"Тени Дендро".

      Просторный вестибюль Академии искусств, временно превращенный в штаб для кастинга Нахиды, гудел, словно растревоженный улей. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие панорамные окна, выхватывали из полумрака десятки лиц, в которых читались надежда, страх.        Аль-Хайтам остановился у входа, на мгновение зажмурившись от шума, который он так искренне презирал в повседневной жизни. Толпа его раздражала. Его высокий рост и статная фигура невольно привлекали внимание окружающих, заставляя суетливых актеров расступаться, создавая вокруг него некое подобие вакуума. Он поправил воротник своего безупречного серого пиджака, чувствуя себя здесь чужеродным элементом, логическим уравнением в комнате, заполненной абстрактными эмоциями. Сделав глубокий вдох, он направился к регистрационной стойке, где молодая девушка в очках лихорадочно сверяла списки с экраном планшета, то и дело поправляя выбивающуюся прядь волос. Она выглядела так, будто не спала последние несколько суток, организуя этот хаос.       – Здравствуйте, я бы хотел записаться на кастинг, – произнес Аль-Хайтам своим обычным, размеренным голосом, в котором не было ни капли волнения.       Девушка не сразу подняла голову, продолжая что-то быстро печатать, но, когда ее взгляд все же встретился с пронзительными зелеными глазами мужчины, ее пальцы замерли над клавиатурой. Она словно наткнулась на невидимую преграду, забыв о своей бесконечной очереди и списках. Его лицо, лишенное малейшего признака суеты, казалось высеченным из холодного мрамора, а глубина его взгляда заставляла чувствовать себя так, будто тебя разбирают на составные части. В тишине, возникшей между ними, стал отчетливо слышен шум кондиционеров. Она просто застыла.       – Так можно? – чуть улыбнулся Аль-Хайтам, едва заметно склонив голову набок, наблюдая за ее реакцией с легким научным любопытством.       – Ах, да... простите, – выдохнула она, чувствуя, как предательский румянец заливает ее щеки до самых кончиков ушей.       – Не каждый день к нам приходят такие... невероятно представительные мужчины. Ваше имя?       Аль-Хайтам коротко представился, наблюдая, как она вводит его данные, едва попадая по клавишам от внезапного смущения. Он привык к подобной реакции, хотя никогда не стремился использовать свою внешность как инструмент, считая это иррациональным преимуществом. Девушка протянула ему несколько скрепленных листов бумаги это был фрагмент сценария, который предстояло подготовить для прослушивания, и пластиковый номерок участника. Ее рука слегка дрожала, когда она передавала документы, и Аль-Хайтам вежливо кивнул, принимая их.       – Ваш выход будет примерно через сорок минут, пожалуйста, ознакомьтесь с текстом, – добавила она вслед, провожая его восхищенным взглядом. Он отошел от стойки, лавируя между группами людей, которые громко обсуждали режиссерский стиль Нахиды или репетировали реплики, активно жестикулируя. Аль-Хайтаму требовалось место, где он мог бы сосредоточиться, вникнуть в суть персонажа и понять, что именно Нахида хочет увидеть в этом Императоре. В самом дальнем углу зала, возле массивной колонны, он заметил свободный стул, стоявший в тени. Это было идеальное место, отсюда открывался обзор на весь зал, но сам он оставался почти незаметным для праздных зевак. Усевшись, он погрузился в чтение.       Текст был сложным, полным скрытых смыслов, что невольно вызвало у Хайтама уважение к автору. Он уже начал анализировать мотивацию героя, когда резкий, звонкий звук прямо над его ухом заставил его вздрогнуть и оторваться от страницы. Перед ним стоял молодой человек, который казался полной противоположностью его собственного спокойствия- пышные светлые волосы были растрепаны, а в глазах горел огонь явного возмущения.       – Это мое место! – громко заявил блондин, сложив руки на груди и вызывающе глядя на Хайтама сверху вниз. Аль-Хайтам медленно, с намеренной неспешностью перевел взгляд с листа на незваного гостя, отмечая про себя его яркую одежду и излишне эмоциональное выражение лица. Он не чувствовал ни вины, ни раздражения, лишь легкую скуку от необходимости вступать в бессмысленный спор из-за куска пластика. Его голос прозвучал максимально нейтрально, что, казалось, еще больше разозлило оппонента.       – И где здесь написано, что это именно ваше место? – спокойно спросил он, приподняв одну бровь в ожидании логического обоснования претензии.       Блондин, которого, на мгновение лишился дара речи, комично открывая и закрывая рот, словно выброшенная на берег рыба. Он явно не ожидал, что кто-то посмеет ответить ему так хладнокровно, игнорируя его очевидное право собственности на этот стул. Его щеки вспыхнули, а пальцы впились в ремень сумки так сильно, что костяшки побелели.       – Я... Я тут сидел! Я только отошел на минуту, чтобы взять себе кофе и немного прийти в себя перед прослушиванием! – наконец выпалил он.       – Ну тогда вам стоило бы отойти за кофе вместе со стулом, – Аль-Хайтам позволил себе легкую, почти незаметную усмешку, снова опуская взгляд в сценарий.       – Чтобы никто его не занял. На нем не было ни таблички "занято", ни ваших вещей. В условиях дефицита посадочных мест ваше отсутствие аннулирует ваше право на владение.       – Да как Вы... Как вы смеете издеваться?! – Кавех едва не задохнулся от возмущения, его голос сорвался на высокую ноту, привлекая внимание пары ближайших актеров.        – Это просто верх невоспитанности! А ну встали с моего стула сейчас же!       – И не подумаю, – отрезал Аль-Хайтам, даже не поднимая головы, давая понять, что дискуссия окончена.       Кавех издал нечленораздельный звук, похожий на стон отчаяния и ярости одновременно, его глаза, отливавшие красным, метали молнии, которые, впрочем, разбивались о ледяной щит спокойствия Хайтама. Поняв, что силой или логикой этого человека не сдвинуть, блондин резко развернулся, едва не задев Хайтама полой своего яркого плаща, и скрылся в гуще толпы. Аль-Хайтам проводил его коротким взглядом, отметив про себя, что такая избыточная эмоциональность наверняка помешает актеру сосредоточиться на роли императора, требующей выдержки. Он снова погрузился в мир слов и интриг.       Прошло около двадцати минут, в течение которых Хайтам успел трижды перечитать свою сцену, выстроив в голове четкий психологический портрет персонажа. Тишина в его углу была относительной, но он научился абстрагироваться от внешнего шума, пока из динамиков не раздался усиленный микрофоном женский голос, объявляющий следующего кандидата. В зале на мгновение стало тише, когда администратор вызвал очередного претендента на роль.       – Кавех, вас ждут в третьем зале! – прозвучало на весь вестибюль. И тут началось нечто невообразимое- в центре зала возникла настоящая буря, эпицентром которой был тот самый блондин, с которым Хайтам спорил из-за стула. Кавех метался между столами, лихорадочно хлопая себя по карманам, заглядывая под скамейки и даже пытаясь заглянуть в руки других конкурентов, чем вызывал волну недовольства и смешков. Его лицо выражало крайнюю степень паники, граничащую с катастрофой мирового масштаба.       – Черт, где мой листик?! – кричал он, не заботясь о том, как это выглядит со стороны.       – Я же его точно держал в руках! Куда он мог деться?! Это катастрофа, это конец моей карьеры!       Аль-Хайтам непроизвольно опустил глаза и увидел смятый листок бумаги, сиротливо лежащий возле ножки его злополучного стула, прямо там, где стоял Кавех во время их перепалки. Видимо, когда блондин в гневе разворачивался, сценарий просто выскользнул из его рук. Хайтам вздохнул, понимая, что если он не вмешается, этот шумный «экземпляр» будет продолжать свои вопли еще долго, окончательно разрушая атмосферу сосредоточенности.       Он наклонился, поднял листок, отмечая, что тот весь исчеркан пометками и восклицательными знаками, что лишний раз подтверждало хаотичную натуру владельца. Грациозно встав со стула, Аль-Хайтам направился к Кавеху, который в этот момент пытался убедить администратора, что он помнит текст наизусть, хотя по его бегающим глазам было ясно, что он не помнит даже своего имени от стресса. Хайтам бесшумно подошел со спины, возвышаясь над суетящимся актером.       – Я думаю, что ваш лист был там, где вы его и уронили, спеша за своим, видимо, очень вкусным кофе, – прошептал Аль-Хайтам, наклонившись к самому уху блондина.       Кавех подпрыгнул на месте, как ошпаренный, и громко чертыхнулся, резко разворачиваясь. Его лицо выражало целую гамму чувств- от испуга до новой вспышки ярости, когда он узнал своего обидчика. Он выхватил листок из рук Хайтама, прижимая его к груди так, словно это было величайшее сокровище, и при этом умудрился сохранить на лице выражение оскорбленного достоинства.       – А, это вы! – воскликнул он, пытаясь выровнять дыхание. – Мог бы и догадаться. Вы, наверное, один из тысячи такой — ледяной и штопорный со своими нравоучениями даже с незнакомыми людьми! Вам доставляет удовольствие смотреть на чужие страдания?       Аль-Хайтам лишь коротко фыркнул в ответ на эту тираду, не удостоив актера дальнейшими объяснениями своего поступка. Он молча развернулся и направился обратно к своему стулу, чтобы закончить подготовку в оставшиеся минуты. Ему было абсолютно все равно, что о нем думает этот эксцентричный человек, чьи эмоции явно превалировали над здравым смыслом.       Кавех остался стоять в ступоре, глядя ему в спину. Никто еще не обращался с ним так, как с пустым местом, как с досадной помехой в стройной логической схеме, или, что еще хуже, как с неразумным ребенком. Это задевало его гордость гораздо сильнее, чем если бы Хайтам на него накричал или оскорбил напрямую. Он чувствовал, как внутри закипает праведный гнев творческой личности, столкнувшейся с непробиваемой стеной рационализма.       – Это просто возмутительно! – вскинув голову и стараясь придать своему шагу максимум величия, произнес он в пустоту.       Сжав в кулаке найденный сценарий, Кавех направился в сторону прослушивания, решив во что бы то ни стало доказать, что его страсть стоит гораздо больше, чем холодный расчет этого надменного незнакомца. Он не знал, что их встреча сегодня — лишь начало долгого и сложного пути, который навсегда изменит их представления о кино, искусстве и друг о друге.       Аль-Хайтам же, вернувшись на место, открыл свою страницу текста, и на его губах снова заиграла едва заметная, загадочная улыбка.