Багряные озёра. Мальчики не плачут

      Лёша лениво смотрел в окно, пока классуха вдохновенно вещала о каком-то очередном шедевре русской литературы. Сегодня Макс выписывается. Завтра он придёт в школу. Придётся быть осторожными. Как минимум анимешница эта всё же знает, что Багрянцев гей, свита Влада тоже в курсе правды. Его ложь, придуманную на коленке, приняли только потому, что это он сказал — есть плюсы в статусе лидера класса.       Да, я в классе MVP. Степанов никогда не был лидером, скорее неизбежным злом.       Лёша вздохнул.       Барс всегда в школе набегами. В основном в начале месяца ходит почти на все занятия, а под конец начинает прогуливать. Почему так, Озёрцеву особо не приходилось задумываться, но теперь это вопрос «жизни и смерти». Декабрь начался, Влад будет в школе. И, несмотря на слова Максона, никак не верилось, что тот легко отвалит. Лёша слишком хорошо знал — Барсу в школе безумно скучно. Он будет искать себе развлекухи.       Озёрцев перевёл взгляд с окна на класс. Глаза упëрлись в каре Стеши. Мысли тут же начали троить.       Я же люблю её, нет?       Но в последнее время в голове только Макс. Они в чём-то похожи, если в принципе пытаться сравнивать парня и девушку. Стеша тоже русая, но волосы чуть темнее, глаза не такие яркие, губы тоньше. Губы…       Блять, эти губы — это какой-то пиздец.       Лёша словил на них гиперфикс или как это вообще называется. От мысли, что у Багрянцева член между ног, возбуждение пропадало мгновенно, сменяясь брезгливым ужасом. Но стоило подумать о губах… как его клинило наглухо. Он, как последний извращенец, нюхал футболку, пытаясь поймать то ощущение — как Макс нависал над ним. И только от фантазии об этом у него вставало. Лёша представлял, что коснулся бы, не оттолкнул. Вцепился пальцами в талию и… и хер знает, чё бы сделал дальше. Внутри немело, каждый вдох оседал на языке разрядами, сшибал любые моральные запреты. Мягкий, горячий язык Максима коснулся бы его… Он… блять, да! Он подрочил. Представляя, как Максим целует его. Как…       «Хочешь… нормально».       Как опускается ниже…       Ткань джинсов начала натягиваться. Лёша одëрнул свитшот, зажмуриваясь. Внизу пульсировало от притока крови.       Пиздец, лишь бы не к доске.       Озёрцев незаметно огляделся — никто на него не смотрел. Пытаясь медленно дышать, он отгонял картинки, которые теперь атаковали, стоило наткнуться взглядом на футболку или словить случайный прилив крови.       Но прогнать Макса из головы — задача impossible. Он, как вирусняк, заражал каждую мысль, вызывая сплошные баги, лаги у тела и мозга.       Прозвенел звонок.       Лёша быстро скинул все вещи в рюкзак и пошёл к выходу.       Сергеевна осуждающе смотрела, как никто, кроме Свирцовой, не открыл дневник. Алёна без энтузиазма сфоткала дз с доски.       — Завтра классный час, не вздумайте уйти после уроков! — лишь напомнила классуха.       Озёрцев же под взглядом Серёги и Костяна вышел из кабинета. Эти пидоры без Барса вели себя как обычные пацаны — залипали в Инсте или Ютубе, обсуждали катки в КС. Потому что и были обычными. Лёха с ними с первого класса за одной партой сидел, мяч и шайбу на коробках гонял и вообще друзья были. А чё в итоге?       Бесит. Уроды.       На секунду он сбился с шага.       Я был одним из них…       Но не как они. Я же не такой?       Он не наслаждался травлей, не бил Макса и… Он ведь встал на его сторону.       Озёрцев не считал себя геем или би, даже после того, как регулярно начал представлять, как снова кончает Максу в рот. Воспоминания об этом ощущении не отпускали. Как такое вообще можно забыть? Сделать вид, что ничего не произошло. Он просто…       В него врезалась Лиза из одиннадцатого, выбивая из мыслей.       — Глаза разуй.       — Широкая, что ли?       Он фыркнул, обходя эту нефоршу по широкой дуге. Лиза в худи AC/DC показала фак с длиннющим чёрным ногтем вниз. Не вверх, а вниз, выставив ещё и большой палец. Получилась буква «Г». Губа с колечком презрительно скривилась.       Он на это лишь фыркнул, показывая обычный фак в ответ. Хернёй заниматься с этими условными-знаками-факами Озёрцев не собирался.       Если так подумать, в школе фриков хватает. Эта вот — в ту же категорию, что и Соколова-анимешница. Яркая, «нетакаякаквсе». Бесит. Он не мог сказать почему.       Озёрцев наконец спустился на первый. Надел свой глянцевый пуховик и пошёл в сторону дома. Сегодня ещё лёгкая атлетика.       Он проверил телефон. Сообщений от Макса после мема не было. Лёша закусил губу. _____________________________ Лёша: это… было не смешно, да? _____________________________       Напечатал, осознавая, что для Максима, возможно, такие приколы неприятны. Влад для него явно не повод для шуток.       Вот я дебил…       Похрустывая снегом, Озёрцев шёл меж серых панелек. Мороз лизал щёки, сегодня было по-настоящему холодно.       Искитим маленький, за два часа зимой можно пройти его целиком от края до края. Такой маленький, что если ты хоть немного социальный, то тебя знает каждый. От дворника у падиков до мамы этой самой Лизы из одиннадцатого. И не потому что как-то дружите, а потому что мама в Администрации и батя с бизнесом в Новосибе в таком Зажопинске, как Искитим, — это круче любого Айфона, Аймака и любого стритвира.       Он тогда ляпнул эту глупость про «Дай влюбиться», когда увидел беспросветную печаль на лице у Макса. Он стыдился за свою мать? За то, что он другой? Лёша не смог на это смотреть. Багрянцев был парнем с сильным характером, а ещё, оказывается, таким глубоким, глубже, чем затопленный карьер в Ложке, куда они с Серëгой втихушку ходили купаться летом, а их гоняли местные мужики-рыбаки. Мать бы узнала — придушила. А вот батя… Наверное, похвалил. Но это не точно.       Багрянцев был интересным. И он считал себя хуже из-за какой-то ерунды… Что родители не богатые? В Искитиме мало кто может сравниться с Озëрцевыми в достатке в принципе, а то, что мать на заводе, заебанная, — это вообще правда каждого второго тут. Максим — тот, кто показал Лëше, что его можно любить без брендов. Как он может грустить из-за таких глупостей?       Лёша забежал в квартиру, быстро достал спортивную сумку, скидывая вещи для тренировки. Проверил телефон — Макс не отвечал.       Надо зайти к нему. После тех подкатов было страшновато. Пусть Лëшу штырило от каждого лишнего касания, пусть желание в глазах напротив затягивало с головой — он не мог переступить черту. Ему надо время встроить это в свою прошивку. И… Хотелось действительно понять его целиком, чтобы… Ну… Не только в губах дело было. Он подсел на это восхищение, на то, как Макс разбирал его по кускам. Даже «сталкерство» не пугало, а лишь ещё больше трепало сердце.       Глаза упëрлись в край футболки под подушкой. Он вытащил её, провёл пальцем по вороту, ощупывая рельеф складок. Нос уткнулся в ткань. Ментол и кондиционер. Но Лёша теперь знал, как пахнет Макс. В его квартире он вдыхал с шеи запах яблочного геля для душа.       Подошёл к столу и достал скетчбук. Лёша давно просмотрел все рисунки. Прикладывал свою руку к нарисованной. Детализация немного пугала — это была его рука, а не чья-то.       Озёрцев не готов признать, что би, но готов признать: один-единственный парень не может ни на секунду покинуть голову. Мнение этого тихого одноклассника стало важнее мнения любого из класса, школы, пацанов с тренировок. Лёша хотел быть тем, кем его видит Максим. Очень… хотел.

***

_______________________________ Ашур: Слышь Барс. Надо в Линёво на заочку до выходных новый тираж пронести Ашур: раскидать по читателям. Партия хорошая пришла плотная. Решил кому поручишь из своих? Ашур: Сам туда лицом не вздумай лезть. Мне стуканули что ты там уже примелькался на кафедре Влад: Да не сцы ты 👌 всё ровно. Нашёл уже человека под это дело. Домашний, новенький. Чистенький, на вид вообще хуй кто заподозрит, ботан обычный. На него никто даже не падумает. Ашур: Новенькие любят косячить Барс. А я очень не люблю косяки ты знаешь. Если учебники потеряются или этот твой домашний стопарнётся ты лично отвечать будешь передо мной. Головой. Влад: Да бля Ашур я за него ручаюсь. Он у меня шёлковый Влад: сделает всё как надо и пикнуть не посмеет. ______________________________       Влад сунул тэху в карман. Пора навестить Симу, а то в последние дни было не до него. Дерьмо шло со всех щелей: приходилось решать проблемы у Рябцевых, таскаться на стрелку к старшим — чисто для весу. Там он заебался стоять и харкать в снег, пока те лясы точат. Ему было так похую́, кто на чьей территории опять накосяпурил, — стоять холодно же, пиздец! Лучше бы махач устроили, а не вот это вот всё. Ну хоть вечерком и морозило почти под минус тридцатку, воспоминания о Симе на коленях грели не хуже стопки вискаря Озёрцевых. Тот считал себя умным, книжками обложился, буквами на зеркале наблевал.       И этот интеллигентишка целовал ему руки.       Влад подкурил сигарету.       «Насмешливый покой незыблемой лазури». Вот же ЧСВшник. Про глаза свои синюшные писал.       И эта лазурь смотрела наконец-то правильно. Да, Багрянцеву идёт стоять на коленях. Это было гениально. Если бы он его заставил отсосать, тому ещё понравилось бы. Петух же. А так этот умник понял — Влад нихуя не тупой. Он выжмет из этого пидора всё, что можно.       И, может, даже то, что нельзя.       Он стоял в ожидании грëбаного пазика и уже думал пойти пëхом, как увидел его. Сима шёл в шапке Лёхи и звонко смеялся.       Как он, блять, ржёт? После толчков, после того, как слюнявил портак. Не размазывает сопли по еблету?       Кулак сжался сам собой.       Он же наверняка смеётся своему Лёхе.       Бычок полетел в сторону.       — Чё ржём, Сима?       Влад призывно свистнул. Как псине.       Иди сюда, сучка.

***

      Багрянцев подошёл ближе, хмуро глядя на Степанова. Тут, надсадно воя мотором, подъехал пазик. С шипением и грохотом сложилась дверца.       Влад резко сократил дистанцию, закинул руку на плечо, прижимая к себе. От неожиданности Максим чуть не запутался в ногах. Попытался дëрнуться.       — Тише, Сима. Двигай давай, дело для тебя есть.       — Опять рисовать? — буркнул Макс. Влад наконец-то отлип, пропуская вперёд, и Багрянцев запрыгнул на обледенелую ступеньку пазика. — У меня нет на проезд.       — Не сцы, я заплачу.       Джентльмен нашёлся.       Макс скептично посмотрел на него и прошмыгнул мимо кондуктора на сидушку у окна. Народу в салоне почти не было — время половина одиннадцатого. Они сели на самое первое сиденье, сразу за невысокой перегородкой, отделявшей кабину водителя. Влад, рывком подтянувшись за поручень, упал рядом. Колени в стороны, рука по-хозяйски легла на спинку, отчего Максим выпрямился как палка, избегая прикосновения.       Кондукторша недовольно посмотрела на них. Грузная тётка явно не хотела вставать с пригретого места. Прямо за спиной Влада, на ровной площадке моторного отсека у перегородки, было обустроено рабочее место: стояла коробка, в которой высились аккуратные столбики монет, лежали рулончики с тонкими прямоугольными билетиками.       Влад высунул кулак из кармана и со звоном ссыпал мелочь прямо туда, на фанерную плоскость рядом с рулонами. Тётка смахнула монетки в ладонь, пересчитывая.       — Ещё тринадцать рублей.       — Сколько есть, — Влад на удивление обаятельно улыбнулся. — Вы ж нас не выгоните, нам через две выходить. Давайте по-людски как-то, ну?       С индифферентным выражением лица она снова начала перебирать мелочь, быстро фасуя по столбикам.       Максим исподлобья смотрел на Влада. Вот ведь актёр. Куда он его везёт и что ему нужно?       — Чё вылупился, соскучился? — в голосе Степанова слышалась игривая издевка.       — Куда ты меня тащишь?       — Тон смени. У тебя сегодня богатая «кулютурная» программа. Ты ж любишь культуру.       Он неприятно ткнул локтем под ребро, на что Максим лишь поджал губы. Смотря в эти ехидны напротив, очень хотелось в рожу плюнуть — уж больно пристально глядел Барс, криво ухмыляясь.       Пазик вильнул на колее. Максим качнулся — спина коснулась чужого предплечья. Его передëрнуло — как током прошибло. Влад на это лишь выше поднял уголок губ.       Громыхнула дверь пазика, складываясь гармошкой. Влад натянул щёку языком и хлопнул Багрянцева по плечу:       — После дам.       Макс сверкнул глазами, раздражённо фыркнул и резко поднялся первым. За два шага преодолел проход и спрыгнул со ступеней.       Из нас двоих настоящий пидор — это ты.       В кармане завибрировал телефон. Наверняка это Лёша, но сейчас было бы плохой идеей проверять сообщения. Максим огляделся. Остановка «Комсомольская». Вокруг тянулись приземистые серые здания, утопающие в грязных, припорошенных золой сугробах. Редкие прохожие укутывались в шарфы по самый нос, прячась от злого ветра. Город в одиннадцать утра казался вымершим, замороженным заживо.       Макс нервно ковырял акриловые контуры на чехле телефона в кармане, внешне пытаясь сохранить спокойствие. Непредсказуемость Влада начинала действительно пугать.       — Шевели педалями, — Влад толкнул его плечом, идя вперед.       Выпустив облако пара, Макс двинулся за ним. Очень быстро они дошли до… Участка полиции? Типичное казённое здание за мрачной металлической оградой, над входом — облезлый триколор.       — Чистосердечное пришёл писать? — едко спросил Багрянцев.       В душе же отчего-то струхнул. Это было слишком странно.       Влад весело хохотнул:       — Ну ты уж вслух-то не мечтай, Сима. Тут тебе не Газпром. Только контора «Пиздюляндия».       Макс закатил глаза. Юморист нашёлся.       Багрянцев остановился у железной ограды.       — У меня тут свои тëрки, Сима. Сиди здесь, хвост прижми. Я ненадолго. И готовься к выходу в люди.       Макс намертво вцепился одной рукой в ледяную металлическую трубу забора, второй — в шарф. Дыхание перехватило.       Что. Он. Имеет. В виду.       Барс отошёл на пару шагов. Бросил через плечо.       — Сбежишь — видос отцу Ромашки прилетит.       Макс выпрямился, стиснув зубы, и до боли впился ногтями в ладони.       Вот же сука.

***

      Наталья Михайловна стояла у окна своего кабинета на втором этаже отдела. На улице вовсю давил сибирский декабрь, выбеливший унылые пятиэтажки и растрескавшийся асфальт.       Женщина затянулась тонкой сигаретой, выдыхая дым в форточку, и поморщилась. На плечах форменной рубашки лежали капитанские звёзды, а внизу, на рабочем столе, ждала гора рапортов. В её тридцать два этот отдел давно стал вторым домом, причём довольно паршивым.       Взгляд зацепился за фигуры у ворот. У облезлого ограждения, переминаясь с ноги на ногу от холода, стоял мальчишка. На фоне полицейских уазиков он смотрелся инородно — чистенькая обычная куртка, дурацкий длинный шарф, натянутый до самого носа, русая чёлка торчит из-под шапки. Домашний, сразу видно. Книжный мальчик, который маму слушается и вовремя дома бывает. А вот его спутник был знакомым клиентом. Развернувшись от парня, к зданию широким уверенным шагом пёр второй. Капитан Корнеева прищурилась, узнавая эту характерную, волчью походку от плеча.       Степанов. Барс.       Влад притормозил и чё-то коротко бросил русому — резко, на ходу, даже не оборачиваясь. Чистенький шмыгнул носом, поправил шарфик и остался стоять у ворот, вжав голову в куртку. Влад уверенно двинулся к дежурке.       Наталья Михайловна отошла от окна, воткнула бычок в баночку из-под детского пюре и села за стол. Картинка в голове не укладывалась. Степанов и этот домашний? Странная, максимально гнилая компания для шпаны с малолетки. Капитан слишком хорошо знала, как устроена жизнь на её участке: такие, как Влад, с «чистенькими» не дружат. Они их либо грабят сразу или на счётчик ставят, либо ломают ради прикола.       В дверь коротко, трижды стукнули.       — Заходи, Степанов, — громко бросила она, не поднимая глаз от монитора.       Влад зашёл тихо, без лишнего шороха, как умеют только те, кто прошёл через режимные коридоры. Вся его уличная наглость, про которую регулярно строчила доклады завуч из школы, здесь испарялась. Подросток замер у входа: плечи опущены, руки глубоко в карманах куртки, взгляд пустой, направлен ровно в пол перед собой — включил режим маскировки. Лагерный волчонок.       Наталья Михайловна откинулась на спинку обшарпанного кресла, лениво оглядывая его фигуру. Влад был парнем видным — крепкий, породистый, мозги на месте, хоть и варили исключительно в криминальную сторону. Ей он, если честно, даже нравился. Сирота при живом отце, из общаги, а умудряется не просто на плаву держаться, но ещё и детей Рябцева подкармливать — опека докладывала, что Барс туда регулярно сумки с продуктами таскает. Не конченый, значит. Есть внутри стержень. Но характер — волчий, сожрёт и не поморщится.       — Ну, колись, Барс, — она усмехнулась, но глаза оставались цепкими. — Чё хмурый такой? Опять с пацанами у котельной трёшься? Соседи твои по крылу из общаги божились, что у вас во дворе шпеком за версту несёт. И отец твой опять в коридоре невменяемый валялся, комендант полицию вызвать грозилась. Мне надо наведаться не по графику?       — Наталья Михайловна, соседям чудится, — голос Влада прозвучал ровно, с идеально контролируемой вежливостью. — Я в школе был, потом на турниках. Дома прибираюсь. Отец отдыхает просто, работает много. Сами проверьте.       — Проверю, не сомневайся, — она кивнула на окно за своей спиной. — А у ворот тебя кто караулит? Это что за Ромео в шарфике? Чего от ребёнка хочешь, Степанов? Уже на бабки поставил? Смотри у меня, если на него от родителей заявление прилетит — я тебя лично обратно на этап отправлю. Мне твои художества в предновогодние отчёты вообще не упёрлись.       Влад даже лицом не повёл, только челюсть едва заметно напряглась под кожей.       — Одноклассник это, Наталья Михайловна, — Влад говорил складно, но она в полиции или где? — По учёбе помогает. Анна Сергеевна хвосты заставила закрывать, вот он мне тетрадки принёс.       Капитан Корнеева хмыкнула, смерив его долгим, циничным взглядом взрослой бабы. «По учёбе», ну надо же. Сказки для первокурсниц педа пусть оставляет. Она-то прекрасно понимала, что у этих волчат свои мутки, скрытые от глаз взрослых. Но копать глубже Наталья Михайловна не собиралась. Зачем? Официальных жалоб нет, заявлений от родителей русого — тоже. В Искитиме полгорода в таком говне варится, если за каждым бегать и за руку ловить — в отделе ночевать придётся. Взгляд упал на банку из-под пюре.       А у неё свои волчата есть, и они мать дома не видят.       Пока Степанов не устраивает поножовщину на её участке, не светится с весом и хоть как-то держит в узде своего алкаша-отца, чтобы тот общую кухню в общаге не спалил, — пусть делает что хочет. Меньше копаешь — чище статистика района.       — По учёбе… Ну-ну. Ломоносов искитимский, — она пододвинула к нему раскрытую учётную карточку. — Ладно, Степанов. Руку из кармана доставай, расписывайся вот здесь и вот здесь. За профилактическую беседу о поведении в зимний период и по классике ежемесячная.       Влад медленно вытащил правую ладонь. На костяшках синели кривые, уродливые буквы «В Л А Д». Наталья Михайловна мазнула по ним безразличным взглядом — на этой работе она и не такие портаки видела. Парень быстро, размашисто чиркнул ручкой и тут же спрятал руку обратно в карман пуховика.       — Свободен, — Корнеева уже уткнулась в монитор, вычёркивая его фамилию из списка на сегодня. — Из города не выезжать. В десять вечера чтоб дома был, лично проверю на неделе. Мальчику у ворот шарф не оборви, а то точно под следствие пойдёшь. И, Степанов, если прыгнешь за границу пропусков в школе — попадёшь на комиссию.       — До свидания, Наталья Михайловна.       Влад развернулся и тихо вышел, аккуратно прикрыв дверь.       Капитан полиции Корнеева проводила его взглядом, вздохнула и снова посмотрела в окно. Через полминуты Влад показался на крыльце отдела. Спустился по щербатым ступеням, на ходу доставая сигарету. Чинно стоявшая у ворот русая дворняга тут же отлепилась от забора и сделала шаг к нему. Влад чё-то резко гаркнул, обдав парня сигаретным дымом прямо в лицо, но тот даже не подумал уйти — только упрямо вскинул голову, глядя на Барса.       Наталья покачала головой. Странная у них динамика. Но, в конце концов, это не её дело, пока все живы. Отметился, и ладно. Всё, что от него требуется, — приходить каждый месяц и не отсвечивать. Она повернулась к компьютеру и углубилась в ведомственные таблицы, напрочь забыв про обоих подростков.

***

      Влад сплюнул под ноги, на серый, припорошенный угольной пылью снег, и посильнее толкнул Максима в спину. Ботан споткнулся, но удержался на ногах, уставившись на ржавые ворота гаража. Шапка на нём сидела нелепо, нос покраснел — чистый воробушек, которого выставили на мороз. У Влада на лицо так и лезла какая-то глупая ухмылка. Контроль над этим придурком приятно грел где-то в районе солнечного сплетения.       Он с грохотом рванул на себя калитку, впуская в гараж столб морозного воздуха. Изнутри же потянуло запахом бензина, сигаретного дыма и машинного масла.       — Чё, бля, опять хуйнёй маетесь? — вместо приветствия крикнул Влад, вваливаясь внутрь как хозяин.       Внутри было шумно. Бледный и Цыган, измазанные в мазуте, шаманили над раскиданным движком старой «девятки». Инструменты звякали, Цыган материл заклинившую гайку. В углу, на продавленном автомобильном сиденье от Волгаша, сидели Дюша и Косой. Дюша держал в руках обычный прозрачный фасовочный пакет, маленький такой, в каких мамы бутерброды в школу складывают. На дне тускло плескался бензин. Оба уже знатно напыхались, глаза лоснящиеся, тупые, ржали с какой-то своей херни.       — О, Барс припёрся, — гнусаво протянул Косой, пряча свой пакет за спину.       Влад поморщился. Торчать на парах бензина — это уже какой-то край отсталости. Он снова повернулся к замершему у порога Максиму и бесцеремонно пихнул его между лопаток, выталкивая на середину гаража, под тусклый свет подвешенной на проводе лампочки.       — Знакомьтесь, пацаны. Это Сима, — Влад ухмыльнулся, затыкая большие пальцы за край штанов. — Моя новая шавка. Жизни учить можно, если чё не так делает, но по мелочи. Руками его не трогать, это только мне можно. Поняли?       Пацаны притихли, разглядывая новенького. Бледный молча разогнулся, вытирая лоб грязным рукавом спецовки, и окинул Макса тяжёлым, пристальным взглядом с ног до головы, словно оценивал товар или покойника. Цыган, блеснув глазами из-под чёрной чëлки, вытер рукавом рот и ухмыльнулся. Понятно — сразу срисовал, что Сима парень чистенький, домашний, из совсем другого мира, и в этих гаражах, по хорошему, ему делать нечего.       Максим даже не шелохнулся под этими взглядами, только челюсти сжал так, что желваки заходили. Влад почувствовал чужой протест кожей, и это его только торкало. Он шагнул ближе, по-хозяйски закинул руку Максу на плечо, притискивая к своему боку, ломая всякие границы. Сима попытался дёрнуться, но Влад зажал плотнее, пальцами свободной руки бесцеремонно сбил с его головы шапку, взъерошил отросшие волосы и снова натянул её обратно, на самые глаза.       — Дюша, в четверг ты с ним едешь в Линёво, — отрезал Влад, переводя взгляд на обдолбанного приятеля.       Дюша от неожиданности чуть пакет не выронил, тупо уставившись на Влада. Смысл слов доходил до его бензиновой головы со скрипом, но когда дошёл — тот аж подскочил.       — Чё?! Барс, ты гонишь? Нахрена мне этот пассажир? Он же, блять, ни хера не знает! — Дюша ткнул пальцем в сторону Максима. — Трястись там будет так, что нас срисуют с ходу на первой же точке! Нам косяки от Ашура нужны, что ли?       — Да вообще, — подал голос Косой, солидарно кивая Дюше и кривя рот. Его левый, слегка косивший глаз презрительно скользил по Багрянцеву. — Чушпан какой-то мамин. Нахуй он нам сдался на деле? Обгадится при первой ментовской будке.       — Завалите хлебала, оба, — спокойно отбрил Влад.       Он похлопал Максима по плечу, сжал его, демонстрируя пацанам, кто здесь дрессировщик, а кто зверь. Сима стоял ровно, но Влад подкоркой чувствовал, как тот сжимается внутри от каждого его касания. Отдельно грел душу вид, как этот умник, который строил из себя невесть что, сейчас молча глотает унижение перед гаражным «сбродом». Или как он их там называет?       — Не переживай, Дюша, — Влад приобнял Макса крепче, издевательски проведя рукой до локтя. — Смотри на него. Он и книжки созданы друг для друга. Менты на таких даже не смотрят. Пройдёт как святой. Так что следишь чтоб всё было ровно.       Максим молчал, глядя в грязный пол.       — Значит, расклад такой: я ему всё разложу, в четверг посажу вас на маршрутку. Ты за ним смотришь, не даёшь затупить.       — А ты так уверен, что я на это подпишусь? — промяукали под боком.       Степанов замер. Он почти пригрелся в этой позе. Медленно повернул голову. Голубые глазищи смотрели зло и решительно.       — Да, — выдохнул Влад в лицо. — Пойдëм-ка затрём, я тебе распишу почему.       Он развернулся, не разрывая «объятий», вынуждая следовать за собой. Вытолкнул Багрянцева из дверей гаража, не обращая внимания, что Сима чуть со снегом не поцеловался. Спокойно вышел сам, перехватил одноклассника за шарф и впечатал в металл гаража.       — Для такого умника до тебя слишком долго доходит. Объясняю популярно. У тебя нет выбора, Сима. И вот почему.       Влад отшагнул, достал из кармана Zippo, машинально крутанул пару раз и подкурил сигарету.       — Видео у меня. То, что ты свою «пидорскую мечту» подставить не можешь, мы выяснили. Но если вдруг ты выберешь свое очко, а не его, вот тебе ещё тема на подумать.       Он затянулся, выдыхая в лицо. Чмоня закрыл свой носик ладонью. Влад лишь усмехнулся и серьёзно посмотрел на него:       — Твоя мать знает, что у неё сын петух? Если все поймут, что это не шуточки, мы же в Искитосе, Сима. Все соседи, все родители в классе, вообще все её с говном смешают.       Он увидел, как забегали глаза. Льдины в них пошли красными трещинами. Влад облизнул губу и сплюнул на землю. Максим опустил взгляд в пол. Едва заметно дрожала нижняя губа. Барс затушил сигарету о стену гаража прямо рядом с ухом. Нависая.       — Ты пошутил надо мной, Сима, а я не шучу. Если захочу, ты будешь вылизывать мне кроссы, ходить за бухлом. А если продолжишь выебываться… — он наклонился к уху. Нос забил яблочный шампунь домашнего мальчика, — …то смогу и твоим пидорским наклонностям применение найти. Мужики после откидки с зоны иногда скучают по порядкам. У нас таких пол-общаги. Познакомить?       Влад чуть отстранился. Глаза напротив покрасневшие, сухие. Сима только моргал часто и дышал прерывисто. Влажный пар его дыхания щекотал Владу лицо.       — Я ничего не умею, — осипло, тихо произнес Максим.       — Я научу, — так же тихо ответил Влад, на секунду замирая от этого слома.       Он получил его. Это согласие.       — Подрулю ближе к делу, когда всё утвердим. В ВК чиркану весточку. А теперь вали домой, Сима. В школе чтоб не дышал в мою сторону. И… — он отстранился, но не разрывал давления взглядом. — Не смей кому-то рассказать. Мне поебать, чё там у вас за голубятня теперь с Озëрцевым, но молчи в тряпочку. Понял? Никому.       Багрянцев смотрел на него устало. Плечи опустились, губы расслабились. Он так и не заплакал.       — Понял.       Сима прошёл мимо, не поднимая глаз. И это почему-то взбесило. Влад дёрнул пачку из кармана, провожая фигуру с дурацким шарфом взглядом.       Неожиданно для самого себя он резко впечатал кулак в стенку гаража, смяв пачку сигарет. Костяшки обожгло, удар был звонким.       — Он тоже мать тронул. Не вздумай его жалеть, — прошипел в стену.       Приоткрылась дверца гаража, высунулась рожа Косого.       — Чё случилось?       — Ничего, съебись.       Тот шмыгнул носом и закрыл дверь. Влад осмотрел пачку — сиги в труху. Он развернулся и размашистым шагом двинулся до ближайшего магазина. Там стояла дочка местной продавщицы.       — Привет, Барс, — Клуша стрельнула глазами.       Тупая пизда, ещё прыщи вместо сисек, а туда же.       — Фиолетовый винстон с кнопкой, две пачки, — бросил он, пытаясь задавить раздражение и разглядывая холодос с бутылочным пивом.       — Фиолетового нет. Есть тропический микс и «блю грин» компакт с двумя кнопками, который с яблоком и ментолом, — она оперлась локтями о прилавок, смотря снизу вверх. — А паспорт есть?       Он пихнул её в лоб, фыркая. Девчонка отшатнулась.       — Слышь, я мамке твоей всё расскажу, как ты клеишься, она тебе пизды покруче меня вставит. Давай… — Он на секунду завис. Тропики? Что за извращение? — С яблоком давай.

***

      Макс запер дверь, привалился к ней спиной, ладони уперлись в холодное крашеное дерево. Колени перестали держать, и он сполз на пол.       Воздух со свистом влетел в лёгкие. Потом ещё раз. Пальцы вцепились в шапку с круглым брендом с муравьеда. Он стянул её, ткань мазнула по лицу. От шерсти пахло кардамоном, ванилью и едва заметно никотином.       Из горла вырвался рваный, сиплый звук. Он вдавил тёмную ткань в лицо, руки тряслись. Горячая влага пропитывала шерсть.       В кармане вибрировало. Непослушными пальцами он достал телефон. ________ 📞 Лёша ________       Багрянцев принял вызов, поднося телефон к уху. Второй рукой подтëр нос.       — Алё, Макс? Ты… почему не отвечаешь в ВК? — голос Лёши был обеспокоенным. — Я… перегнул с Барсом? Я… не хотел, правда. Думал, ты посмеёшься…       Максим молчал, сглатывая ком в горле и затыкая нос шапкой.       — Не молчи… пожалуйста, — тихо закончил он.       Макс боялся хоть что-то произнести вслух. Горло душил белый шарф.       — Слушай, я после трени иду домой, потом можно… зайти к тебе?       — Да, — голос вышел слишком низким.       — … — в динамике повисла пауза. — Ты… плачешь?       — Нет… — Шмыгнув в шапку, он прочистил горло. — Не выздоровел до конца, наверное. С мороза. Не… не обращай внимания.       Макс встал, скинул без рук кроссы с окоченевших ступней и расстегнул парку. Голос уже был ровным, хотя в носу хлюпало.       — Ну… Ладно. Я тогда через полчаса приду. Я кое-чего придумал, надеюсь… Ну… увидишь короче. Давай, жди.       Макс слушал эту сбивчивую речь. Сил умиляться косноязычию Озёрцева не было. Швырнув телефон на пол своей комнаты, он упëрся лбом в зеркало. Прямо в цитату, которую он написал тут почти неделю назад.       Свобода.       Он с силой стукнулся лбом о прохладную поверхность, руки стиснули края рамы. До белых пятен перед глазами хотелось опрокинуть его — так, чтобы плашмя упало и разбилось на тысячи осколков. Но он лишь упирался лбом и глубоко дышал.       — Не плачь, Максим. Всё… в порядке.       Он решает. Выбирает соглашаться. Рассказать и наказать Влада можно, но заплатив цену.       Я буду платить собой. Это… это мой выбор.       Он лёг прямо на совковый ковёр, уставившись в выбеленный потолок. Ещё светло, и питерских звёзд не было видно.       — Унижение, остракизм, бесчестье — всё это я должен обратить во благо своей душе. — Рука устало зарылась в волосы. — Какая же херня это всё.

***

      Лёша стоял возле покосившегося павильона «Ласточка». Облезлые перила на крыльце и дверь, облепленная какими-то объявлениями, доверия не вызывали. Но он всё же зашёл, поправляя лямку чехла. За спиной послушно оттягивала плечи отцовская гитара.       Аккуратно переступая через грязные лужи на полу, он подошёл к прилавку. Непроизвольно скривился от ядреного запаха скисшего пива. Женщина с фиолетовыми тенями лениво посмотрела на него, на его куртку, на чехол за спиной. Нахмурилась так, будто у него не гитара, а калаш, не меньше.       — А… э-э… есть у вас печенье… кхм, чё-нибудь с яблоком?       Она молча смотрела на него как на придурка. Разве он что-то не так сказал?       Наконец женщина моргнула:       — С джемом, на развес.       Лёша купил двести грамм. С пустыми руками идти было как-то некрасиво. Уже на выходе в него чуть не врезался какой-то мелкий пацан:       — Теть Люб, две полторашки «Трое в лодке». Папа сказал записать на него.       Лёша оглянулся на продавщицу — она так зыркнула в ответ, что он пулей вылетел из магазина, перескакивая с крыльца прямо на землю, минуя обледенелые ступени.       Уже зайдя в затхлый падик Максима, он поймал своё отражение в тёмном экране заблокированного телефона. Поправил прическу. Поймав себя на этом глупом жесте, завис прямо с рукой в вихрах. Убрав айфон в карман, он побежал на пятый этаж. Рука вдавила старую, пожелтевшую кнопку звонка — забавную совковую пластмассовую «пимпочку». За дверью уныло тренькнуло. Лёша уставился в дверной глазок, наглухо закрашенный чёрной краской снаружи.       Наконец дверь открылась.       — Привет, — сразу выпалил Лёша.       — Привет.       Максим отошёл в сторону, пропуская его. Лёша настороженно сделал шаг вперёд. Как и в прошлый раз, он протянул пакет и сел на корточки, чтобы расшнуровать кроссовки.       Макс странно молчал. Сердце сбилось с ритма.       Точно обидел его.       — Я к чаю взял там…       Скинув гитару с плеч, Озёрцев быстро разделся.       — Пойдём? — он смотрел на Максима.       Тот как будто зависал в пространстве — только спустя пару секунд поднял взгляд. Какой-то пустой.       — Да. Идём.       Он швырнул пакет на стол в кухне и двинулся к себе. У Лëши пересохло во рту, и он с трудом сглотнул.       Что не так?       В комнате было сумрачно — свет не горел, а за окном уже стемнело. С тихим щелчком Максим включил освещение у стола. Красно-синее марево вспыхнуло, отражаясь в глазах Максима.       — Это из-за мема? Или… что-то случилось? — Лёша прошёл вглубь комнаты, крепко сжимая гитарный гриф через ткань чехла.       Как же по-дурацки всё получилось…       — Нет. Дело не в этом. У меня… — Максим наконец посмотрел в глаза. — Проблемы. Но я не могу сказать. Прости…       Макс стиснул пальцы на краю столешницы.       Лёша внутренне выдохнул — это не он виноват. Раз Макс не хочет делиться, значит… Ему надо уважать его право? Да не будет же он его заставлять, в самом деле, может, с мамой посрались. Он вот со своей тоже периодически ругается. Озёрцев опустил взгляд на свою ношу.       — Я не вовремя? Блин, а я кое-что… выучил. Хотел… тебе показать, — в горле стоял ком, который он упорно сглатывал. Вся его задумка казалась теперь ужасно нелепой.       Максим неожиданно закрыл лицо руками и потёр его ладонями. Слегка улыбнувшись, он твёрдо произнёс:       — Всё нормально. Я рад, что ты здесь.       Широким шагом он дошёл до кровати и упал на неё. С кулака ударил по выключателю на стене — тёплый свет гирлянды, опутывающей сухие ветки, мягко наполнил пространство. Сев по-турецки, Макс выжидательно посмотрел на Озёрцева.       Ладно, ему же должно понравиться.       Лёша подошёл ближе и вытащил инструмент. Чёрная папина «Ibanez» с тонкой трещиной на лаке.       — Я тут кое-что погуглил в инете… И разучил пару куплетов. Только не смейся, я знаю, что пою стрёмно.       — Не буду. Обещаю, — Максим смотрел на него как-то даже слишком серьёзно.       Лёша судорожно сглотнул, чувствуя, как уши заливает жаркой краской. Петь при ком-то, кроме Стеши и родителей, было всё равно, что раздеться догола. Он уселся поудобнее. Перекинув ногу на ногу, Озёрцев прижал прохладную деку к груди, прячась за широким корпусом.       Пальцы легли на гриф, зажимая первый ля-минор. Он ударил по струнам, но аккорд криво звякнул — Лёша недожал баре на следующем переходе, на F, смазал звук, и струна противно задребезжала. Чертыхнувшись сквозь зубы, он крутанул колок, подстраивая плывущий строй, и глубоко вздохнул, заставляя себя расслабить плечи.       Вторая попытка пошла увереннее. Пальцы вспомнили простую цепочку аккордов. Гулкий бой эхом покатился по комнате. Лёша чуть наклонил голову, глядя только на гриф, чтобы не встречаться с Максом глазами, и тихо, сипловато начал:       — Убей меня, убей себя, ты не изменишь ничего       У этой сказки нет конца, ты не изменишь ничего       Накрась ресницы губной помадой, а губы лаком для волос       Ты будешь мёртвая принцесса, а я твой верный пёс       На припеве он осмелел, голос окреп, а правая рука поймала чёткий ритм, уверенно ударяя по струнам:       Давай вечером умрём весело       Поиграем в декаданс…       Лёша поднял глаза на Максима. Он так сосредоточился на том, чтобы не лажать, что сначала не обратил внимания на полное отсутствие реакции. Багрянцев сидел, уронив голову на колено, с абсолютно потерянным лицом.       — Тебе… не нравится? — Голос дрогнул, и Лёша перестал зажимать аккорды. — Гугл утверждал, что это русский декаданс…       Там даже в тексте слово такое есть. Он поэтому припев учил…       Максим проморгался, как-то грустно улыбнулся и, не поднимая головы, посмотрел в глаза:       — Очень нравится. Сыграешь ещё?       Лёша облизнул сухие губы и незаметно вытер вспотевшую ладонь о джинсы.       — Я дальше не выучил. Но могу из своего что-то… — он мысленно начал перебирать треки, которые точно сыграет без косяков, и вдруг голову прошила шальная идея: — Хотя… Как насчёт тебя?       Не давая себе времени передумать, он сократил дистанцию и забрался на кровать прямо позади Максима. Тот мгновенно запинговал, не шевелясь.       У Озëрцева затроило сердце от внезапно накрывшей близости — он запер их в объятие гитарой. Максим послушно опустил ногу, и Лёша устроил лакированный корпус ему на бёдра. Сглотнув, он положил свою ладонь поверх руки Максима, перемещая её на гриф. Запах яблок щекотал ноздри. Или это были волоски на его затылке?       Максим чуть повернулся так, что губы Лёши почти мазнули по его щеке. Багрянцев скосил на него взгляд. Пауза становилась слишком неловкой. Лёша прерывисто вздохнул и увереннее обхватил его вторую руку, лежащую на деке.       — Давай я научу тебя чему-то простенькому. Можно… — он сбился с мысли, потому что Максим вдруг расслабился, откидываясь на него всем своим весом, практически лёг головой на плечо. — На двух струнах… можно. Из «КиШа»… «Куклу колдуна», хочешь? Ну или «Кузнечика», по классике…       Тёплая спина одноклассника, соприкосновение кожи, цветной свет…       Всё это напрочь выбивало из привычного мира. То, что это парень, вообще не отменяло удушливый, лихорадочный жар, расползающийся от груди прямо к шее и щекам.       — Куклу, — прошептал Максим.       Лёше показалось, что тот тоже смущён. И это как-то успокоило.       — Ладно, — выдохнул он. Дыхание коснулось уха парня. Тот едва заметно повёл плечом, но не отстранился, наоборот — ещё плотнее, доверчиво вжался спиной в Лёшину грудь.       Озёрцев обхватил его левую ладонь, аккуратно направляя тонкие, холодные пальцы на гриф.       — Смотри… Зажимаем вторую струну на пятом ладу.       Собственный голос казался Лёше чужим и слишком сиплым. Голова кружилась. От Макса пахло яблоком так остро, что казалось — чистого кислорода в комнате больше не существует.       Он вёл пальцы Макса по металлическим порожкам ладов: пятый, потом на четвёртый… Переходим на первую струну. Ладонь в ладони. Кожа Макса была гладкой, и Лёша ловил себя на том, что вместо контроля над струной медленно поглаживает его руку большим пальцем.       — Теперь дёргай правой. Просто одним пальцем, — подсказал он, накрывая вторую руку Максима, лежащую на струнах у самой розетки деки.       Макс дёрнул струну, и та жалобно, неумело пискнула. Максим тихо хмыкнул, и этот звук вибрацией отозвался прямо в груди Лёши.       — Сильнее зажми, — Лёша надавил на его пальцы сверху, на секунду задержавшись губами у самой мочки уха — вспомнил, как Макс совсем недавно на этом же месте втянул его мочку в горячий рот. Дыхание сбилось.       Едва ощутимо, как бы случайно, он коснулся губами мягкого пушка на его виске. Сердце колотило в рёбра так бешено, что Лёша испугался: Макс точно чувствует этот стук через лопатки. Озёрцев опустил свою правую руку — с ней помощь больше не требовалась.       Они попробовали ещё раз. Мелодия выходила корявой, но Лёше было уже абсолютно поебать на «КиШа». Всё его сознание сосредоточилось на точках соприкосновения. Чужие костяшки пальцев под его ладонью. Острое плечо Макса, упирающееся в ключицу. И этот неконтролируемый жар, волной поднимающийся снизу, затапливал целиком.       В какой-то момент Максим чуть сильнее откинулся назад, устраиваясь поудобнее, и Лёша испуганно замер, вцепившись правой в покрывало. Спина одноклассника слишком плотно прижималась к нему. Кровь резко прилила к паху, паника обожгла мысли: Макс не касался самого опасного места, но одно слишком резкое движение, любой вздох — и всё, его позор станет очевидным.       Озëрцев затаил дыхание, боясь пошевелиться, левую руку Максима из своей так и не выпустил, продолжая механически переставлять его пальцы по грифу.       — Попробуешь сам? — прошептал Леша на ухо. Слишком мягко, вкрадчиво. Багрянцев вздрогнул и мелко кивнул.       Озёрцев убрал руку. Без необходимости контролировать инструмент поза стала слишком личной какой-то и странной. Он не знал, куда деть руки, пока Максим пробовал зажимать последовательные лады, стараясь не сбиваться.       Наконец, решившись, он несмело положил ладонь на чужое колено, а подбородок пристроил на плечо.       — И ты попала… К настоящему колдуну       Он загубил таких, как ты, не одну!       Словно куклой, в час ночной       Теперь он может управлять тобой!       «Сука, даже поет красиво…» — подумал Лёша, непроизвольно улыбаясь.       — У тебя красивый голос, — сказал вслух. — Эм… Ну… для пения.       Макс отстранился, забирая своё тепло — укол разочарования кольнул в груди. Он отложил гитару на кровать и повернул корпус.       Озёрцев тут же неловко отсел, теперь они просто сидели рядом.       — Спасибо, — небесная синь его глаз снова призывала сигануть Лëшу с высоты. И тот, кажется, готов поддаться. — За… То, что пришёл.       Лёша повернулся к нему, чуть наклоняясь, машинально мазнув языком по пересохшим губам.       — Я могу приходить чаще. Или… Ты ко мне? Хочешь? Отец, кстати, когда услышал, что я репетирую, заценил репертуар, — он ухмыльнулся. — У меня среда без допов, завтра глушняк. Тренировка и английский. Договоримся… на среду?       — Да… Давай… — Максим наконец улыбнулся. Тепло. Так, что внутри всё ёкнуло. Лёша мгновенно отвёл глаза и провёл рукой по волосам.       В кармане завибрировал телефон. Он тут же достал это «спасение», отвечая, не глядя на экран.       — Да, мам, я уже собираюсь. Да, сделал я домашку, ну ты на приколе или чё? — он отвечал на автомате, сам же проследил за взглядом Максима. Тот смотрел на их руки поверх покрывала. Их пальцы были совсем близко. — Я добегу, не замëрзну.       Двинув ладонь по мягкому ворсу ткани вперёд, Лёша коснулся прохладной кожи. Рука Макса дрогнула, двинулась навстречу. Очень медленно Лёша раскрыл пальцы, приглашая. Кончики пальцев одноклассника скользили между его костяшек, пуская токи и мурашки. Бережно Лёша переплёл их пальцы в замок.       — Что? — он не услышал ни единого слова матери. Та раздражённо вздохнула и ультимативно приказала быть дома через десять минут. Где бы он ни был. — Ок.       Он сбросил. Поднял глаза от переплетенных рук на Макса.       — Мне надо бежать. Маман в гневе, я забыл, что мы сегодня едем к тётке в Новосиб, — он сглотнул. Говорить было тяжело. Он не хотел уходить.       Не веди себя как дебил! Среда — это послезавтра.       Макс встал первым, потянув его за руку. Лёша тут же поднялся вслед за ним. Между ними было расстояние с ладонь. Озёрцев свободной рукой судорожно прижал его к своей груди за плечо, чувствуя предплечьем острые лопатки. Подушечкой большого пальца второй руки он продолжал поглаживать тёплую ладонь. Дышать было тяжело, он казался себе потным…       — Пиши, ок? Я хочу… больше… ну… переписываться, — сквозь немеющие губы выдавил он прямо в макушку.       — Окей… Я ещё домашку не делал. Может… сядем в дисе? Как приедешь? — голос Максима был тихим и чуть подрагивающим.       Он вдруг потёрся лбом о его грудь — прямо о принт с Ромашкой. Как Космос когда-то. Сердце защемило.       — Ага… давай.       Поцелуй его!       Он мысленно пытался заставить себя перейти барьер. Сердце начало забег. Преодолевая тяжесть в теле, он убрал руку от худого плеча и переместил её на тёплую шею. Вздох снизу ударил по натянутым нервам, как медиатор по струнам. Облизнув губы, Лёша медленно приподнял лицо Макса за подбородок. Всё вокруг стало небесно-синим. Не оставляя себе времени на сомнения, он зажмурился и прижался к перепрошившим его мир губам. Непроизвольный выдох смешался с чужим. Они замерли на мгновение, а потом Макс отпустил его руку и вцепился в Лёшины плечи так отчаянно, что тот едва не покачнулся.       Пухлые губы захватили его в плен, язык обжигала влага и напор Макса. Лёша сначала растерялся, но тут же сориентировался, углубляя поцелуй в ответ, поглаживая плечи.       Открыть глаза означало впустить реальность. Лёша не открыл. Просто целовал.       Того, кто его любит несмотря ни на что.       Несмотря на все его недостатки и комплексы. И это было правильнее, чем дурацкий вопрос, би он или нет.       В кармане настойчиво завибрировало. Лёша ещё с полминуты просто игнорировал звонок, зарываясь пальцами в мягкие русые волосы. Макс слегка оттянул зубами его нижнюю губу, заглядывая снизу вверх, — в джинсах у Лёши тут же стало тесно от этой лёгкой, болезненной стимуляции. Озёрцев резко отстранился, рвано дыша. А потом ещё раз быстро наклонился, крепко прижался к распухшим губам. Большие пальцы в последний раз погладили щёки Макса.       Лёша сглотнул, прочищая горло:       — Увидимся в школе, — выдохнул ему прямо в лицо.       Не дожидаясь ответа, развернулся и выбежал в коридор, на ходу впрыгивая в кроссы и подхватывая куртку. Одевался уже в задубевшем подъезде. На улице не сразу почувствовал пронзительного холода.       Он горел. Сгорал. Весь.       В кармане снова вибрировало.       Блять, я забыл гитару.       Сделав мысленный фейспалм, он присел и поправил шнурки.       Похер, потом заберу.       Озёрцев припустил домой с такой скоростью, с какой не бегал даже на сегодняшней тренировке. Удивительно, но силы не просто были — казалось, их стало в десять раз больше, чем утром.       Он сделал это. Поцеловал его. И это было… ахуенно.