убрал руку и отстранился. Максим смотрел на него налившейся синевой. — Так что рассказывай, что слушаешь, и я домой. Пока мама не начала трезвонить. Тут ещё и бежать реально придётся…       Сердце стучало минимум восьмëркой.       Он взъерошил свои волосы и пытался съехать с неловкости обратно к разговорам… побезопаснее.       — Какую-нибудь классику? — Лёша двинулся к выходу.       Максим смотрел, как Озёрцев зашнуровывает джорданы.       — Пусть будет сюрпризом. Мой плейлист в ВК открыт, — он залез в рукав своей парки и вытащил шапку. Протянул Леше.       — Она твоя, — Озёрцев на секунду отвёл взгляд и быстро надел куртку. Звонко вжикнул язычок на молнии. Озёрцев произнёс погромче в коридор. — До свидания!       Посмотрел в глаза Максима.       Внутри ёкнуло.       — Пока?       Максим подошёл ближе и провернул замок, открывая дверь.       — Пока.       Лёша вышел спиной и наконец отвернулся. Закрыв глаза на секунду, он выдохнул.       Да я как будто уже вкрашился. Туплю пиздец.       В голове звенела собственная абсолютно придурошная фраза.       Достав айфон, он увидел, что время уже начало десятого. В шторке висело уведомление от мамы, что если его не будет через десять минут, то ему хана.       Быстро черканув ответ, что он уже бежит, Лёша зашёл в ВК, параллельно доставая аерподсы и сбегая по ступенькам. Воткнув один в ухо, перешёл на странице Макса во вкладку музыки.       На секунду словил ступор. И совсем не от обжигающего сибирского мороза. Накинув капюшон, почти не веря в то, что видит, он нажал на первый трек.       Старые диски и файлы, россыпь подробных отметин       Строки летели безумным фристайлом, сгорая подобно комете       Тут не боятся судного дня, ведь как кто-то верно подметил       В этих суровых широтах мы просто рискуем его не заметить.       После всего, что он услышал и увидел, узнать, что Багрянцев слушает РЭП?! Его пробил смешок.       — Ты с какой планеты вообще?       Хотя… Это странным образом успокоило. Лёша скользнул взглядом по плейлисту. Классика тут тоже была. Как и современные обычные треки.       Но рэп, конечно, стал действительно сюрпризом.       Он всё же просто пацан? Как и я, да?

***

      Максим лежал на кровати, в тысячный раз воспроизводя момент, как Лёша притянул его. Сам. А потом сказал…       Багрянцев приложил ладони к щекам, сейчас он как никогда соответствует своей фамилии.       За поцелуй? Я готов его простить уже только за этот вечер.       Мысли съехали на события первой половины дня. Улыбка пропала. Влад, чёртов Барс. Максим перевернулся в подушку и вдохнул поглубже. Под слоем кондиционера с лавандой просачивался арбуз. Эта хрень въелась дальше наволочки. Багрянцев устало перевернулся и уставился в потолок. В тринадцать он не поленился, потратил целую неделю и вручную воссоздал там звёздное небо. Расставил светящиеся точки точно так, как их видно в Питере, едва заметной флуоресцентной краской.       В первый день дома, после того как они с мамой провели весь вечер, ему ничего не снилось. Она в тот день старалась и правда почти не выпадала: следила за температурой, комментировала фильм. А вот на вторые сутки пришли кошмары. В них Влад Степанов держал его за голову. Заставляя сосать ему. Макс не плакал. Когда тот вчера пришёл и чуть не задушил его — тоже не плакал. Даже сегодня. Казалось, он разучился это делать. Но сейчас…       Он соврал Лëше. Это можно считать предательством? Но он же терпел всё… Ради него. Не ради себя. Какая-то смутная вина уже начинала душить.       Поднял руку к шее.       Даже когда Барса нет рядом, он умудрялся перекрыть кислород. Глаза начало жечь.       — Как же я тебя ненавижу…       Телефон завибрировал. Открыв уведомления, он увидел сообщение: ____________________________ Лёша: Я чесн в ахере. Рэп?! МАКСИМ РЭП?! ____________________________       Улыбка сама собой растянула губы. Кашлянув, Максим проморгался. _______________________________ Лёша: Чтоб ты знал… я ненавижу рэп:D Лёша: Но… этот вроде ничё. Я погуглил, там какие-то отсылки? _______________________________       Ну и хрен с ним. Лёша тоже не без греха. Квиты. ________________________________ Максим: Луперкаль мне нравится. Его рэп такой, ммм, он как поэт эпохи упадка. Пишет про серые города, застрявшие в вечной зиме… Максим: В Искитосе как-то особенно остро чувствуется, знаешь ли) Лёша: ничё не знаю) Лёша: It blew my mind… ________________________________       Максим позорно начал гуглить перевод, ибо знал только it и mind…

***

      Утром Багрянцев сходил в поликлинику, где старательно кашлял и хрипел. Врачиха, не прекращавшая говорить с медсестрой ни на минуту, отодвинула ему воротник, чтобы прощупать лимфоузлы. На секунду её руки замерли.       У Максима тоже замерло. Сердце.       Она посмотрела ему в глаза, моргнула и продолжила говорить:       — …Ой, и не говори с этим «Электронным регионом» мы все в дурдоме окажемся. Люда, по Багрянцеву пиши: продлеваем до понедельника, — она мазнула взглядом по лицу Максима. — В понедельник приходи с утра за справкой. Только брать в тридцать четвёртом кабинете, а не у нас.       Она отвернулась к медсестре, одëрнув руки, и быстро попшикала на них из дозатора на столе. От запаха спирта Максим скривил нос.       Люда отозвалась, сидя за столом рядом:       — Когда нам принтер починят, прости Господи. Дебилизм устроили: три базы данных, ни одна с другой не синхронизируется, а виноваты мы!       Врачиха посмотрела на всё ещё стоящего столбом Максима.       — Ты ещё здесь? Свободен. В понедельник без опозданий. Следующий!       От крика Макс вздрогнул и быстро улизнул в коридор. Это было страшно. На секунду в голове образовался чистый лист. Если бы она спросила — это была бы катастрофа.       Получив законный больничный, он не мог расслабиться. Каждую минуту он боялся прихода Влада, но его не было. Лёша писал, что тот снова ходит в школу на один-два урока. Но к нему не подходит.       Макс размышлял, что это всё значит. Может, успокоился? Понял, что ничего не сможет получить с Максима. А унижать надоело? Сомнительно, конечно, но что в его примитивных извилинах — загадка. Он был готов лёгкой рукой вычеркнуть все воспоминания о Владе — вот вообще всё. Если надо — даже извиниться, гордость переживёт. Лишь бы только тот никогда больше не подходил.       С Лëшей за эти пять дней они успели обсудить уже и фильмы, и книги. Но в гости тот не приходил, похоже, Макс его напугал своим флиртом. До сих пор топил стыд, Ромео, блин. Но они чатились в ВК постоянно. Максиму казалось, что он деградировал, и не от того, что начал смотреть «Клик-клак», чтоб обсуждать с Лëшей, а от того, что каждый раз от подката в переписке казался себе дебилом. Но Лёша… что-то типа флиртовал в ответ.       Телефон завибрировал. Максим шмыгнул носом и посильнее натянул шапку. Лëшину…       Было утро понедельника, он только что забрал справку из поликлиники. В школу всё же пора возвращаться. Утро третьего декабря выдалось на редкость морозным. Макс вытащил телефон. От увиденного он искренне рассмеялся.       Лёша прислал вырезанное криво в фотошопе лицо Влада. Сверху была подпись «Барс», под его рожей: «(кродеться)».       — Чё ржём, Сима.       Багрянцев чуть не выронил телефон, блокируя его. В трёх метрах от него на остановке стоял и курил Влад, мать твою, Степанов.       Вспомни говно, вот и оно…       Влад был одет неожиданно в чёрную куртку и даже шапку на уши натянул. В минус двадцать пять и Степанов не готов в бомбере рассекать. Он смотрел на Максима, лениво туша бычок о кроссы. А затем свистнул и небрежно подозвал его рукой. Как собаку.       Стиснув зубы, Максим сунул телефон в карман и подошёл ближе.